1
15 сентября 2018 г., 05:02
Слава прямо на работе начал пить. Настроение подходящее тому было — неожиданно миролюбивое, беззлобное, бархатистое такое — вот он и лыбился добродушно. Щурился мягко, щеку кулаком подпирал и собирал в уголках глаз лучистые морщинки.
Совсем беспричинное состояние, но такое спасительное в своей успокоительной мере, что грех было позволить такому улетучиться слишком скоро. Вот Слава и решил делу помочь. Умудрялся не сгибать своих длиннющих ног и не нагибался даже, когда загребал ладонью из-под кассовой ленты помятую голубоватую бутылочку. Пластмассовую Аква Минерале, где под крышечкой прятался код, успевший наполовину истереться. На Бали Слава не попал, машину и лыжи не выиграл, зато бутылку у него никто не отбирал и на том спасибо.
Этикетка на бутылке изъяснялась уже полуправдами — воды внутри было не так много, как должно бы, в нее мешался спирт. Слава краснел пятнисто, как девчушка в кокошнике на зимней ярмарке, взгляд симпатичного молодца словившая. Краснел, лыбился все больше, еще больше, громче разговаривал, громче скрежетал своим резковатым смехом.
Несло его мягонько, приятно так. Он глазами сиял, ловя свет в потолок вделанных лампочек, и вцеплялся в покупателей вниманием любвеобильным. Каждому хоть что-нибудь, хоть слово, пакетик предложить пять раз, сдачу пересчитать, монеточки поронять на пол, чтобы всей очередью собирали. Подгузники, тампоны, гондоны — все в пальцах вертел, пробивать не спешил, расспрашивал, хороши ли. А если кто жаловаться начинал, что медленно все очень — сам в ответ начинал бузить на повышенных тонах. Человек я приятный, общительный, заинтересованный, мол, что поделать-то?
Кипело внутри него задорное нечто, щекотное почти. Веселье и азарт — человеческие, простые вроде, но Слава сам понять не мог, как у него еще волосы на затылке не встают от кайфа. Мурашки ползли по подвспотевший спине в особо прекрасные моменты. Заряжало его все, пусть и изматывало одновременно.
Даже когда тетка под сорок, за руку тащащая свое истекающее соплями дите, с дикими криками сунула ему прямо под нос просроченное на две недели молоко, Слава не растерялся. Заулыбался, а потом заорал в ответ. Махал все своими руками, пока внутри него растекалось не просроченное, не ультрапастеризованное, а теплое, парное, с ложечкой сахара молоко. Он выпучивал глаза в притворном восторженном шоке, сглатывал с трудом, ведя этот, только ради шума разведенный, бессмысленный спор.
Слава Магнит любил, любил всех, кто сюда заходил и потому ничего с собой поделать не мог — заигрывал с каждым как умел и как должность позволяла. И ничего с собой делать по этому поводу не собирался.
Тетка ушла разрумяненная вся, накричавшаяся, довольная. Смена у Славки закончилась, зато осталась пьяность начавшего тяжелеть характера и неожиданно решила повернуться к нему своим гнилым, червивым бочком. Разнообразия, видимо, ради.
Пить дальше не хотелось, хотелось остановить эту разлагающую тоску, что кислотным озерцом затопила душу. Идейка нашлась одна-единственная — догнаться и понадеяться на лучший исход. Хотя бы чтобы все свелось к пустому нулю, похуизму привычному. Даже состояние брезгливой такой отрешенности было бы всяко лучше.
Слава сам себе пробил пару маленьких бутылочек столичной, прихватил пирожок с капустой, рассовал все новое по карманам, повыключал везде свет и повернул в замочной скважине ключ — как всегда ведь самый последний уходил. И осел потом прямо на ступеньках холодных, спиной родную дверку защищая. Домой не хотелось, хотелось, чтобы круглосуточно работал Магнит.
