Продуктовая хуйня

О! Он еще играется злободневным твистером в одно ебало, когда на одной ноге пытается удержаться в пределах крохотного входного коврика. Вцепляется одной ладонью в оголяющие старые газетенки обои, а другой пытается стянуть кроссовок. Сопит тихонько, поднимает лицо свое доброе, покрасневшее от прилившей крови, и незло так рапортует: — А у тебя, это… коврик мочой воняет. Идет Славке эта мелочная аккуратность в вопросах бытовых, трогательная доброжелательная хозяйственность — не развези грязи тут, убери за собой мусор там, в чужом доме своих правил не устанавливай, но главное, конечно, маму не позорь. Славке идет, оно к лицу ему, а Мирону это наблюдать свежо и ново, как подвернуть невзначай семейнички и обнаружить кружева. Он улыбается и головой дергает, выброшу, мол. — Да не, — Слава отмахивается, обустраивает в уголке свои развалистые кроссы, прибивает пяточками к плинтусам и прихватывает за шкирку коврик, — Простирнуть можно. Или, ну, если машинка не потянет, потоптать его можно в ванной. С порошочком или так. — Это как это? — Мирон все улыбается, чужой аккуратностью разнеженный, роняет взгляд на Славкины пальцы на ногах, шевелящиеся в черных, намокших влагой, застиранных носочках. — Че на морях дешевых никогда не был? Или в лагере там каком морском? — Слава ступает на пол осторожно, отслеживает оставляемые влажные следы. Не стыдно ему и не неловко, он просто в чужой дом без своих уставов, зато со своими внутренними принципами вхож. — Ну, селишься в пансионат какой по путевочке, два-три дня из моря не вылазишь — красота! А потом полотенчико, это, не сохнет больше. Соль-то впиталась, а оно как намокнет — тяжелое пиздец. Мамка с моря в душ идет — полотенце на дно ванной кидает, ходит по нему, вытаптывает. — Славка останавливается, глаза поднимает. Видимо уже даже не на лицо смотрит, а в глаза пытается заглянуть в поисках понимания, свои то у него скачут, то влево, то вправо, не определившись. — Или мне, говорит, Славка, ты в душик пойдешь, полотешко потопчи как следует. — Ясно. — Вдвоем потом выжимали. Славка тянет носом воздух, снова на коврик в ладонях смотрит, вдруг радуется чему-то. — Манька чтоль? — и пихает коврик Мирону в руки. — Ну точно не я. — А я бы поверил, если б мне сказали что это ты! — Славка гогочет добро и негромко, сводит свою логично вытекающую из общих размеров шумливость в приятно-домашние звуки. — Замечен за подобным не был, — бормочет Мирон. Он мнет секунды две машинально этот пованивающий мокрый коврик и только потом роняет к двери обратно. Ладони засыхают сразу этой мерзкой грязноватой пленкой, ее не видно, она чувствуется легоньким навязчивым зудом, стягивает кожу мелким присохшим песком и пылью. Ненормированное раздражение — это опилки после шлифовки чего-то действительно крупного — на деле просто внутричерепной щекотный, мелкий мусор. Славу резко хочется выставить за дверь. — Поставь ты ей лоток, будь человеком, а. — Слав, — Мирон ловит спешащего на кухню Славку за предплечье. — Это все еще не моя кошка.

***

Слава оказался очень деловитым, если дело подходило к животным поближе. Все командовал, мол, так подержи, сяк подержи, шкирку массировал своими пальцами, которые, как ветки тополиные у него были — узловатые и липкие, блох искал, зубы смотрел и живот щупал. Осматривал места повреждений и переживал свои внутренние напряжения. — Соседская, — сообщает Мирон как бы, между прочим. Пока Славка сжимается комком на кортах, Мирон щетинится и пытается укротить желание вдавить пятки в пол, в лучших этих пацанских традициях. Агрессия Славина, которую тот вполне успешно удерживает, запускает в Мироне внутренние защитные процессы, глухо тушащие вполне определенный к посторонней личности интерес. Мирон только брови вздергивает, когда Славка, проморгавшись после резкого подъема, мимо прошуршал курточкой своей. Деловитая его уверенность кончилась у чужой, у соседской двери, где он, сгорбившись, обляпав мокрой челкой дверку, начал выстукивать костяшкой пальца по синтепону и дешевому кожзаму. Звук тонул в мягкой обивке и до Мирона долетали лишь тихие шуршания, что уж там говорит о слышимости в квартире, в которую пытаются так достучаться. Слава качает головой в шоке утрированном, а Мирону сложно понять, как сильно можно себя не уважать, чтобы повсеместно разводить клоунаду. И до него не сразу доходит, что всю едкую, изнутри жрущую злобу на устройство мира, Славка через издевку выводит. Через многоступенчатую и запутанную или же простую, глупую и совсем ребячески-бессмысленную, как сейчас. Обозлился, ну, а делать нечего и вот. Мирону это