Продуктовая хуйня

С самого утра Фаллен учил себя радоваться мелочам, но дело не особо ладилось. Вчера после смены он успел разве что покушать каких-то несложных пельменей, да отмокнуть в ванной. Так и уснул часов в одиннадцать, завернутый в теплое одеяло и с шерстяными носками на ногах. В ноябре, в их хлипенькой хрущовке, c щелями где только можно, сбоило отопление. Отопление была отдельная для Вани больная тема. Отопление было Ване нужно как воздух, начиная эдак с середины сентября. Фаллен ждал отопления как верного друга с войны, ждал настырно и не спешил горькое вино на помин души глотать. С нездоровым блеском в глазах искал радостных объявлений, что дяди из ЖЭКа прямо на дверь парадной дверки лепили. Объявлений, на которых черным по белому, славными буковками с засечками было выведено: Дела такие и такие ребят, скоро вам будет жарко. Немногое радовало в жизни Ваню, но когда только что постиранные Славкины семейники переставали лезть ему в нос при каждом заходе на кухню, а перебирались, перелетные, не пернатые, на батарею — в душе разворачивалась что-то крупное, яркое, и будто бы защитную пленку с экрана жизни сдирали. Все становилось чище, острее, в периоды присутствия отопления, Ванечка жил более полной жизнью, ну, так во всяком случае ему казалось. Говорят, мол, весна — жизнь, свет и любовь, но не было в этом ни капли правды, когда в середине мая Ваня напяливал на себя четыре свитера и футболку, завертываясь для верности в плед. Это Славка был крупный, жизнью пышущий, жрущий, как не в себя. Дышащий шумно и вечно горячий, будто только что из микроволновки вылезший. Чаи там устраивал в пивных кружках — во имя экономии заварки, ее же, как раз, на пивную кружку ровно и хватало. Чтобы и вкусно, и много, и жаба не душила выкидывать не отзаваривший свое пакетик. Слава и в чайности своей был верен себе, не закупался дорогим, что в спецмагазинах на развес у девочек в коричневых фартуках продается. Он сгребал все пакетиковое, классическое, но сгребал все, что попадалось под руку. Крутить эти шуры-муры с особыми чайниками, отсчитывать минутки заваривания, температуру нужную вымерять — не Славино было это все. А вот достать из неизвестных подпольных универмагов какой редкий гринфилд, сразу коробок десять, чтобы не проебаться — радости Славе на весь вечер хватало. Он к груди своей широкой пакет прижимал, а потом на кухонный стол все свежекупленное добро вываливал, да все это так громко проделывал, что Ваня на шум приходил. И за Славу радовался, когда тот, лыбу с лица не снимая, тыкал пальцами в коробочки, абсолютно по-детски хвастаясь обновками. Ваня в такие моменты, отбросив в сторону излишние сопли, был просто рад существованию Славки рядом. Что там говорить, Слава вообще почти всегда был лучшее, что было у Вани и vice versa, как говорится, тоже. Слава и деньги одалживал, и в аптеку бегал за лекарствами в случаях болезни. Он вообще всегда под рукой был, если Ване помощь требовалась. В хорошем настроении ебашил королевские ужины и скромные, но, блять, заебись вкусные завтраки. Посуду даже мыл по-хозяйски, когда накопится, что уж греха таить. Вчера правда была неприятная хуйня. Но хуйни случаются, дружба остается. Фаллен хоть и не жаловался на сверхчуткость собственного сна, но не проснуться от Славиного топота было почти нереально. Тот словно обернулся половинкой слона, еще не переучившийся с четырехногого на двуногое хождение. Слава топал медленно, расхлябано и невероятно громко. Обратно и туда, совершенно не стесняясь скрипучего пола, вытирания плечами вешалок, сметания ладошками ключей и шапок. И еще, судя по звукам, позволил себе, нескромный такой, открыть настежь на кухне окно. Фаллен лишь понадеялся, что гнев, кипящий у самого горла как-нибудь погреет его изнутри и вылезать из хитрого одеялопокрывального кокона не рискнул. Славка, очевидно, под градусом. Знает