***
Вспомнить о том, что раньше у него были какие-то иные цели, с каждым днем становится все труднее. И осознание своего положения не было какой-то яркой вспышкой, оно пришло медленно, как само собой разумеющееся. Вот он — это Слава, вот Славе понадобились на последних курсах деньги, Слава не стал строить песчаных замков, Слава пошел куда поближе и где попроще. Слава в Магнит пошел кассиром. И вот вроде уже шесть лет прошло и Слава уже дяденька с высшим техническим, дяденька не спешащий сворачивать горы в своей сфере, а дяденька любящий свое черное продавленное скрипучее кресло за кассой. Любящий дурацкую красную безрукавку, тетеньку из хрипящего громкоговорителя, грязные полы, просрочку, вечные с гнильцой апельсины, стухнувшие овощи, стенд с прокладками и зубной пастой по правую руку от рабочего места и абсурдные, иногда уж даже какие-то сюрреалистичные акции. И может быть, дело в том, что Магнит без выебонов лишних. Что он без фальши, настоящий, и знает, где находится. В России же. Предложит кучу говна по дешевке и попросит не залупаться на такую любовь. Созовет к себе весь рабочий класс и каждому индивиду выдаст по рулону наждачной туалетной бумаги. Плюс тюбик крема детского в придачу, чтобы не бегать дважды. Пьяниц подзаборных, беременных в шестнадцать, бабок размалеванных, тихих третьеклассниц, бабушек с мелочью в ладошках — всех грязной печальной своей любовью одарит. Взамен попросит разве что коврик у двери специально не огибать, а иногда ножками туда наступать. А когда с пищевым отравлением прибежишь, улыбнется удивленно, мол, а чего ты, милок, вообще ждал? О Магните Слава может говорить слишком много и слишком долго. Он вообще не дурак потрещать за концепт продуктовых, тем более по синьке. Не зря же когда-то полностью в эту тему погрузился, в сетевые магазины как на экскурсии бегал. Ценники смотрел и сроки годности, персонал из себя выводил, а сам запоминал все, инфу на извилины наматывал. Отзывы строчил на сайтах, сам зачитывался подобным перед сном, будто детективчики сверхинтересные залпом по несколько десятков страниц глотал. Он не был путеводителем и энциклопедией не был, не было в нем и этой скупой профессиональной беспристрастности. Если он говорил что-то, то говорил от себя. Просто вкатывал в уши слушателю свое из камня выдолбленное субъективное мнение. И дальше гнул свою линию, пытаясь правоту доказать. Но мало кто терпел эти излияния, и уж почти казалось невозможным найти человека, которому это и правда было бы интересно. Фаллен только и научился, что переводить разговор в иное русло, хотя и это давалось ему со скрипом, как если кидался бы останавливать валун, навернувшийся с обрыва. Скорее уж раздавит нахуй. Вот и Слава выходил из себя. Он заводился и становился как расшатанный и посиневший молочный зуб. Этот только тронь — уже боль нестерпимая. Слава бормотал себе под нос, трясущимися руками пихал в рот мятую, из высиженной пачки сигарету и сбегал на кухню курить. Там говорил в полный голос, зло и много, давясь дымом и кашляя громко. С детства не умел затыкаться, когда надо и будь то поток говна или ушат восхищения — все должно было вылиться из него без остатка. Пусть и в пустоту, а не на несчастного Фаллена, у которого вечно сессии, курсовые, недосыпы и неразгибающася от уборщеских трудов спина. Охладив свой пыл у окошка, Слава обычно возвращался мириться на мизинчиках почти без шуток. Слава знал, что интересы у людей разные бывают, но поделать с собой особо ничего и не мог. А Ванечка был понимающий, но Ванечка был заебанный, и при всем его понимании ему не было понятно, почему Славе не хватает отзывов на сайтах. После всех своих потоков Слава выглядит пустым и серым, а когда он такой гигантский и полупьяный сутулится у дверного проема, его порой становится действительно жаль. — Ну напиши об этом что-то посерьезнее, Слав. Книгу там, я не ебу. День