чуждо, зато когда Славка все-таки звонит в звоночек, неприятное, плохое предчувствие почти сходит на нет. Славке открывает личико мятое, ровным ясным цветом красное, в тапочках домашних, с глазами этими сенбернарскими. Мужичок сразу со Славы взгляд незаинтересованный на кошку роняет, щурится легонько, узнавая. — Дарова, мужик. Слава умудряется поздороваться бодренько, без заискиваний и вылизываний чужих шеек. Заходит со стороны приветливой бесцветной доброжелательности, вздергивает плечи в извиняющемся жесте, приподымая чуть кошачий ком на руках своих. — Бегает тут красавица голодная. — Рука тянется, но Слава не спешит пока отдавать кошку, все так же наглаживает большим пальцем живот. — Это Мануэлла. — Покормите малышку? — Разберусь. Мирон кивает чуть самому себе, когда дверь все же захлопывается, а Слава притопывает, шурша, обратно. Лицо у него затухшее, подзатемненное склоненностью, растерялась вся энергичная бравада, с которой он обычно заявляется. Все эти фитильки, все эти фейерверки…. — Не покормит, — неуверенно делится Мирон впечатлением, отлипая плечом от косяка. — Покормит, — Слава оборачивается на дверь и машет ладонью лениво, — Они не не хотят и не не любят, а это…. забывают просто. Он застывает на пару секунд, будто протрезвевший неожиданно с мироновского на себя привычного воздействия, смотрит в пол куда-то. А потом накрывает его лицо ощущение резкой порчи, будто прогорклое масло ему в рот залезло. Скукоживаются все части лица, брови сходятся, нос морщится и поджимаются губы. Славка склоняет чуть голову и хмыкает неуверенно: — А ты, значится, совсем уебок, да? Ползет на его лицо эта непривычная для Мирона уже даже ленца. Расслабленность, безразличие пассивного характера. Спешное отступление с сопутствующими переменами. Мирон еще смотрит, как Славка качает растерянно головой, отворачивается, пол начинает изучать. И потом только до него доходит, что же такое дико новое и странное во всей этой ситуации. Иные вещи поражают, когда случаются впервые. Славка впервые расстроился, что Мирон повел себя по-уебански. Обычно он удовлетворялся этим, качал головой пораженно, выпучивал глаза, лыбился сладко, а тут, пригретый начавшим проступать взаимным уважением, просто взял и, расстроился. Мирон тоже щурится растерянно, знакомого и уже привычного Славку разглядывая. Глаза эти остроуголковые в синевато-желтоватой нездоровой обводке, челочку косую и встрепанную, анимешную, слишком легкую для ледяной зимы курточку, древние пожелтевшие джинсики и неизменные кроссы великанских размеров. Оглядывает всего, от челки до парадочной грязной плитки, открывает было рот и осознает, наконец, что раздражение собственное расшатало его изнутри своими тяжелыми кипятковыми всплесками. Не сложно вспомнить, как тяжело хоть какие взаимоотношения с людьми выстраивать, и Мирону, вскипевшему в ответ резко, хочется не то чтобы бросить всю эту затею, а вышвырнуть её с драматичным надломом в сторону, зубы сжать, зарычать, дверью хлопнуть, стаканом об стол шмякнуть. Изобразить физически все эти перечеркивания любых попыток наладить невозможное. Он приваливается к косяку своему домашнему обратно, желтый свет собирает головой, пока Слава зеленеет серо на клетке лестничной. Драматизация — это лишь с одной стороны пустое дело, с другой же стороны она как одна из три-дэ моделек проектируемых умными компьютерами реалий будущего. Простая демонстрация того, как может повернуться дело, если все начнут себя показывать с самых гниленьких сторонок. Видеть Славу, ощущать его где-нибудь снизу, сверху, пополам раздробленного в отражении глупого зеркала в прихожей — таким как раз, каким Слава сам себя видит — это не то, чтобы так уж сладко, так уж приятно, но оно вкус имеет, наоборот и не приторный. Это не шахматы, не дурачок и не эрудит — плоские описания, но с игрой схоже хотя бы азартом этим, из глубин вытащенным. Где люди на цыпочки вскакивают и грудью давят, но цивильненько, в подсознании, переводя первобытные порывы в организованные искрометные слова и жесты. Это жизнь, потому что в этом живое. Мирону не хватает живого, иного и это одна из немногих причин, по которой он все-таки открывает рот и произносит, — Слав, это не моя кошка. Славка опять хмыкает заторможено. — Ну и че, блять. По ней же видно, что недокормленная. — Молчит секунду, — И чего вот, то есть приходит к тебе животное голодающее, а ты ей зажмотничал творога положить или ряженки плеснуть? Он все же полуприкрытые глаза поднимает, но плечами слабый еще. Что-то вроде подобия ухмылки дергает уголки его губ, но все так лениво, тускло и тухло, что может и в