же, что Фаллен любит, чтобы было горячо, жарко, надышано, да блять, хотя бы тепло в собственном доме-то. Чтобы влага собиралась на окнах тоже Ване нравилось. Напишет пару неприличных слов, нашалит глупо — и спится уже лучше гораздо. Ваня то тогда уснул все-таки, но когда выбрался с утра на кухню, готов был откусить кусочек стола. Холодно было неебически, и при всем при этом, из форточки продолжал задувать флиртующий грубо питерский ветерок. Такой нежный и обходительный, что Ваня сразу мурашками, как волдырями ожоговыми покрылся, резко захлопнул окно и сбежал поближе к туалетным принадлежностям. Сел на краешек ванной и пустил горячую воду, заткнул слив пимпой с плавучим лягушонком. Зря он решил почистить зубы и погреться одновременно. Во рту щипала, требуя внимания, зубная паста, но Ваня все никак не мог выдернуть ладони из-под горячей, почти кипящей воды. Мурашки стали откровеннее, поползли крупными пупырчатыми отрядами на спину. Ваня лишь отстраненно подумал, что готов умереть прямо сейчас. Лучше уже не будет. Нахуй все эти научные открытия и полеты в космос, плевать на все, что он планировал сделать в детстве. Ванечка тут останется, пока не отключат воду за неуплату. Потом он что-нибудь придумает. Залезет в кокон, а летом вылезет огромной домашней молью, будет питаться славиной одеждой, например. Что-нибудь такое было бы хорошо. Сонный Ванечка залипал на текущую воду, но перестать сидеть вот так просто в тепле, тишине и уюте не мог. Думалось, что если он и опоздает на работу, этого никто и не заметит. Можно же даже было бы подремать вот так вот сидя, да? Ваня уже прикрыл глаза, и в дверь, конечно, тут же не робко ввалились. — Че ссать хочешь? Славка отвечать не стал, но на Фаллена тут же накинули покрывалко перегара. Вот так и разрушаются все идиллии. Ваня сидит и слушает теперь, как звонко журчит моча, покидая дружеское тело. Приходится думать о насущном. И на этом скопленные за ночь силы в Ване заканчиваются. Вот да, сейчас, в восемь с копеечками утра. Спина начинает ныть, стоит Ване едва представить свое длинное сегодняшнее половое гряземешание. И через холод переться туда, через холод обратно. Лету Фаллен радовался не особо, а зимой все пытался впасть в спячку. Это сняло бы с него какой-нибудь груз ответственности. Спит он, не доебаться, а будить мирно спящих — ну, вообще-то, один из самых крупных грехов. Грустная в целом выходила канитель. Ваня все тянул, тянул с вышкой, в итоге так загорелся, что перегорел уже через месяц учебы. На примере Славика понял, что не свернуть ему особых крутых гор в профессии, что диплом ему лишь затем, чтобы было чем занять пустующий нижний ящик комода. Чтобы мама не тревожилась там. Будущее было зыбким и непонятным, будто кто-то размазал слюну по стеклу подзорной трубы. Хотелось то ли уехать в Африку, то ли прямо сейчас закопаться в землю на родине любимой. Не было одиноко, были вроде и друзья, был Славка, но пустота была иного рода. Ваня сам не понимал, чего ему от себя хотеть. За окном было грязно и мерзко, еще даже не светло. Драпал с неба на землю новорожденный снег. На кухонных веревках висели футболки с толстовками, да большая черная простыня. И из-за этого со стула Ване не было видно Славы, но он и так знал, что рожа у того мятая, небритая, виноватая и грустная. — Слав, чайник поставь. Микроволновка гудела мирно, там грелись позавчерашние оладушки, а на Славке футболка была шиворот-навыворот. Он выглядел плачевно. Когда маленькие люди выглядят плачевно, это еще терпится, но когда человеческие шкафы ходят полумертвые, создается четкое ощущение, что устройство мира давно поломалось. То есть, нет, Слава выглядел терпимо, но последние дней десять он просто весь насупился, скомкался где-то внутри и обернулся ежом. Разговорить его помогли бы какие-то определенные дозы бухла, на которые у Ванечки не было денег. Включать мамку