куда-нибудь свою черную энергию, я ж скоро на стенку полезу. Слава хмыкает, закатывает глаза и уходит к себе. А Ваня пытается, в который раз пытается понять, что со Славой не так-то. Почему так горит у него с магазинов, но не горит с чего-то более очевидного. С раздолбанных дорог там. С коррупции, прости, господи. Мысль о том, что надо Славу выложить на какой-нибудь сайт знакомств, где можно четко и по пунктам расписать всю проблему, снова лезет в голову. Ваня гонит ее привычно, но вообще-то за Славу иногда становится страшно. Нашел же на свою голову, что близко к сердцу принимать.***
На весь хуевенький и мелкий район продуктовых всегда было только три. Перекресток с Пятерочкой, что вжались друг в друга на первом этаже торгового центра, да Магнит, метрах в четырехстах вниз по улице. Ну и кучка безымянных универмагов, о которых помнят только те, которым они светят в окно своими покосившимися вывесками. И все. Магнит да Перекресток с Пятерочкой. Крепенькая троечка друзей, где двое слишком часто забывают о третьем. Пусть так. Но доходы делили между собой как-то, синхронизировали акции и не пытались задавить друг друга. Сосуществовали. Теперь-то что? Слава так и не покидает грязных ступенек, пьет прямо здесь, в темноте, глядит на здание через дорогу. Таращится, почти не мигая, на ярко-салатовую вывеску, на теплый, слишком яркий желтый свет, вылезающий из прозрачных стен наружу. Азбука вкуса здесь у нас круглосуточная сука, не чета Магнитам всяким. Слава так долго не моргает, что почти видит, как из раскрывшихся дверей вытекает гной. Объект ненависти появился почти сразу. Слава как начал в теме шарить, так почти сразу водрузил Азбуку Вкуса на верхушечку зашкварной пирамидки. Верхушка эта в мозгу засела и позволила питаться сладкой кислотой подтверждающихся доводов. Азбука вкуса? Лицемерия каталог! Вот она гнида, ярчайшая противоположность к славиному сердцу припаянному Магниту. Говно в цветном фантике. Ложь на каждом шагу, приправленная белозубыми улыбками и чистейшими полами. Слава раньше не совершал перфомансов, но вот сейчас он, кажется, уже на грани. Во имя идеи блевать на коврик у разъезжающихся дверей? Он правда близок к чему-то такому. Потому что на его территорию влезли. И под угрозой самое родное. Можно было бы сказать, что Слава сам себе беду накликал, а можно и не драматизировать. Просто когда их спальный район на краешке Питера стал наполняться радостными девочками и мальчиками, всем подряд сующие ярко-салатовые флаэры, Слава понял, что противостояние его души и сраной буржуазии переходит в новую плоскость. Шлющие друг другу на уроках злые записки мальчики выросли и сошлись на пустыре, готовые бить друг другу рожи. Сначала Слава предвкушающе разулыбался и только потом испугался. Когда понял, что коробка в бантах и шариках прямо через дорогу от Магнита — это и будет новая резиденция мрака. Слишком близко. Своеобразное нарушение Славиного личного пространства. Слишком близко, слишком нервно и уже почти опасно. Проблема главная заключалась в том, что Слава правда не знал что делать. Магнит грозил загнуться. Он и так на плохом счету был, Пятерочка и Перекресток жили за счет большого потока людей, Магнит же вечно на соплях держался, в дни акций только выигрывая крохи, повезет если. Напряжение чувствовалось и с появлением Азбуки Вкуса оно лишь продолжило стремительно расти. Все-таки ведь она переманивала кого-то к себе. Хотевших пошиковать долбоебов или наивных бедняг, что повелись на громкие пустые лозунги о качестве продукции. А что мог сделать Слава? Да кроме отзывов он и воздействовать на ситуацию никак не мог, стереть Азбуку Вкуса с клочка земли не представлялось возможным. Сидеть за решеткой Славе не улыбалось ни капли. Больное бессилие сворачивалось внутри морским ежом, тыкало иголками под сердцем и в печень. Умудрилась же одна сраная коробка все испортить-то.***