стопорящий ужас легко вогнать, если то, что стремительно, покидает Славку, в принципе кому-то ценно. Таким выражениям лиц грош цена, можно в час пик выбраться на станцию метро и собирать такие лица как грибки после дождя. Не сравнить с тем, что Мирону обычно доставалось, а ему есть с чем сравнивать. Он, например, помнит и ямочки, и всякие прочие нежные живности лица, такие яркие, сочные эмоциональные реакции, где клоунство с честностью тесно сплетается, и все вытекает в одну переигранную искренность. Мирон моргает дважды, отгоняет от себя стремительно лезущие в голову ненужные сейчас мыслишки. Например, воспоминания о том, как в порыве пьяной слабости кормил все же. В крышечку пластиковую от сметаны выдавливал жижу коричневатую с кусочками, слушал кошачье чавканье осоловело, душой нежнел и разлагался. Слабое в своих истоках, оно не для Славкиных ушей было явно. Или про то, что тысячу раз, когда давалась малышка — то щупал, проверял, не стала ли ситуация хуже, не пора ли пойти к соседям выяснять отношения, нервничал тоже, переживал. И водичка, вода эта в пластиковом боксе у него всегда стояла где-то, ведь вода, воды-то…. Такое все неустойчивое своей позицией, на словах все одно — на деле другое, Мирону стыдно перед собой за мягкотелость и стыдно было бы, если бы не покормил ни разу. Обнаруживать себя в патовой ситуации хотелось бы без постороннего агрессивного внимания. — Я, — с расстановкой произносит Мирон, опустив голову и поднимая глаза в навязчивой попытке крючочком подцепится к опущенному славкиному взгляду, — Ей не хозяин. Я ее не кормлю и я ей ничего не должен, она должна это понимать и, самое главное, слышь, Слав, она не должна на меня рассчитывать. Она будет принимать свои животные решения исходя из того, что ее здесь кормят. Если я перееду или сдохну, то она, привыкшая к тому, что ее всегда накормят тут — как она будет? Слава фыркает раздраженно и все это хороший вкус имеет, родным почти ставшим. — А нахуя вот ей твоя дальновидность, если она не доедает здесь и сейчас? — Да потому что мы ответственны за тех, кого приручили. Я ее не приручал, потому что ответственность за ее жизнь и здоровье взять не могу. Если она хочет быть гостьей — пусть будет гостьей, а большего уже я не могу ей предложить. Слава на зрительный контакт поддается, ведется и никуда с него не спрыгивает, он только фыркает разочарованно-лениво. И говорит потом, — Пиздец, Мирон Яныч. А вы ручкой своей ее трогали? Он поднимает ладонь, растопыривает пальцы, шевелит немного. — Трогал. Слава дергает вниз головой, синхронно взлетают вверх его брови. Без обычной его приукрашенной эмоциональной выкрученности, все кажется ненастоящим, дешевым и тупым. — Ей нравилось? — спрашивает, — Может быть она урчала или… — Иногда. Слава ладонью в сторону ведет, — При-ру-чил. Следуя твоей логике, ты ответственен в той или иной мере. Он наклоняется чуть вперед вяловатым лицом своим, а Мирон, раздраженный до предела, едва удерживает зрительный контакт. Опошленное резко простое и человеческое желание поступить правильно, не путать и без того несчастное животное и это вот ленивое, тусклое, безэмоциональное презрение на Славкином лице — все это толкает Мирона к словам малообдуманным, защищающим личное, то есть то, что пока еще остается таковым. Он склоняет голову, смотрит зло, хищно, вцепляется усилием в этот растерявший всякие интересы чужой взгляд и проговаривает едко: — Слава, — цедит, — Слава, иди на хуй. Слава смотрит, секунду не меняясь, а потом у него вдруг дергаются уголки губ, чуть ползут вверх, а потом он расплывается весь улыбкой своей, раскрывается, благодарностью неопределившийся. Смотрит прямо, радостный совсем уж простым образом, и улыбается ярко, открыто, широко, совсем честно. Поднимает лицо, отчего задирается легонько нос и глаза его, потеплевшие резко, ловят лампочные блики, живеют, светлеют и прячутся, смутившись, под ресничными тенями. То, что смог задеть — вещь вполне очевидная, а раз смог задеть — значит, значат все же что-то его слова для Мирона. Для Славки это открытие. Он дергает плечами в обрадованно-взбудораженной манере, скидывает ладонью челку со лба, говорит, — Да я же по делу зашел, — и выуживает из своего крупного кармана баночку какую-то. — Пробовать будете? Варенье вот принес. Мирон смотрит на него растерянно совсем, не контролируя внезапное удивление, качает едва видимо головой и отступает назад, пуская Славу к себе. Через минуту Слава счел себя достаточно привилегированным, чтобы переименовывать чужих кошек. Мануэллу он счел пиздецом и начал кликать чужую даже Мирону кошку просто Манькой.