не хотелось, но и исправлять ситуацию как-то надо было. Ваня мирно хлебал растворимый кофе, скромно скролил ленту инсты, но потом все-таки спросил: — Ну че ты, Слав? Слава дергается, выпрямляется, потом снова сгибается, горбится, прячет одну из щек в ладони. — Хуйню вчера отморозил. Гриша неожиданно прыгает Ване на колени, а оттуда сразу же на стол. Слава улыбается мягко, откровенно домашне, и волевым поглаживанием, будто утюгом проезжается, переводит Гришу в положение лежачего. — Ну-ка? — Да я вчера ужрался и в Азбуку Вкуса зашел. Сначала стало страшно, а потом спокойно. Слава скорее трезвый совершал идиотизмы, в пьяном виде получались лишь отголоски. Пару раз преломленные, угашенные. — И чего? — Да проебал шанс высказаться честно. Ну, типа, бухим-то проще, трезвым я скорее в мелочи какие-нибудь несущественные полезу. Похуй, Вань. Разберусь. — Не убил никого? Славка улыбается еще и Ваня надеется, что это хороший признак. — Неее, зато с уебистым администратором познакомился. Хоть интереснее стало, понятнее. Я еще к ним зайду, когда выдумаю что бы еще выкинуть. — Мелкий вандализм? — Да ну, — Слава трет нос, моргает сонно, — надо масштабнее как-то, но по делу. Причины-то есть. Не знаю. Думать надо. Ваня просто рад, что Слава не разворачивает длинных конспирационных теорий, не выстраивает несбыточных планов захвата (ведь часто подобным грешит), иначе Ваня вытребывал бы еще пятьдесят рублей в баночку на обогреватель. Слава видимо и спал плохо, и заебался в конец, но Ваниному участию рад, не прячет этого. Даже встает, чтобы порцию оладушков из микроволновки для него вынуть. Он заботливый на самом деле очень и до пизды открытый, для тех, кого знает хорошо. Поначалу стеснялся, скрытничал, но они с Ваней друг друга уже столько знают, что поезд стеснения давно уплыл за горизонт, а корабль скрытости уехал в ебеня. Ваня рассеяно думает, что, быть может, в Питер забежит ураган и слижет Азбуку Вкуса, случайно так. Славка, конечно, не помрет, если Магнит закроется, вены резать не станет, но серьезность удара под дых от злой судьбинушки никто не отменял. Вытаскивать Славу из слишком сложных запоев Ване не хочется. Хочется, чтобы Слава был живой и улыбался. Бегал там в свой Магнит, загружал холодильник просроченными сырками. Фантазировал на тему гришиных подружек и очаровательно танцевал, когда пьяненький.

***

Ванечка в плане работы себя вечно неполноценным чувствовал. Нет, не то что его со стыда воротило прибирать за грязноногими ушлепками, просто кайф от выполненной работы был строго дозирован. Умыл пол от молочки до овощей — половину тусклого балла удовлетворения получил. Это мало. Серо, тухло и уныло. Тут просто завидовалось Славке, у которого что ни день на работе, то голливудский боевик с уклоном в ромком (пэйр. Слава/Магнит). Кипели страсти, бурлила жизнь, разлагалась картошка и с громким звоном бились банки с солеными огурчиками. А Ване единственная радость — потыкать чужие ноги шваброй, чтобы съебались из виду. Потрещать за жизнь с грузчиками еще можно было. Пожрать горячих и хрустящих, только из печки, улиток с мясом в уголке подсобки. Вот и все радости. Ване казалось, что скоро он станет настолько жалок, что начнет моющим средствам серенады петь, приобнимая ведерко, полное грязной водицы. Не, если кто спрашивал — у него все заебок было. Ваня напускал таинственного нуару и шептал, что все идет, как надо. Он так и планировал, блять, это просто такой сложный перфоманс. Уборщиком Ваня пошел потому, что дело обещало быть простым и не грузящим мозги. Ни говорить, ни думать на рабочие темы не надо было. Двенадцать часов в день полные чувственной мысленной свободы — о таком Ваня как раз и мечтал. Надеялся хоть чуть разобраться в самом себе. Но что-то не сложилось. Мыслей было полно, то правда, но все низменные, грешные. Никаких вдохновенных рассуждений о сложностях мироустройства