devet

      Кажется, наконец-то. Джисон только и успевает обрадоваться, прежде чем с полом встретиться и сознание потерять. Не важно, кто из сотрудников его отправляет в больницу, куда он так хотел попасть. Важно, что он ничего не видит. В отключенном состоянии Джисону всегда снятся кошмары. Даже если это хороший сон, он обязательно станет кошмаром. И спать поэтому страшно стало. А если не кошмар, то сонный паралич обязательно, где не какой-нибудь сказочный герой приходит в связи со страной проживания, как принято считать. Старые друзья приходят, оставшиеся где-то в пространстве. И душат, душат, душат. Писк аппаратов в панику вгоняет, отчего глаза открывать не хочется абсолютно. Хан еще сильнее зажмуривает их, умоляя побыть в темноте еще немного. Может, вся жизнь с Хенджином, известность в интернете, куча поклонников, все было всего лишь сном. И сейчас он очнется в своей белой отвратительной комнате с небольшим окошком и решеткой на ней, с двумя дверьми. — Он в сознании, — после какого-то хлопка, похожего на открывающуюся дверь, раздается голос. — Пациент Хан Джисон? Вас, вроде, так назвали. Джисон не знает, радоваться ему или нет, когда слышит до боли знакомый голос. В районе локтя типичное покалывание капельницы. Однозначно сном все эти несколько лет были, только вот никакой он не пациент. Открывая медленно глаза из-за яркого света, к которому еще привыкнуть надо, Хан замечает первым делом свои руки. Это не та капельница, которую ему ставили раньше. Трещит врач о неспособности парня есть самостоятельно, и в больнице остаться надо на долгое время, и организм совсем истощен. Хан не слушает. И комната другая. — Чан-хен? — Джисон свой голос не слышит, говорит будто не сам. Видит только, как у сидящего на другом краю больничной койки врача глаза округляются. — Кто, простите? — в комнату заходит девушка из персонала, явно не знающая такого врача, да и на бейджике человека напротив другое имя написано. А Чан с открытым ртом смотрит на Джисона, все еще не до конца пришедшего в себя. И понятия не имеет, отчего этот голос знакомый слишком, а на глаза слезы наворачиваются. В помещение следом за девушкой влетает Хенджин, которого пускать отказывались, пока Джисон в себя не придет. Осторожно отодвинув девушку, он вопросительно на Хана уставляется, который с врачом с серыми волосами друг друга взглядами пилят. — Джисон? Все хорошо? — медленно подходит к нему, а только потом смотрит на того же, на кого и Хан. Отскакивает, прижимаясь к Джисону, будто приведение увидел. Теперь дар речи пропал уже у троих. — Я явно впервые вижу вас, — Чан запинается сильно, голос дрожит, — но почему у меня чувство, что я вас знаю, но не могу вспомнить? Хенджин первый срывается и других подталкивает. Прыгает на Чана, вместе с ним на пол падает вниз головой, оставляя ноги на кровати. Невнятное что-то в халат говорит. А когда парень в ответ сжимает его рубашку на спине, всхлипывает сдавленно. Пострадавший, по идее, Джисон трубки с руки убирает, тоже на пол садится и двоих парней обнимает. — Как я мог забыть, — спускает ноги на пол и стаскивает за собой Хенджина, — мне так жаль. У Чана такая же ленточка на правой руке на большом пальце, такая же потрепанная. Только поверх кольцо надето, чтобы не спадала. А татуировку за ухом волосы скрывают. Еще у него такая же дыра внутри, прожигающая и разрастающаяся. Сам не понимает, почему лечит всех людей, попадающих к нему. И каждое утром начинается со смены бинтов на левом запястье, где под ними ровными прямоугольником кожа красная; шрам остался от среза. И соулмейта у него нет, но он знает, что был. Обязан был быть. Через минут десять только отрываются друг от друга, выползают из комнаты в кафе в больнице, заказывая три малиновых лимонада. Хенджину два в качестве компенсации за моральный ущерб, третий Чану. Джисон боится, что его потащат по другим врачам, а в частности боится психотерапевтов. — Как вы вообще… я не знаю, просто как вы? Как вы встретились, как вы держитесь, как вы живете? — никто не знает, о чем говорить, когда ни у кого