***

Все кажется слегка абсурдным, если взять точку и начала и то, к чему пришли в конечном итоге, но Слава заявляется пару-тройку раз в неделю, выждав из разумных приличий часа полтора после окончания смены Мирона, хотя ждать его никто не просил. Дает человеку отдохнуть, поесть и в себя прийти. Факт интересный и только подтверждает теорию о том, что на уважение он реагирует проявлениями тактичности в пропорциональных видах. Мирон был уверен, что захоти Слава прийти — разрешения спрашивать не будет, но оно не вышло так. Слава спросил, спросил удобно ли, норм ли, и пришел. Не зажимался, неожиданно оскромневший, но и не было этого желания оскорбить пропитанное Мироновой сущностью пространство. Это становится похоже на игру, где играют двое во взаимное прощупывание и выходки экспериментального характера. Мирон потратил три своих вечера с зачатками ночей, чтобы прочитать вообще все, что Славка писал и потом печатал, под конец стали выделяться в клише некоторые славкины подходы, полюбившиеся к использованию словечки, упоминаемые имена, любовь к противопоставлениям, даже вроде как сложно прощупываемая стилистика. Все это укладывалось у Мирона в голове сложной многомерной структурой, шершавенькой, пузырчатой фактурой, чем-то настоящим и живым. Видимо, потому что искренним. Живым, да, потому богатым на въедающиеся в память мелочи. Пусть и все это было в основном лишь ради того, чтобы в следующий славкин приход сообщить, — Я все прочитал. Там было до пизды, но я прочитал все. Интерес Мирона был в конечной Славкиной реакции — тот еще как-то сморщился, доверяя мало. — То есть ты сначала с трудом осиливаешь страниц двадцать, нежишься, кочевряжишься, а потом тебе и четыре сотни норм? Ну пиздец ты странный, конечно, Мирон. Славе понадобилось время для внутреннего переваривания, но зависимость от уделенного ему внимания и времени прослеживалась четко, потому что в следующий раз, когда он пришел, карманы куртки его топорщились, полные таинственной элитарной пищей. Появляется теперь с какими-то баночками, с пакетиками, маленькими упаковочками из каких-то совсем уж левых мест. Еду прячет в больших карманах своей куртки или же просто прижимает к себе нежным отеческим жестом. И даже не ясно пока, в каких процентных соотношениях он пытается продемонстрировать свою прошаренность, а в каких действительно расширить Мирона кругозор. Предлагает, слова какие-то вводные произносит, улыбался дружелюбно. Заскакивает ненадолго, на полчаса мелких разве что. Рассыпает нежные, суффиксальные осколочки слов своих как конфетти по всей квартире и уходит, оставлял шуршащую упаковку в мусорке или баночку на столе. Мирон гораздо сильнее нервничал бы, пуская Славку в Азбуку Вкуса свою, с квартирой съемной легче оно все как-то. Слава периодически на кухне не может усидеть, меряет ее шагом единственным, уходит в коридорчик, говорить не прекращая, потом возвращается. В комнату не рвется, ему никто не предлагает, но ходит, трется везде, облокачивается о вещи, стенки и вешалки плечами подметает. Слава в аргументах, как в больших и острых полипах, и мнение у него свое на все. Он заготавливает — так кажется — безобидные какие фразы, роняет их неаккуратно, и спор сложный, многоуровневый, с перекрестками и ловушечками, встает огромным каменным лабиринтом. Есть слова, которые всегда на поверхности лежат, а достать те, которые зреют под ними, под беззаботной этой, простой, несъедобной кожуркой — тут механического повреждения не избежать, надо давить и ломать. В любом случае нужна выпадающая из ряда вон ситуация, незнакомые внутренние температуры, резкие и не всегда приятные ощущения — такая цена неожиданному и ценному. Это все химия, адреналинчик и рассекречивание неприкосновенных внутренних ресурсов, но Мирон очень плохо спит потом. Потому что защищаясь, увертываясь, комкая в голове шуршащие бумажки со словесной фольгой, устает дико. Все эти внутренние душистые и теплые простынки для уютного сна, вдруг сдергивают вниз до тряпок половых, скручивают жгутом дорогие ткани, вытирают длинные обляпанные жиром пальцы. Равносильно тому, что вдруг левый кто-то полезет вам пальцем в пупок, потому что путь кратчайший. Резко, нагло, охота аж клацать зубами, но в том то и прелесть, что нельзя. Славка научился-таки за столь короткое время, подбирать нужные ключики к Миронову напускному спокойствию, от которого так сильно зависит спокойствие внутреннее. Приходит в гости весь обвешанный отмычками, ключиками, они его пирсингуют и из пупка торчат, звенят сомнительными сережками. А потом начинается это вскрытие живого. Разочаровывающий дебилизм, но в нем и тренинг — раз кто-то пробился без благих намерений, толстенную стенку самоконтроля надо укреплять. Мирон спит плохо, ему просто не влезть в привычный спальный мешочек, когда по инерции крутятся внутренние колесики. Когда на велике под горку — даже помогать уже не надо, летит само, и в голову лезут пластиковые шуршашие пакеты, башни из коробок с молоком, стеллажи, поддевающие потолки, цветные резные этикеточки и ясный салатовый цвет, неожиданно далекий от цвета хрустящей нежной травы. Картинки ненормальные, как и сочетания словесные — сладкие и цветные, будто в фотошопе выкрученные. Эта каша в голове — дорогой ценой выбитое питание для внутренней почвы. Это не кошмары, это даже на сон мало похоже, какие-то поверхностные прогулки по вырезкам из журналов, перерезанных шредером и кусочкам цветной дешевой бумажки — оно нездорово, порождаемо напряжением умственным, где во всем таком чистом, отлаженном механизме вдруг оказываются поросшие хлопьями ржавчины шестеренки. И все стоит, не работает, скрежещет надсадно. И это беспокойство слишком уж общего характера, чтобы его можно было как-то купировать — оно выматывает до боли по всему телу, расслабленность — внешняя, но напряжение внутреннее, опутывающее и сжимающее, оно не отпускает в принципе. Оттого и толку никакого в привычных выверенных семи с половиной часах. Занырнуть поглубже в сон, до отключки попросту не выходит. Размываются края видимой картинки, сон на этом не заканчивается и жизнь сном тоже не прерывается, оттого все мешается неумело в незнакомое, неоценимое пока.