не было, только замкнутый круг грязь-гриша-слава-дом-институт-деньги-покурить-наследилиопятьсуки-деньги-славка-туалет-пожрать-славка-гриша-гриша-институт. Весь мир Вани сжимался до размеров пола, становился плоским. Ложное хитросплетение плитки, мутные пятна жира, пыль и слякоть. Ножки стендов, стульев и куча незнакомых ботинок. Выходя покурить, Ваня не рисковал глаза в небо поднимать, боясь все, что офигеет от сложной объемности окружающего мира. Ваня вообще-то любил вещи. Набухаться, накуриться, пожрать вкусно, потрахаться. Фильмец посмотреть, погамать хоть. Ввязаться в дурную историю с неожиданным исходом. Но это каким-то хером почти все на малой родине осталось. Питер, обещавший собой жизнь насыщеннее, слаще, в результате провернул какую-то аферу и Ваня получил себе Славу с Гришей (за это честное спасибо), да четыре курса литературной заочки. Подбирающуюся бочком бедность, работу уборщика да фриланс, от которого порядком уже воротило. Вроде как грех жаловаться, а вроде давно хочется, да прямо в самые высшие инстанции. Ваня любил все же свою тупую работу, но скучно было. Задружиться с коллегами по цеху не особо удавалось, все были какие-то залимоненные, с заебами, некоторые даже с детьми. Между прочим, умудрились сбиться в какую-то свою тусу и гоняли чаи в подсобке, которую Ваня считал почему-то чуть ли не лично своей. Но за бортом оставался именно он, несмотря на свою компанейность, как-то просто не вписался. А хихикать одному с пятна на полу в виде морды выдрочки даже не улыбалось, хотелось по-человечески делиться с кем-нибудь природными чудесами.

***

Ваня выбрался покурить, когда на улице уже успело стемнеть. Голова кружилась от резкой перемены высоты, кровь отливала к органам пониже, и сейчас Ваня ощущал себя полноправно несчастным. Он ведь уже даже какие-то витаминки начал поедать для сердца, только результата ноль. Наверняка было больше пользы, если бы Ваня к каким-нибудь вьетнамце-тайцам подкатил, которые его благовониями обкурили, да иголками затыкали. Тело к двадцати пяти начало степенно разваливаться. По утрам немели руки, першило безо всяких причин в горле, ныла поясница. Хотелось погрузиться на восстановление в какую-нибудь медовую капсулу на пару зим. Но ничего такого Ванечке не светило, он нахохлился, сжался на старой лавке, которую собственноручно притащил сюда со свалки. И которую потом так же самостоятельно защищал от покушающихся на нее своими жопами работников Перекрестка — у тех дверка черного хода выходила ровно сюда же. Ваня все пускал хиловяжущиеся мысли в сторону «а что если я к кому-нибудь захочу подкатить? И кто вообще согласится на такую авантюру?» Ваня, он-то уборщик, пусть мелкий, зато если надо гордый такой. К тому же он интересный. Интересный ведь? Ваня даже не может понять интересный ли он. Недавно он сбрил свою прелестную сложной формы бородку и, кажется, растерял остатки внешних изюминок. Потертые не зауженные джинсы не придают, кажется, шарма, как бы удобно в них не было. Что там у Ванечки еще есть? Лицо яблочком, на щечках ямочки. Еще покричать любит, шумный малый. Достоинство ли? Да хуй с этим. Тоску общего, глубокого характера даже куда поглубже не засунуть, вьется как плющ и пьет все соки. Грустно, правда грустно. Ваня подпирает кулаком подбородок и затягивается вейпом. Он явно ничего интересного не пропускает. Сколько народ напачкает — столько он и вымоет. Ни больше, не меньше. Но мысли о собственной никчемности сбиваются, когда на выстраданную горькой мышечной болью скамейку плюхается тело. Краем глаза зеленое. — Не понял, — бормочет Фаллен. Опять эти перекрестные ребята. Большинство вообще без тормозов, берега путают. А это вообще, похоже, тот самый, которому Фаллен вчера жизнь слегка попортил. Хорошо бы не узнал. — Че? — говорит чувак и лыбится, чудесно просто. — Курилка ваша вон там, молодой человек, — Фаллен