в голове не укладывается. Воспоминания в голову ударяют вместе со льдом из лимонада. Начать рассказ можно с чего угодно: когда Чан потерял память, когда Хенджин сбил Джисона, когда они делили кошмары на двоих, когда Джисон сдаться хотел. Или как они живут, на что ответ будет всегда один. Стоит одному из них рот открыть, говорить начать, как замолчать становится невозможно. Это же Бан Чан, их любимый хен, почти отец. Которого просто выкинули в город, дали профессию, чужое имя, чужую жизнь. Оставили только ленту на пальце, которую он сам не знает, почему не снимает. По ночам вообще не спит, ждет, когда сам от переутомления вырубится. Пачки кофе на работе хватает недели на полторы. Единственное, что от прошлого Чана осталось – его улыбка. Он еще не разучился. — Я недавно Феликса видел, — крутит трубочкой в стакане, перегоняя кубики льда. — Только сейчас понял, что это он был. На новость болезни Джисона он никак не реагирует, будто лучше него самого знает это. Собственно, так и есть, потому что Хан мучается от этого еще с тех годов, когда они вместе были. — Ему еще больше меня досталось. Я бы не хотел видеть его или кого-то в таком состоянии, но вы выглядите в порядке. Если бы Хенджин не встретил Джисона тогда, однозначно сдался бы. Без поддержки фанатов одна только его синестезия убила бы его, или ночью во время панической атаки задохнулся бы, от разрыва сердца от стресса. Мозг уже хотел воспоминания блокировать начать, чтобы парня спасти хоть от чего-то. А сознание Чана справилось с этим, не давая возможности вспоминать. Когда отключается, перед ним парень в круглых очках стоит, улыбается. Иногда на улице кажется, что он где-то рядом и тоже освещает все вокруг себя. Из-за него тоже улыбаться хотелось, дальше двигаться, будто ожидая чего-то. Не замолкая весь день, под ночь парни в бар собираются, о котором говорил Чан. До сих пор не верится, что это вообще реально. Джисон ни на секунду от его руки не отлипает, умоляя быть не частью выдуманного им мира. Удивиться надо, когда при входе в бар от громкой музыки уши закладывает, а от света в глазах рябит. И занесло же сюда кого-то из них. Только удивить нельзя уже ничем, даже тем, что они пропустили свой концерт. Сейчас это не имеет значения. Значение имеет парень с бледно-рыжей макушкой за барной стойкой, ловко разливая напитки посетителям, даже не смотря на них. Имеет значение его пустой взгляд, который можно заметить, когда он вручает коктейль Хенджину. — Ты же Феликс Ли, — пытаясь перекричать музыку, Чан отодвигает бокал от Хвана, — так? — Нет, — немного наклонившись над столом, басит парень и смотрит пьяно так, — но с Ли у меня было имя. Енбок, кажется. У него голос вообще не поменялся, может, еще глубже стал. Ему даже ответить никто не может, просто не подбирая слов. И на руках у него перчатки белые, а когда-то уложенные волосы на лицо спадают. Хенджин за шею его обхватывает, голову наклоняет, приподнимает волосы и замечает. Поверх старой татуировки набита новая. Феликс из чужих рук выкручивается, испуганно за ухо хватается. У него зрачки расширены чересчур, что радужки не видно. Луч света падает на его руки, а сквозь перчатки на пальце красная полоска просвечивается. Мимо ничьих глаз это не проходит, а Ли тоже ловит их пристальные взгляды. И не знает, почему убегает, надеясь слиться с толпой. Только вот его за запястье перехватывают. — Я охрану позову, — но движ в их сторону и без этого начинается. — Мы просто поговорим, — впервые при нем Джисон надрывно говорит, а Феликс вырываться перестает. — Вы можете просто поговорить, — Хан парня со страдальческим лицом за руку тянет, не давая сбежать. Феликс хныкает наигранно, все же сдаваясь и позволяя потащить себя к Чанбину. — Зачем? — беспомощно тянет Ли, волочась за парнем. Он не понимает, зачем, в чем смысл говорить с ним, если их все равно разделят, а шрамы по всему телу рано или поздно болеть перестанут. От одного взгляда старшего у него будто под кожей шипы прорастают, разрывая ее. Ему друзья помочь хотят, а он только отнекивается. Ему больно