***

Славка близко к Азбуке Вкуса не подходит, он самостоятельно в голове выписал себе насмешливые запреты и занимается отогревом рук в кармашках где-то поодаль, за низким заборчиком детской площадки. Ближе, видимо, уже запретная территория. В своей дурацкой клоунско-детской манере тонет по щиколотку в снегу, вместо того чтобы существовать на подчищенном асфальте. В глазах — насмешка, улыбка — почти тактильно ощущается теплым, а руки в карманах сжаты в кулаки. Очертания костяшек легко проглядывают через стеганную жилетку, и Мирону сложно все это собрать в одно единственное человеческое отношение. Он на сообщение пришел, выманенный хорошим «пожалуйста, вылези на минуту», но не ожидал, конечно, улыбки этой довольной и доброй. Мирон вон не может так, его положительное отношение к лицам относительно посторонним только на вечной подпитке держится, все эти внутренние запыленные мешочки доброжелательного-безосновательного по юности глупой нараздаривал, и теперь каждый на вес золота. А Слава улыбается по памяти какой-то своей старой, сам нежно-красноватый, стремительно замерзающий в слишком легонькой жилеточке. Сплющиваются привычно его глаза, концентрируя доброжелательность на вполне конкретные объекты, игнорируя оставшийся мирок. — У тебя бывают выходные? — спрашивает Слава, перекатываясь с носка на пятку в двух ямах на нетронутом снегу. В его глупой клоунской показухе наверняка затерялась совсем детская, маленькая, чуть позорная обидка. — А что? Славка копается в карманах и выуживает сигарету. — Че насчет экскурса? У тебя же дэрэ скоро? Вот мой подарок тебе — поехали магазинчики смотреть. В которых ты не был никогда. Мирон молчит секунду, выдыхает через рот, издает этот длинный, — Пф-ф-ф, — потом еще и морщится под пристальным славкиным вниманием. — Типа зачем? — спрашивает, наконец. Слава цокает длинно. — Какой нормальный ребенок, — говорит, — между походом в зоопарк и детским садом выберет детский сад. Ты действительно лучше уж на работку пойдешь? Машинку возьмем, я за рулем, посмотришь какого оно все на самом деле, вне этого твоего пряничного домика. Новое увидишь, еды может какой купишь, до дома довезут. Че надо-то еще? — Благородно, — бормочет Мирон, сама даже не понимая, серьезен или нет. — Но тебе-то это зачем? Слава мало того, что не улыбается, так он еще покрывается раздражением своим, как рябью, теряет все свое доброжелательное. — Вообще, мне очень интересно узнать, как совместятся твои вот эти вот внутренние фактики, которые ты вывел непонятно из чего и реальность, которую ты игнорируешь. Слава качает головой крупно так, роняет пепел на синеватый снег. Он эту идею вынашивал долго, наверное, и она щекотала его волнением, почти физически неприятным. Он лезет в карман и достает сложенные, заношенные, растрепавшиеся листочки. Они уже затаскали уже бумажки — пришлось кромсать на кусочки, клеить на тетрадные листочки, и Мирон впервые думает, что в пизду поэтику — надо было перевести все давно в цифру. Он все ждет, когда они дойдут в споре до тупика, где один говорить нет, а другой да, но этого не происходит пока, они все продолжают из кармашков извлекать реальные факты, вроде как ломающие в основании чужую точку зрения. — Вот это, — Слава обводит красный ручкой кусочек текста и передает листок Мирону и начинает копаться в листках дальше, — Вот это, это…. Ой, бля — и хихикает с дрожащими в пальцах обрывках. Мирон в текста знакомые, намешанные уже свои и Славкины смотрит, кивает, машинально кивает, но его больше дрожь и неаккуратность красных овальчиков занимает. — И это вот, кстати, тоже. Мирон принимает листочек. — Ну, Слав, — говорит, — Это довольно очевидный принцип, все им пользуются. У вас тоже вход в магаз начинает с овощей-фруктов. — Ха, — Слава поднимает взгляд свой острый, — Да только это совершенно по-другому работает, когда овощи и фрукты выглядят так, как у нас. — В каком таком…. — Да просто все. Заходя к вам они видят эти отобранные вручную фруктики и овощи, уложенные в пирамидки, и все это похоже больше на картинку, но не на реально ежедневно потребляемую пищу. Ну аналогия с мультиками. А у нас они просто лежат в культурном бардаке, потрепанные и грязные, какие в общем-то на огородах и растут, оттого все располагает к магазину. Это типа называется честность и открытость. Мирон кивает, говорит, — Ну то есть колхоз. Слава замолкает, смотрит на Мирона с сомнением каким-то и прячет оставшиеся листочки в карман, — Да без разницы. Похуй. Ты поедешь? Мирон молчит, смотрит на расстегнутую красную жилеточку на Славке, под жилеткой — толстовочка, под толстовочкой, он знает — теплый человеческий живот, глупое беззащитное место. Энтузиазма он не испытывает, как не испытывает желания засахариваться в неведении. Такое легонькое сомнение все же живет внутри — и если он действительно проебывается, и существуют уже вещи, которые переигрывают его идеологию, ему бы стоило об этом все же знать. — Ну поехали, — говорит, — Первого, если тебе подходит. Слава кивает, он не улыбается, но весь подбирается — там у него в голове уже начинают строиться великие планы.