машет в сторону, туда где бычками порожек меченый, — Тут это, мое. — Да ладно, — зеленокурточник перестает улыбаться и разводит ладони в стороны мол, мирный он. — Я бы спросил, какого хуя, но не буду, — Поднимается со скамейки, но на приличное для разномагазинных ребят расстояние отходить не спешит, встает, загораживая от Вани свет рыжего фонаря, да прячет руки в карманы. Весь длинный он такой, в черных джинсах в облипку, даже зеленую жилетку на себе удерживает, как самый стильный прикид. Фаллен воспринимает все эти почти объективные красоты как личное оскорбление, потому, наверное, и ложится на скамейку, закрывая ее собой от покушений, растягивается во всю свою максимально возможную длину. Холодно и мокро, но никто и не говорил, что отстаивать свое легко. — Сложные у тебя заебы, — говорит перекресточное дите, рассматривая прилегшего на защиту частной собственности Фаллена. Чувак-то докурил, но ведет себя так, будто бы ему не надо работать и будто бы его развлекает вся эта хуйня. И лицо у него приятное, живое, меняется быстро, переливается настроениями, как бензиновые разводы в луже. Так вот, одно дело пускать блинчики по водяной глади. Там и брызги и круги на поверхности, еще песок со дна всколыхнется — все по красоте. А в цемент кинешь — плавать станет только хуй, кина не будет, камень увязнет и радости никакой. Так же и с людскими лицами — они всякие бывают. — При чем тут заебы? Я позаботился, чтобы моей жопе было где сидеть, вы о своей заботьтесь сами. Хуле я вам должен чего-то за просто так? — Фаллен складывает руки с вейпом на груди и приподнимает вверх указательный палец. — До того, как я сюда пришел, никаких скамеек здесь и в помине не было. Может, кто и хотел посидеть, но мотивации не хватало сюда чего притащить. А как на готовенькое прилетать, так все сразу орлы. Зеленокурточник улыбается. Фаллен только сейчас начинает всерьез замечать его ядовито-зеленые волосы, которые благодаря длине некое подобие челочки даже умудряются создать. Чувак похож на пропущенного через пару цветофильтров эмобоя с псовьими замашками. — Но ты же в курсе, что когда тебя нет, все все равно на ней? Фаллен пожимает плечами. — Ну тогда у них будет тубик, сифак и геморрой. Ну или в следующей жизни родятся без жопы. Я это, как называется, надкусил…. Нет, пометил. Да облизал я ее короче. Слышится хихиканье. Нет, даже гоготок. Не скрытый, чистый и походу честный. — Че, обоссал, а потом обкончал? — Может быть, так что не советую рисковать. Молчание длится какие-то секунды. Фаллен успевает прикрыть глаза и подумать, что ему надо почаще лежать. Хотя бы потому, что лежать — это просто класс. — Так и что мне будет стоить абонемент на эту скамейку? Я сидеть люблю. Ваня открывает глаза обратно, рассматривает зеленокурточника. Тот улыбается слегка, как бы между прочим, хер поймет, всерьёз он или стебаться изволил. Приходится напряженно думать, потому что вот он — шанс получить хоть че-то в этой жизни. — Сырники тащи, — наконец выдыхает Фаллен. — Ты же перекресточный, у вас там кухня ничего такая, давай сырники. — И сколько? Хороший вопрос, а бартер сложный. — Ну, сколько дней собираешься арендовать тут краешек, столько и сырников. Но не неси больше десяти за раз. Испортятся же. Сырники в перекрестке и правда были ничего. Жаль дорогие слишком. А чувак все улыбается, перекатывается с пятки на носок. — Ну окей, заметано, — говорит, — Я Рудбой, кстати, если вдруг. Фаллен не может не поморщиться, потому что нашумевший хиток Рианны может и до ночи теперь из башки не вылезть. Ложиться спать Ваня предпочел бы без него. — Фу, — бормочет он совсем тихо, тяжело вздыхает и трет рукой глаза, — Фу, ладно. Я Фаллен тогда. Ваня. — О, я тоже Ваня, — чувак демонстрирует непонятную радость, — Давай тогда через час здесь, все притащу. — Ну давай, Рудбой Ваня. — Говорит Фаллен и почти верит, что его не наебали.