Жопа замерзла и полпачки сигарет как не бывало. Слава пытался ладонью закрыть переливающийся теплотой магазин. Будто и не существует его вовсе. Получилось вполне, вызвало хихиканья. Можно было бы и в другой Магнит пойти работать. Проиграть битву, потерять любимое место около дома. Это можно было бы стерпеть, но битву проиграть, да еще и кому. Это им-то? Ох нет, Слава был злой, он облизнул губы и, наконец, осознал, что на вывеске ему не сфокусироваться. Делать что-то хотелось прямо сейчас, пока мысли роились в голове, стремительно формировались в идеи. Империи ведь разрушаются изнутри, значит, хотя бы, надо внутрь зайти. Слава встает стремительно, осыпается бычками, которые на себя просто ронял, забываясь. Пустая пол-литровая бутылка громко звякает и катится вниз по ступенькам. Слава бормочет себе под нос что-то едкое, ядовитое, очень свое и даже в рифму почти. Но делает это слишком тихо, чтобы его хоть кто-то мог услышать. Фаллен-то сказал книгу. А из Славы вывалились очень злые и неплохие на его скромный взгляд стихи. Много. Слова путались, разъезжались строчки, потому что Славу всего трясло. Странные вышли стихи, но это были первые Славины стихи. И не ради стихов все это было, ради облегчения. Ради простой гордости. Ради того, чтобы в семь утра, обдавая заспанного Ваню кофейно-сигаретным амбре, прочитать свои же строчки у него из-за плеча и наконец согласиться. Да, он это написал. Но как приятно быть согласным с тем, что написано. Отзывы — это ведь другое совсем, там не доставало чего-то совсем откровенного. Там приходилось все мусолить для дураков, очевидные для него, для Славы, истины разъяснять на пальцах. Здесь этого не нужно было. Потому что стихи не предназначались ни для кого. Для Славы только. Можно было смело перешагнуть этот идиотский этап с азбукой Азбуки Вкуса, к прописям перейти наконец. И Слава был доволен, будто бы с плеч сняли тяжелое и мокрой псиной пропахшее покрывало. Дышалось, улыбалось мято, сонно, счастливо даже. И похуй даже что Фаллен кусает большой палец руки, не говоря ничего. Ведь пару раз он все же хихикнул и даже вроде как окончательно проснулся. Уже хороший знак.***
Прямо через дорогу. Переход он во-о-он там, в каком-то нереальном далеке, и Слава шлепает разъебанными кроссами по проезжей части. Благо поздно и машин нет почти в этой жопе Питера. Собственное тело кажется слишком подвижным. Выделывающим какие-то фортеля уже по собственной воле, потому что Слава явно не планировал наступать себе на собственную ногу, а потом врезаться коленями и ладонями в приправленный слякотью грязный асфальт. Непочатая бутылка вывалилась из кармана, кожа с рук отскоблилась к хуям, и теперь все кажется нелепым. Славе себя не жаль, да и что там жалеть. Царапины, синяки, по колено мокрые штаны, да чуть было не утеряна бутылка прозрачного эликсира. Слава поднимает ее, мокрую и грязную, жмет к груди, баюкает ласково. Хихикает пьяно, по-своему, подсвеченный фарами, что ему нимб создают из золота волос. Икона. Дева Мария с младенцем Христом. У девочки за рулем глаза круглые, как монеточки. Слава как-то упустил длинный шоковый гудок машины, зато молчаливый ужас ее владелицы ощутил не глядя. Сощурился от света фар, заулыбался сильнее. И напоказ чмокнул бутылку в узкое и нежное стеклянное горлышко. Славе непонимание незнакомых людей слишком уж льстило. Может, потому что он зачастую сам себя понять не мог, а так хоть легче становилось. Не один он такой был, недоумевающий персонаж. Поднялся с коленей, закурил, сигарету через две затяжки потерял. Пока дошел до входа, чуть не забыл, зачем так перся напролом. Зато когда двери разъехались перед ним сами, и вместо ноябрьского холода его обдало душным теплом, слегка протрезвел даже. Очень кстати вспомнилось, что в Магните никаких обогревателей и в помине не было. Тем, что сами надышали — тем и грелись. Экономия, хуле. Пальцы