***

Мирон вообще еле выкарабкался ко второму часу дня из постели. К щекам с внутренней стороны будто поналипло острого и сухого щебня, он перекатывался на языке и ссыпался мелко в горло, не давая сглотнуть. Мирон ежился зябко, вел плечами, отлепляя налипшую потом к спине толстовку, вел затекшей шеей, пока в лицо его бил холодно-желтый свет спешащего уже улепетнуть с неба солнца. Было душно, тяжело, мерзко, но спокойно так. Мертвело. У него еще днем вчера шея затекла до боли сводящей, когда он по привычной своей азбуковкусовой коробочке носился, зажимал телефон ухом и плечом, хватаясь свободными руками за все попало, в попытке имитировать деятельность. Только он не мог работать и всерьез разговаривать на трогательные темы — с ним пыталась общаться мама. Осознав свою истинную сейчас бесполезность, как работника начальственного звена, он осел на перевернутое ведро в темной подсобке. Ведерко скрипнуло жалко, Мирон поморщился, а мама сказала, что-то о том, что они там все соскучились. Вот и тогда Мирон сжался весь, схватил себя за пуговицу на жилетке и забегал глазами по составам моющих средств на полках, по гнутым пульверизаторам и разноцветным пахучим жидкостям внутри. Заскучал резко, приступом липким, заскучал даже не по конкретной родне какой, а по живым и искренним словам о самых несущественных мелочах, о чем-то настолько приземленным, что уже кругом завивалось и лезло самому возвышенному в цепкий ядовитый рот. И по классике надо было бы жалеть, но Мирон не жалел, что напился страшно с Ванькой до того, что все окружающие объекты растеряли всю свою форму и цвет, заменившись лишь понятиями смутными и ощущениями смазанными. Было хорошо, весело, тягуче-ясно существовать, растерять себя заодно со всем и скакать по этим внутренним клавишам, перебирать свои же струнки, не подпуская никого другого. Ванька заявился радостный, щетиной на лице колючий и потертый домашне. Он глазами родными блестел, объятия крепкие распахивал, аршин демонстрируя, и носом длинным своим в плечо тыкался. Развел дружеского, безпредъявного, из-за взаимно взращенного доверия и признания уже на слепую доброго. Шуршал перекресточными пакетами с бухлом и закусью, выковыривал, цепляющийся острыми для ленточек зацепками торт и ступал ядрено-зелеными носками по полу. Он сразу энергичностью своей доброй, крупной перекрыл постороннее в Мироновой квартире — она резко цвет и температуру сменила, потеплела полами, стульями обмягчилась. Мирон, восторг этот дружественный вобрав, хватал Ваню за рукав, курить тащил, чтобы в спокойной обстановке лучше разглядеть святое. Так получается же, что с родными не надо. Оно на контрасте особенно хорошо ощущается. Расслабиться позволительно и очень даже нужно, не сжиматься на слово каждое, не отслеживать взгляды и движения, не выискивать в словах три уровня подвоха и защищаться всеми возможными силами безразличия плотной, шрамированной шкуры. Мирона отпустило резко, он нежностью своей сиял на кухонном желтоватом свету, ковырял пальцами пластик стола и глядел в прелестные шоколадно-жгучие коньячные отливы, пока Ванька рядом длиннющими татуированными пальцами плющил фильтр сигареты и улыбкой растягивал свои полопавшиеся от сухости губы. Порчи умудрился их вызвонить, издал возглас радостно-счастливый, двигался рывками на подвисающей видео-картинке. Дочку на снимке УЗИ с благовением отцовским и нежным демонстрировал, прикладывал к глянцу ненадолго митенки детские, беспальцевые — заранее купленные, в попытке доказать хрупкость еще даже не рожденного человеческого существа. Мирон уверовал, когда ручку детскую, рядом с широкой, желтой и загрубевшей разглядел. Контраст впечатлял, и Мирон уверовал в хрупкость нового и неокрепшего, не только в планах физических, понятие брало масштабом, туда любые чувства лезли без поправок на исключения и откровенно выродившееся из нормы. Там надо было осторожничать, поддерживать необходимую температуру, вскармливать чуть ли не ежечасно, чтобы не гасло, не тухло, не загибалось — пока не загрубело, привычным не стало — над ним трястись требовалось, если дорого. Мирон натирал ладонями глаза, растерявшие фокус, размягчался, конечно, в пластилин бескаркасный и думал свое кроткое, тихое и доброе: «Ладно», такое тягучее, вязкое, как сырок из микроволновки тянущееся, — «Ла-а-адно». Потом уже совсем мало помнилось, все какие-то радостные всплески, как Ванька без особой уже причины ржал, хватаясь пальцами за косяки и сметая бочком со стола неудачно положенные пустые сигаретные пачки. Все порывался под конец куда-то Мирона вытащить, что в бар, что просто на улицу погулять. Мирон улыбается потеряно чуть, воспоминаниями дурными облагороженный, когда на кухню через туалет пробирается, пошаркивая нетвердо. Со своей тошнотной негой, разваренный нездоровым, больным сном, он только и умудряется, что на стульчик усесться. Все пытается отдышаться, засматриваясь на подрагивающую от трясущихся рук воду — она его укачивает, в результате мутит еще больше, и помочь должны лишь какие-то радикальные действия. Они ведь на три часа договаривались, Слава сказал: «Я к те приду и вместе….». Мирон суется носом в форточку приоткрытую, дышит ртом, влипая лбом в эти ледяные, дробленные куски железяки и ровные полоски пластика. Осмелев, дрожащими пальцами, открывает окно нараспашку, и тут же, еще более осмелев, закрывает обратно, в душ бредет. Там дубак. На улице холодина страшная, а ветер резкий лезет своими мокрыми и колкими перьями с намерением порешить. Желание отмазаться от поездки растет, наматывается на внутренний стержень как сладкая вата. Такое с виду только пушистенькое и доброе — на деле просто приторное и под пальцами разлагающееся в липкие твердые комки. Не отодрать даже. Мирон заводится резко, собирая пальцем со стола подсохшие крошки — те вгрызаются колюче в кожу, щекочут неприятно, как внутрення сладкая ватка — мозги. Настроение для поездки этой тупой неподходящее, растерянно-похуистическое. Как раз для того, чтобы мыть посуду и вытирать с полок пыль. Мирон перетряхивает пустые на столе пачки, находит наполовину пустую, выуживает сигарету и, попытки с третьей, трясущимися с похмелюги руками все же прикуривает. Опомнившись, раскрывает окно, зажав сигарету зубами, потом, еще сильнее опомнившись, его закрывает. Все нервно, некомфортно — ощущение объяснимое будто бы вновь стягивает кожу грязевой чесоточной пленочкой. Слава кажется совсем уж пустым, чужим и ненужным. Мирон хочет становиться лучше, делать правильные со своей огромным трудом выстроенной точки зрения поступки. Но если логика его стройная, душа певучая сами в себе запутались, надломились — он бы хотел об этом знать. Ему попросту необходимо об этом знать.