***

Фаллен книг не читал вроде как, зато любил зачитываться акционными брошюрками Перекрестка. В Пятерочке ему читать ничего не надо было — как на ладошке каждый ценник, жаль только, что эта ладошка всегда почему-то выше уровня глаз. Свою собственную хозяйственность Фаллен любил почти так же, как ненавидел — очень сильно. А акции и скидоны, все эти купоны, карточки с баллами, наклейки крошечные — это он любил беззаветно, бесконечно льстило все это меркантильному кусочку его души. И да, кто бы что ни говорил, но восхитительная, с антипригарным покрытием и отстегивающейся ручкой сковорода на их со Славкой кухне — это была лишь Ванина заслуга. Это он над наклейками трясся, в кошелек аккуратно складывал, боясь утерять, дотошно высчитывал итого своих собственных покупок, чтобы лишние десять рублей не пропали в безнаклеечном море беспечности. Потом клеил этих малышей на циферки, и душа начинала петь с каждого преодоленного, выделенного особым цветом числа. Так у них и псово-котовые кружки на кухне появились давно-давно, Ваня их еще в Хабаровске насобирал, но это можно и опустить, эти кружки обходили даже редкие гости, да и сам Фаллен пил из них только всякие терафлюшки когда болел. Лишь бы совсем без дела не стояли. Даже мелкие дешманские игрушки пригодились больше — сошли Грише на одноразовое «пожевать», потом исчезали. С другой стороны всех акций Ваня боялся в глубине души. Это значило, что после смены в Пятерочке, в уставших руках своих, болящих, страдающих, он потащит домой кучу жратвы. И вроде ладно — идти минут десять, но, несмотря на периодически повторяющееся действие, руки не привыкали, не наливались свежей мышцой, а наоборот, старательно ныли, страдали и хотели жить от Вани отдельно. Ну не мог он пройти мимо всяких наполовину сброшенных цен, прекрасные проценты эти заползали Ване прямо в голову и вили паутины сложных арифметических подсчетов. Абстрактно сэкономленное бабло Ванечке душу грело, потому как реального, тактильно ощущаемого почти никогда не водилось. Это было вчера, когда Ваня сказал себе честно, что, мол, он только за кофеечком по акции, но оно никогда не работало так, кофеечек он взял, но корзинка так просто не заполняется, там появились пряники, детские маленькие пакетики с соком, штук пятнадцать разные, да и вкусные наверняка — детские же! Набрав молочки с истекающим сроком годности, что у перекрестка всегда скромно мостилась в коробочке (это же богоугодное дело, все равно что котенка с улицы пригреть), Фаллен на минуту ощутил себя немного жалким. Еду по талонам он не застал, да и когда рассказывали об этом, слишком мелкий был. А такая жажда брать все, что дают — она, видимо, генетически в него всосалась. Не, еда не пропадет, съедят как миленькие. Но вот грустно, например, что Ванечке хочется пива, но на пиво скидки нет, а так покупать, без скидки — вроде уже и не так хочется. Потому и придется идти домой пытаться запьянеть чутка с кефира. Жратва — это хорошо, да, но где же кроется поэтика, отрыв этот животных начал? Фаллен толкает перед собой тележку и думает уже о кассах. Только в чайно-кофейный заскочит, вдруг там для Славки найдется что приятное. Потом домой, поесть горячего и оказаться уже где-нибудь там, где мягко, тепло и где никому ничего от Фаллена не надо. Ну, еще вот можно разве что на парня этого поглядеть смешного. Местный видимо этот мерчендайзер, не скакучий, раз даже зеленую жилеточку выдали. Наверное, взгляд Фаллена должен зацепить салатовый цвет волос и татухи, но вместо этого он, с каким-то колюче-радостным ощущением интимности момента наблюдает, как парень нежно оглядывает сложновыстроенную чайную пирамиду. Чувак явно постарался, потому что системы в его строении никакой