невыносимо, но избавляться от этого таким путем не хочется. Только не предупреждал никто, что больнее еще будет потом. — Знаю я ваши просто разговоры, — музыка будто вовремя приостанавливается, только чтобы следующий трек начался. — Не понимаю, почему, но я так запутался, что сейчас хочу только врезать каждому из вас и уйти. Джисон бы ни за что не позволил ему уйти сейчас. Не после стольких лет и всего, что было до. Хенджин бы тоже не позволил, если бы не Чан, попросивший их отпустить его. — Ты не думаешь, что ему тоже тяжело? Вообще-то, нет, не думает. Задумывается, только когда Джисон говорит об этом. У Феликса билет в один конец, в который он отправляется прямо сейчас, плетясь по коридорам за парнем. А Чанбину тоже больно, тоже еще больше с себя кожу сдирать хочется. Не сидеть со связанными руками, пытаясь спастись от самого себя. Еще больше хочется, чтобы Феликс наконец решился. — Джисон, — Ли за руку трясет его, как ребенок обиженный маленький, — пожалуйста, не сейчас. Я не выдержу. Родители Феликса добровольно согласие подписали, а он случайно увидел это. Не понимал, как реагировать, даже когда они коротко вслед ему посмотрели, а перед носом двери тяжелые захлопнулись. И навсегда. Только потом медленно осознание приходило, как связаны объявление с опытом прерывания связи соулмейтов и документы, замеченные им в родном доме. А друзьям об этом говорить не решался: то ли страшно было расстроить их, то ли думал, что они в курсе. Но не понимал, почему им так весело, если их ждет такое. После неудачной встречи с Феликсом Чан с парнями прощается, предлагая, но не обещая встретиться завтра после работы. Проветриться надо всем, а Хенджин как раз на каток предлагал сходить. Не думал, правда, что Джисон захочет сегодня и в таком состоянии. Дождавшись утра и открытия, они уверенно идут туда. Голова не забита вовсе, наоборот пусто. Джисон с первого раза на коньках шнурки завязать не может, пока Хван молча отходит за завтраком в ближайшем фуд-корте. Внезапно накатившие мысли заглушать друг друга начинают, когда Хан на лед встает. Прошла будто вечность с тех пор, как на самодельной катке девять парней катались. Выливая последнее ведро воды, Уджин рукой машет остальным. К нему сзади сразу же Феликс подъезжает, обхватывает руками в районе талии и вместо щита от Джисона использует. — Если нас убьют после этого, я вас любил, — Сынмин подрезает Хенджина, заливаясь громким смехом. Да и плевать, если их убьют, когда сейчас так хорошо. Если снова придется не есть неделю, а то и две. Если препараты насильно введут, что изнутри разрывать начнет. Они все стерпят, потому что уже натерпелись. Времени осталось не так много. — Ты уже поел? — Хан разворачивается на звук приближающегося к нему человека, неловко переставляющего ноги. Так и не научившись примерно хорошо кататься, хотя бы на уровне Джисона, Хенджин неуклюже руки в стороны расставляет и из стороны в сторону шатается. Отрицательно головой качает, потому что в горло кусок не лезет от слова совсем. Джисон плечами пожимает и локоть подставляет, позволяя Хвану ухватиться за него. Синхронно переставляя ноги, Хенджин привыкает и едет более уверенно, отпуская парня уже через несколько шагов. — Как думаешь, что с ним теперь будет? Понятно без уточнения, что говорит он о Феликсе. Этот вопрос их всегда преследует. Никто никогда не знает, что будет дальше. Как-нибудь приспособятся. — Если он надумает уволиться, а он надумает, — Хан разгоняется немного и свободно проезжает несколько метров, разворачиваясь к Хенджину лицом. — Тогда будем думать об этом, а сейчас надо просто не потерять его. — Звучит, как будто вы охотитесь за кем-то. Джисон чуть об воздух не спотыкается, оборачивается на знакомый голос. В костюме инструктора парень подъезжает к нему, улыбаясь грустно-грустно, чуть не плача. — Хочешь жить, умей вертеться, — приподнимает руки, приглашая в объятия, — в одном месте мало платят. Отвыкнуть жить, не задумываясь ни о чем, довольно сложно. Хенджину на счет такие деньги поступили после конца, что человек двадцать