***

Тот хлеб с маслом он так и не съел. Глотал свой кофе немолочный, пялился минут пятнадцать в нежный полуовал на тарелке и на этом все. Поесть надо было только с одной стороны, а с другой все это грозило обернуться хуевыми для продолжительного путешествия последствиями. Мирон смотрел в хлеб, в масло под носом глядел, а раздражение все летело вверх и выше в своих качественных показателях, концентрировалось навязчиво дребезжащим концом своим на Славке. Мирон уже готовый к выходу сидел — без ботинок только, картина с маслом, пушистым капюшончиком и теплыми шерстяными носками, четырнадцать сорок девять на микроволновочных часах. — Ебать ты как гоблин, — сообщает Славка. Он уже издалека был обижен, что у Мирона лицо такое кислое. Слава вон хотя бы в шапке, капюшона у его куртки нет, оттого Мирон один с этим пушистым нимбом вокруг лица заторможенно-обреченного. Слава всматривается в лицо его как раз внимательно, сам темнеет на фоне раннего розовато-холодного заката, кривить начинает губы. Мирон отвечает на взгляд неповоротливо как-то — самому противно — смотрит просто, без вызова, без ответки, пустовато. Тормозит, несобранный. В голове въедливое — что каждый чужой взгляд нужно выдержать. В детстве слишком уж прищучивали, щемили, пытались затоптать, оттого потребность в постоянном подтверждении собственного благополучия. Каждый раз обыгрывать наполовину надуманных противников сложно, но такая вот цена внутреннего спокойствия. Слава резко выдыхает ртом и пар клубится вокруг, остатками солнца подсвеченный. — Че, уже передумал? — спрашивает он бесцветно довольно. Ну и обдает ароматом уже своего перегара. Мирон хватается за лицо, этот резкий ужасный приступ помутнения прячет, а Слава секунду молчит только, потом начинает хохотать. Лицо в сторону отворачивает, тоже утирается ладонью, невольно зеркаля Мирошин жест, и ржет, ржет, ржет. — Блять, Слав. — Не, ну, а сам-то! Славка хохочет, сгибаясь, пряча лицо разрумяненное под длинными покрасневшими пальцами, выдвигает свое скрипучее, — Бля-я. Смотрит потом еще на Мирона с улыбкой слегка поудержанной, вывертывает забитый под завязку рюкзак на живот, вжухает молнией и досмеивается куда-то уже внутрь содержимого. Он нервничает чуть ощутимо и нервничанье его выливается в самодовольство. Самодовольство вылезшего после дождя грибка. Совсем не из-за превосходства над кем-то, не из унижений посторонних, а из-за возвышенности себя родного, из-за собственной высоты, красоты и свежести. Он спрашивает. — Ты будешь пирожок? У нас чета ничего не было, пришлось заскочить…. Все шуршит у него внутри рюкзачка, позвякивает, столкнувшись, вещи выворачиваются и пытаются вываливаться, Славка даже начал коленкой себе помогать. С двумя пакетами и рюкзаком, он будто не в магазины собрался, а в походы, еще чуть и палатки-байдарки…. Он становится острым и ледяным, как скальпель, лишь когда речь покрывает собой какие-то определенные темы, оборачивается хищной зубастой зверюгой только в конкретные моменты, а так…. Мирон пару минут назад отказался бы от сомнительных привилегий, а еще плюс десять минут назад предпочел вообще не есть, только с кофе, сигарет и аромата чужого перегара началась неприятная, пусть безопасная, но мутная тошнота. Но сейчас он трогает начавшим неметь носом воротник и спрашивает задумчиво: — А какой? Он пока не отследил простую тенденцию того, что Славкина добродушная непосредственность действует на него как теплое молоко с медом на нежное дитя — размягчает, откатывает куда-то туда, где все проще гораздо и можно просто пирожок съесть и поехать кататься на машинке. Без сложных изматывающих мыслей. Бархатит ему Слава измотанное и растресканное, ножницами тупыми истыканное. — А-а, есть с творогом — говорит Славка, — и с сыром еще. Но вообще мне похуй, не хочешь — я сам съем. Пожевав губы Мирон все же говорит, — Давай с творогом. Он глаза вверх поднимает, пытается взгляд славкин зацепить, реакцию разузнать, да только тот занят больно, выуживает наконец какую-то крупную бумагу. — На, — говорит Славка, — Это карта, — и выдает сложенный вчетверо волнистый и холодный лист. Мирон шуршит бумажкой, губы в капюшончик упрятав, и думает, что, может, Рудбой был прав когда-то и главное — антураж. Переиграть, чтоб взыграло на самом деле, помочь ситуации, подтолкнуть ее, пнуть в классической ремонтной мере. На листочке в общем-то обведенный с экрана компа чьей-то определенной нервной рукой карта СПБ. А поверх Слава развел сомнительной и дешевой сюрреалистической