у Славы грязные, в разводах, под грязью краснота — отморозил слегка, гнутся плохо. Колени начинают тоскливо ныть, а из носа течь. Слава пытается привести себя в более-менее приличный вид — бутылку прячет в карман, убирает неловко со лба пряди, а потом одергивает себя недоуменно. Пытается переключиться с нервозности на наблюдательность, ощупывает все взглядом, старается пытливо, но все это проблематично, когда цветные пятна вокруг не ладятся в образы. Цепляется взглядами за корзиночки с такими приторно-алыми яблочками, что даже уже и на еду не похожими. Но на корзинках все пока заканчивается. Слава видит разные вещи, но выводы из увиденного сделать не может. Так и замирает у дверей, как шпионище дурное. Свитер весь в гришиной шерсти липнет влажно к спине. И все же Славе надо что-то. Вот надо прямо пиздец, какой-нибудь объект одушевленный или не очень отыскать и сконцентрировать на нем все наболевшее. Магазин он-то большой слишком. Он и слушать не будет словопотоки помойные. Зеленоватой коробке на Славу в общем-то плевать. А вот людям, снующим в ней, не очень. Может, пятнам редких поздних покупателей он и не очень интересен, зато охранник как-то весь подбирается, да и кассирша косится подозрительно. Славу не ебет, он тут за другим, но план действий до сих пор отсутствует. Вот он и перебирает ножками к стеллажам поближе, да скрывается в рядах, приваливаясь спиной к стене. Чтобы глаза всем подряд не мозолить. На охранника залупаться смысла ноль, как и на девочку с кассы. Понимают ли они что в таких материях высоких? Им бы себя прокормить, наверняка бы и в Полушку, и в Фикспрайс пошли бы, если б платили там нормально. Славе дурачков, глазами бессмысленно хлопающих — ему таких не надо, Славе бы рыбку покрупнее. Менеджера какого-нибудь, наверное. Но вот не слишком ли поздно для таких крупных по меркам магазина шишечек? Слава не знает что делать, дышит шумно, вентилирует остатки здравомыслия и тупо пялится перед собой. Он-то попал в чай. И даже знакомого чего особо не видать. Вон липтон, ну, а остальное-то где? Тоскливо. Совсем охерели же, ну. «Просто азбука» за три соточки — это нормально, это пожалуйста, а майского чая или там принцессы нури нет нихуя. Цены всратые, товар невнятный, зато сколько пафоса! Хочется залезть в карман за телефоном, записать сториз со своим перекошенным от праведного гнева лицом, да только состояние для этого неподходящее. Слишком настоящее все это сейчас внутри Славы, кажется. Действительно ведь то ли горько в душе, то ли кисло. Хоть в потолок лампочный вой. Непривычно, некомфортно, дико. Чувства искренние, отвращение неподдельное, и Слава чувствует, будто бы уже в говне перемазался, хотя к полкам не притронулся даже. Желание довольно сильное — скомкать все эти вылизанные ряды как пластиковые стаканчики, но до таких суперспособностей Славке далеко, тем более, если вспомнить его пузцо, благосклонно отъетое. Тут явно как-то спортивнее надо быть. И силу применять, а он, кажется, почти в сопли, и энергии только на активное языкочесание хватит. Слава смотрит в ценники, но его воротит даже от шрифта, которым цифры набраны. А от слишком яркого, сильного желтого цвета тянет уже откровенно блевать. Слава обхватывает себя руками и закрывает глаза, ну, а там вертолеты. Херня полнейшая. Только потом Слава понял, что наследил на полу будь здоров — так его и нашли в несложном лабиринте хитровыебанной жратвы. А еще позже Слава понял, то найти его вообще труда не стоило — он своей макушкой встрепанной торчал над рядами и виден был отовсюду. — Могу я вам чем-нибудь помочь? А голос приятный вроде даже. Или нет? Хуй разберешь, вроде резковат слегка, а вроде и пробрало приятно, будто киселя сладкого в уши ливанули. Веки разлепляются с трудом. Сначала находятся глаза, потом нос, потом сам дяденька и только потом какая-то девчуля, маячащая у него за спиной. Дяденька