на протяжении пятидесяти лет содержать легко можно. А Джисон не знал, куда деть себя, чем заняться, как средства достать. Феликса же просто закинули в небольшой город с низкооплачиваемой работой, где он за год накопил немного денег и свалил в столицу. И сейчас Феликс на ногах устоять пытается, удерживая на себе Джисона и Хенджина одновременно, которые просто нагло повисли на нем. Татуировку поверх старой набить заставили именно в том баре, где Феликса и увидели впервые. Управляющие сочли за сектантские символы, увольнением грозили. А перчатки как средство борьбы со страхом умереть, подцепив бактерии с любой поверхности. Врачи заключили, что это не заболевание, а только навязчивые мысли, вызванные событием в прошлом. И так и не добились от Ли, что же это было за событие. Он не помнил. Иногда в людных местах приступы кашля начаться могли, но это была не астма. В правом боку болело вплоть до потери сознания, но аппендицита не было. От спокойной ходьбы одышка начиналась, а потом сердце то как бешеное билось, то почти останавливалось, но не аритмия. И даже не гипертония была, когда от скачков давления могли прямо с очередной подработки увезти в больницу. Ему просто не хватает какого-то Со Чанбина. С каждым болезненным проявлением он находился все дальше. И в сказки про соулмейтов Феликс верить перестал, забывая, что был одним из главных героев сказки с плохим концом. — Хорошо звучит, когда жить не хочется, — отпуская парня, весело говорит Джисон и тянет двоих к выходу. Выясняется, что Феликсу даже жить негде. И теперь приходится переселяться уже в трехместный номер гостиницы, какой не предусмотрен. На ресепшене предлагают взять дополнительную кровать, за которую еще на камень-ножницы-бумагу играть будут. Феликс чуть в обморок не падает при виде замечательного порядка в комнате. Когда радоваться можно хоть чему-то, у Джисона рецидив начинается не по расписанию. При виде живого, настоящего, сидящего перед ним Феликса, его трясти начинает, в глазах темнеет. Не реально это все, вообще не реально, обман сплошной. Сейчас он моргнет и окажется в своей белой одинокой комнате, привязанный ремнями к кровати, с тазиком возле нее и капельницей рядом. Сорвет с себя все, выбежит в коридор, навстречу ему побежит, а их персонал поймает и снова разделит. И так до бесконечности. Но с закрытыми глазами кроме темноты ничего нет. В ночь, когда у Ли ночная смена, Джисон уверен, что сейчас выплевывать органы начнет. Его рвет от обычной воды, которую сил нет пить. Есть хочется невероятно, а организм категорически против. Отдышавшись немного, срывается в аптеку на первом этаже, забывая стереть капли крови со стены рядом. В ночь, когда у Ли ночная смена, а Джисон уходит в аптеку, у Хенджина сонный паралич возвращается. Он впервые глаза не закрывает сразу же, пристально таращась на объект перед ним. Чувствует, как по вискам горячие слезы текут, а нос закладывает. С первым всхлипом возвращается возможность двигаться, перед глазами галлюцинация развеивается. Вдохнуть невозможно, грудь до сих пор с силой сдавливает воздухом, а горло будто содрано. Задыхаясь, Хенджин по сторонам оглядывается и руками за шею хватается. Пытается позвать хоть кого-то, но не выходит даже звук издать. Переворачивается, вставая на четвереньки, откашливается наконец. Ему во сне снова кожу срезали, снова заставляли убивать себя и своих друзей. Страшнее, что во сне в лужице собственной крови истощенный Джисон лежал, а рядом с ним Сынмин сидел, сложив на него руки и упав сверху головой. Хенджин разобрал еще не подсохшие дорожки слез на щеках того. На ватных ногах подняться старается, свалившись с кровати и ударившись спиной об угол тумбы. Опирается на нее же, смахивает телефон куда-то в угол, отрезая возможность воспользоваться фонариком, потому что свет сейчас глаза резать будет. Свет тонкой полоской из ванной льется, где дверь немного приоткрыта. А в комнате никого, только кровяные капли на стенах и грязное полотенце на полу. Хенджин на пол оседает, обхватывает руками себя и, кажется, все понимает.