нет, зато есть асимметрия, плюс явные неустойчивость и архитектурные излишества. От души, видимо, корпел, во имя искусства. Все совсем не просто так. Ваня вообще раньше думал, что это какие-то заскоки америкосов — выстраивать в магазинах продуктовые пирамиды, дабы разрекламировать объект этой монументальной рябью. Оказалось, нет — и в почти родном Перекрестке может случиться такой вот почти логичный, но дебилизм. Взять количеством, объемом, задавить тяжестью, окутать со всех сторон и добить съехавшим скидочкой ценником. Пока взъерошенный чувак медленно, не отрывая взгляда от коробок, пытается выпутать из кармана смартфон (фотку и в инсту и супервайзеру, два в одном!), Ваня вспоминает, что в фильмах-то пирамиды подобные обязательно разваливаются. Разлетаются по полу осколки бутылок, лужи томатной пасты не покорить второстепенным персонажам. Они поскальзываются на горошинах фундука и бьют свои каскадерские головы о железные ряды. Яркие, в память впечатанные вкусные образы напоминают Ване, что радостей у него в жизни в последнее время совсем мало. Тем более его только зреющие планы скромнее, зрелищность не так уж и нужна, а мелкие пакости особенно сладки. Ване слишком хочется, аж кожа чешется от фантомной совсем мультяшной дрожи. Он скромно ставит корзинку в другом отделе, и, выглядывая из-за стеллажа, осматривает пирамиду цепко, тяжело. Кажется, трех коробок хватит, чтобы все рухнуло. Мысли о собственной жалкости снова пытаются отравить существование, но Ваня душит их, топчет у основания, хотя бы потому что перед ним чайная анти-дженга. Не до этого сейчас и быть профессиональнее надо. Липтон совсем химозный, пусть, Слава все равно будет рад, но Слава будет рад потом, а сейчас будет рад Ваня. Он весь подбирается, губу закусывает, не запрещает — позволяет себе немного этой театральной показухи для себя одного, разминает пальцы, улыбается и быстрым мягким шагом преодолевает расстояние до пирамидки. Раз-два-три. Окружение смазывается, в висках почти гудит. Когда он так успел себя завести — непонятно. — Извините! — раз, — Простите! — два, — Буду должен! — три. И шум рассыпающихся коробок. Быстрый отскок в сторону и Ваня скрывается в следующем ряду. Ванечке сладко, у Ванечки адреналин подскочил и жить даже хочется. Он был прекрасен, аккуратен, быстр и ловок, как тигр, это точно. Но зря он все-таки заглянул в лицо пареньку. Тот ведь застыл, ничего не успевший понять, несчастный. Раздавленный катастрофой, как вареная картофелина, если наступить на нее ногой. В один момент он же почувствовал это все — обиду, шоковую, обжигающую. Здравый смысл подключился лишь потом, помогая осознать поправимость ситуации. Быть может, если бы глаза у чувака были поменьше, не такие круглые, губы не были бы такие пухлые и длинные, не кривились уголками вниз, а брови не совершали этих акробатических надломов, Фаллену было бы лучше сейчас. Не, ему хорошо, ему очень хорошо, он взбудоражен, наваливается на него эта постадреналиновая, почти совсем уж приятная усталость. Но совесть все равно зачем-то проснулась, мелкая такая, хилая, неделями не кормленная, живущая в сыром подвале Ваниного сознания. Проснулась и начала за какие-то струны тянуть. За те, от которых холодок по спине бежит, будто несуществующий сквозняк под кожей гуляет. Ване двояко и будятся какие-то нездоровые материнские инстинкты. Немного хочется вернуться в чайный ряд, завернуть ошарашенного чувака в большое покрывало, упаковать как ребенка, силами пятых измерений спрятать под куртку, унести домой, там жалеть. Вместо этого он утаскивает свою корзинку. Отлаженным движением откладывает все эти болезненные хуеметания на потом. Когда-нибудь потом воздастся, Ванечка в курсе, как это работает.