вопрос не повторяет, лишь приподымает свои брови чуть выше положенного. А Слава таращиться в ответ и пытается что-то сделать с нехорошей горечью во рту. Сглатывает и пялится, пялится в эти голубые глазищи, потому это два вполне понятных пятна хорошего цвета, они в физике своей устойчивы хотя бы. Тем более что остальная рожа, осмотренная бегло и плохо, особой симпатии не вызывает. Громадный нос, сильно выделенные носогубные складки и едва видный ершик волос на зрительно пустой и желтой от освещения голове. Какое же все тут желтое, сука. — Администратора, — бормочет Слава тихонько и начинает сопеть. — Я администратор. О, значит, губы, шея и воротничок на все пуговицы застегнутой рубашки — это администратор. Вот тут и табличка на рубашке: Мирон Янович Федоров. Слава ухмыляется, потому что в нем начинают пробуждаться идеи. — Книгу жалоб и предложений мне, Мирон Янович. Администратор, неожиданно оказавшийся слишком близко, отшатывается, кривит лицо, но очень вежливо отзывается: — Может лучше тазик? Слава улыбается, неловко пододвигается ближе. — Две книги жалоб и предложений. — Может лучше такси вам вызвать? — Три книги жалоб и предложений. Славе все еще хочется ломать вещи, но теперь ему еще и весело. Он слишком счастлив тому, что администратор Азбуки Вкуса такой мерзенький оказался. Даже додумывать к его образу ничего не надо. Просто оглядеть с ног до головы и выдохнуть счастливо. Настоящий гоблин, если не Кощей Бессмертный. Еще на Голлума похож, что от колечка собственного все никак не отлипнет. Вот такой он важный, спокойненький, слишком вежливый и лицемерит, не скрывая этого даже. Мирон Янович ему уже так искренне не нравится, что Слава почти уверовал в Бога и простую человеческую справедливость. Ведь биться всяко лучше, чем медленно загибаться, пока душной энергии через край. Слава не может перестать лыбится, даже не осознает, как блестят у него глаза. А вот Мирон Янович похоже замечает все это. Недоумение всего на пару секунд выскальзывает на его лицо, а потом соскальзывает обратно, куда поглубже. Но это не важно. Слава, пьяно сбиваясь, пересчитывает все недостатки дяди-администратора. От этого так хорошо, что даже появляется сожаление в собственной ужратости. Печально Славе, что бухой он такой и не может в нужной степени прочувствовать всю восхитительность момента. — Как хотите. — Дядя-администратор больше не улыбается, свою норму он, по всей видимости, уже отстрадал. Просто хватает цепко Славу за локоть и тащит к кассам. Слава хочет было начать возмущаться и даже издает нечленораздельные мычания, но потом замолкает, осознав, что ноги его вести куда надо не хотят. А чужие пальцы держат его крепко, пусть и небрежно-больно сдавливают косточку локтя. — Все нормально, Миш, — Мирон кивает черному пятну в углу, по всей видимости, выдающего себя за охранника. Славу облокачивают о железную стоечку для упаковки продуктов, а потом очень миролюбиво, со всей дури, хлопают по поверхности толстенной книженцией у него перед носом. — Пожалуйста, — и рядом, как микрофон, с каких-то невероятных высот, падает зеленая ручка с логотипом Азбуки Вкуса. Слава начинает хихикать. По щекам ползет пятнистый румянец, и он ничего не может с этим поделать. — Я лучше говном распишусь. Кто-то выдыхает громко, через нос, и Славу обдает теплым воздухом. Рядом с книгой жалоб и предложений ложится красивая перьевая ручка Parker. Блестящая такая, сверкающая, с ободком золотистым. И Слава начинает откровенно ржать. — Нееееее, — тянет он в восторженном ахуе. — Вы все тут больны чем-то. Может тут воздух какой, нездоровый? Посидишь тут с десять минут, а потом бежишь жрать мороженое из хрустальных кубков. Дяденька-администратор ничего не отвечает, просто опирается плечом о ячейки для сумок, скрещивает руки на груди. И впивается глазами в Славино лицо. Славе становится не по себе. Глаза эти то ли гипнотизируют, то ли внутрь забираются и выпивают весь гонор, всю храбрость, как йогурт из баночки. Слава ощущает себя грязным, под себя срущим, больным щенком, пришедшим к незнакомым людям потереться о дверь. Противно так, обидно, но запускает в голове ответные реакции. Хочется начать пускать слюни, пожевать металла, развязать Мирону Яновичу шнурки и съебаться. Лишь бы стереть всю эту спесь с гоблинской рожи. Но вместо этого он трясущимися руками открывает книгу, листает, листает. Тонкие бумажки плавятся у него в руках, строчки расплываются, и Славу опять начинает тошнить. — Мужик, съеби. — бормочет Слава. Настроение опять бухает куда-то вниз. От скачков этих Слава устал. То абсурдный восторг, то болезненная усталость от всего на свете. — С хуя ли, — в тон ему отвечает дядя-администратор, — это мой магазин. Желание совершать непотребства усиливается. Слава поскрипывает зубами, пытается собраться с мыслями. А потом, взяв в мокрую ладонь ручку и весь свой писательский талант, огромными печатными буквами выводит очень важное послание: Я ЕБАЛ В РОТ ВАШ МАГАЗИН ВАШИ ЗАДРАННЫЕ ДО ПОТОЛКА ЦЕНЫ ЗАЖРАВШИХСЯ ЛИЧНОСТЕЙ ЧТО ЗДЕСЬ ОТОВАРИВАЮТСЯ. ТАК ЖЕ ЕБАЛ ЛИЧНО АДМИНИСТРАТОРА МИРОНА ХУЯНОВИЧА ФЕДОРОВА СРАНЫЕ РУЧКИ ПАРКЕР И ЭТУ КНИГУ. ЕБАЛ ДОЛГО СО ВКУСОМ ТАК ЧТО ИДИТЕ НАХУЙ. Капелька пота скользит по виску, Слава ее чувствует, но вытереть ее — значит проиграть. Его послание растянулось на четыре с половиной страницы. В конце он написал свое имя без фамилии и расписался. Дату приковырял в самом низу листа. Мирон Янович, до этого в книгу даже не подглядывающий, а все сверливший бухого Славу глазами, книжку отобрал и занялся непродолжительным чтением. На лицо выползо ничем не нескрываемое и, пожалуй что, еще и утрированное разочарование. — Неконструктивно, — тянет он. — Низко летаете, Слава. — Громко захлопывает книжку, сует ее под мышку. Клонит голову чуть вбок и Славу прямо пробирает до костей этим театрально преувеличенным пренебрежением в голосе. — Приходите трезвым, что ли. Я вам отдельную тетрадку для впечатлений выделю. Мирон улыбается сухо губами одними, а Слава скалится в ответ и достает из карманов два средних пальца. Эти пальчики были его верные спутники. Последнее слово всегда остается за Славой, потому что такие длинные пальцы, как правило, не встречаются в природе. Никто и не пытается продолжать дискуссию после этих крошек у себя под носом — нужно сперва от шока оправиться. А Слава считает, что говорить с этим ухмыляющимся сыроедом ему пока больше не о чем. Но тот, видимо, считает иначе. — Я же такси вызвать чисто по доброте душевной предлагаю. — Снисходительно шепчет он и при всем при этом подбородок чуть ли не к потолку задирает. Даже плечи вроде как расправляет. Слава не может не прыснуть в сторонку. Похуй даже что его пальцы подвергнуты игнорированию, чувак-то вон точно слегка головой поехал. Наверняка же в порыве чувств по углам магазина ссыт, территорию метит, а потом сам же сидит со зрачками, подогнанными ровно под радужку, и желтые разводы затирает тряпочкой. Как добрался домой Слава и не помнил почти. Стянул куртку, штаны мокрые, носки, да так и бухнулся в свитере на свой продавленный диван. Даже кроссы забыл под батарею сунуть. И не мог заснуть долго, извертелся весь. То ссать бегал, то чай зачем-то заваривал, влипая глазами в оконную ночную темень. Хоть Ванечку, вроде, не разбудил. Неспокойно было, душно и нервно. Хотелось радоваться громко, но в то же время Славе начало казаться, будто он сделал что-то не то. Опозорился как-то что ли. Прихватив притирающегося к ногам Гришу, Слава все-таки убрел спать. Но беспокойный больной сон на взбудораженную пьяную голову никто не отменял, конечно. Все снилось Славе, что он Мирону Яновичу шнырь и мочу за ним повсюду подтирает. И что самое абсурдное, страшное — никак не может, весь такой несчастный, кайфовать с этого перестать.