***

Это было вчера, а сегодня вместо того, чтобы вытащить из себя извинения, Ванечка Фаллен готовится заполучить внутрь себя сырники. Рудбой устроился на скамейке и жал в руках зеленый контейнер, покрыл весь от грязи крем-брюлешный снег пеплом и бычками. Накрошил вокруг себя этого дерьма. Может, он хотел привлечь пасти уличных совков, но правда одна — устроил срач. — Не, Рудбой, если ты вокруг моей скамейки будешь разводить такой срачельник, плата удвоится. Рудбой поднимается и резко оказывается как-то высоко-высоко над Ваней и улыбается оттуда, оттуда же и хмурится. Не вместе, попеременно. Этим можно вполне засмотреться. Вон некоторые стрессуют, и им советуют смотреть, как вода течет или как огонь горит. Вместо этого те покупают этот шарики на веревочках, по другим шарикам бьющие. Но можно вместо этого купить лицо Рудбоя, повесить на стену и пялиться на него в минуты горести. Или еще лучше, этот ньютоновский маятник сделать из крохотных рудбоевских лиц, и пусть те по очереди бьются друг от друга. От удара перестают улыбаться, начинают хмуриться и наоборот. Да, приятный лицерудбоевский гипноз! Ну такое оно, хорошее просто, живое, завораживает своими переменами, ожидаемыми и не очень. — Дай хоть свой телефон, в телеге отпишусь в следующий раз. А то я же, ну, жду, а нет тебя нихуя. Или хочешь буду закладки оставлять? Сырник в пакетик и на скамейку снизу изолентой приклею. — Он снова улыбается, Фаллен же в ответ хмурится, предугадывая перемены. Берет из чужих рук контейнер, устраивается на скамейке уютно сам. — И все? — Рудбой как стоял, так и стоит. — Ты хочешь посвящения в скамейщики? Или чего? — Фаллен пересчитывает сырники. Контейнер теплый от рудбоевских рук или же просто сырники только с противня — хер разберешь. Даже от закрытой коробочки пахнет маняще. Ванечка может лишь осознать, что голодный он слишком и готов бы покушать вкусного и горячего пальцами прямо на улице, если бы не надо было держать пока пиздец важнецкое лицо. — Окей. Семь дней скамейка принадлежит твоей жопе так же, как и моей. Прошу ценить, уважать и защищать от чужих. Разрешено применение физической силы во имя неприкосновенности. Мусорить наоборот запрещено. Куришь сиги — бычков здесь быть не должно. Скамейка только для жоп, никаких ног. Водить гостей, устраивать вечеринки — тоже нельзя, можно мирно курить и смотреть в стенку дома, конгренте? Пока Фаллен обжимается с контейнером, Рудбой прикуривает и усаживается рядом. Откуда ни возьмись, у него в руках оказывается пустая, чисто вымытая баночка из-под дядьванинских корнишонов. Он машет ею у Ванечки перед носом, и шепотом выдает что-то о том, что он, Рудбой, вообще-то прошаренный и у него все всегда под рукой. Оказывается, бычков он накидал для антуражу, вот, мол, сколько ждать ему пришлось. Он их из мусорки выковыривал, да на снег складывал, ожидание коротая. И да, да, Рудбой, видимо, совсем непонятно дурной, потому что иначе не ясно, че он лыбится так широко, даже когда номерами с Фалленом обменивается, ничего у него никуда не сползает, только брови перемещаются по лицу, да смешно шевелятся уши. А Фаллен все не может понять, ему слабительного в сырники засунули или чего еще ему там стоит бояться?

***

Подозрительность — не порок, тем более подозрительность вполне обоснованная. Дома Ваня осматривает внимательно румяные творожные бочка и аккуратно тычет пальца кончиком в конденсат на стенках контейнера. Потом, в качестве скромного эксперимента, скармливает два сырника мирному домашнему Славке, который намутил им липтона со вкусом черничного кекса. Особо не дожидаясь результата, Ваня и сам съедает три красивых, вкусных сырника со сметанкой и абрикосовым вареньем. В конце концов, туалет рядышком, и завтра выходной. И если Рудбой в порыве мести что-то и подсыпал, то на вкус сырников это не повлияло ни капли. Ванечка по ощущениям мурашками на обратной стороне кожи покрывается от простого и нужного — горячей и вкусной жратвы после двенадцатичасовой смены. После изматывающего порочного круга отмывания грязи с мест, где через пять минут она окажется снова, после мокрого снега в лицо и замерзших без перчаток рук, Ванечка оказывается дома в хорошей компании Славки и Гриши, досыта и вкусно ест, а потом залезает под мягкое, теплое одеяло, осознавая, что можно смело отсыпаться. Это все хорошо, Ванечке хорошо, он втирает в запястья мазь, снимает линзы и выключает везде свет. Дома, блять, хорошо. Дома, блять, прекрасно, особенно когда снова работает отопление и случайным подарком свыше находится поставщик бесплатной вкусной еды.