аппликации. Рисуночки, приписочки, вырезанные из газетки буковки. Магазинчики мечены картинками кривыми, потому что ноунеймы в половине случаев действительно не имеют никаких названий. Все равно, что в дешевую компьютерную игрушку попасть. Мирон глаза распахивает в шоке притворном, но внутри уже щекотно бесповоротно — теперь его очередь начать ржать. Славкины придурковатости оборачиваются воздухом свежим вместо кислой вони, выясняется окончательно, что он — просто очеловеченный пакетик конфеток берти боттс: хер знает, что там внутри него, пока рядом не побудешь, пробовать приходится волей случая то, что никогда и в голову не пришло бы тронуть языком, а оно неожиданно выходит… вкусно. — Супер, — бормочет Мирон, — Но мегастранная херня. Славу не смущает этот смех абсолютно, он вон лыбится довольный, собой гордый. Реакция живая, любая — для него победа. Запятнал Мирона потраченным временем. Вложенными стараниями. Гордый такой, осчастливленный…. — Все продуманно, — говорит, — сначала по тем, которые закрываются, потом по круглосуточным. Синхронизируемся с мостами, если в пробках не застрянем. Они лезут в желтую машину, полосами меченную. Слава ее находит, взглядом от экранчика смартфона не отлипая. Два пакета на одно запястье надетые оставляют на коже рваные, рельефные красноватым следы. Пирожок еще теплый, мягкий тестом, а начинка почти горячая. Слава, как выяснилось, за пазухой его вынашивал, чтоб не остыл. Он еще из рюкзака выуживает чай в полуторалитрой пустой пластиковой бутылке с оборванной этикеткой. Бутылка завернута была в футболку — термоса, мол, не имеем. Все это уже дичалым попахивает, только Слава невозмутим, он на Мирона чуть смешливые взгляды не реагирует и это работает, оно непробиваемо и в конечном итоге способно лишь уважение внушать. Славка уже не тратит времени на пояснения какие — время идет, монетки капают — он начинает в машине хозяйничать. Извлекает на свет таинственное содержимое рюкзака. У него там пакетов море шуршащее, осыпаются подзаношенные логотипчики краской, ничего свежего, все мятое. Мирон отмечает, что это почти как чужую историю браузера изучать. Ну, а черный пакетик с абибасом и четырьмя косыми полосочками вместо трех лезет куда-то глубже, чем вообще подделкам неумелым позволено. Мирон смеется чуть, но это лишь предисловие, вступление такое размягчающее, для просьбы простой: — А можно забрать? Пакет шуршит у него в ладонях стремной оберточкой ненужной и никому неизвестной жизни человеческой — обманкой дешевой, но наебаловом масштабным. Во всяком случае пакет не стал бы более пакетным, будь он…. Слава поднимает глаза откуда-то снизу, где в рюкзаке копается, секунду в глаза смотрит, замерев, потом взгляд на пакет роняет и усмехается тихонько. — Забирай, — говорит. Не отнять у него деловитости, он занятой и на вещах каких-то своих концентрируется, ему не до Мирона. Он звенит неожиданно кружечками, ложки чайные достает и звон этот, что отсвет домашнего чего-то, чуть неловкого, как притащенная на работу домашняя жрачка или поход на городскую улицу в домашней одежке. Что дома нормально, на улице — уже не тру, но Слава видимо нечувствительной к подобного рода вещам, он не смущается вовсе, сует Мирону кружку для чая, жует пирожок свой и пытается подогнать под себя сиденье. — А ты водить-то умеешь? Слава опять реагирует только задворками, пассивным своим вниманием — не отрывая глаз и пальца от навигатора новомодного, изворачивается, выгибаясь, и ладонью свободной лезет в задний карман. Мирон все это наблюдает с пассажирской стороны — как Славка на него не обращая должного, казалось бы, внимания, извлекает права из лопатничка, и под нос сует, не глянув дальше. А вот Мирону интересно, он это смешное, не до конца загрубевшее, лет на 6-8 более помолодевшее славкино лицо рассматривает. Вблизи и живое, под разными освещениями — оно другое, живое, а тут застывшее и спокойное, дурацкое чуть, как и все фотки на документы, беззащитное, оголенное немного, оттого и интерес у Мирона особый. Мирон все рассматривает его насмешливо чуть, хотя бы потому, что заняться больше нечем. Потом ценную информацию из дат, фамилий и отчеств запоминает бегло и снова к лицу. Не замечает особо, что Слава внимание ему со стороны все же начал уделять, тоже смотрит непонятливо и руку тянет. — Отдай обратно. — Да на, — Мирон хмыкает тихонько и разворачивается к окошку, за которым пейзаж в последние минут пять ни разу не изменился. Ему вдруг весело со Славкой контачить, предвкушением каким-то сводим все нутро, не по-взрослому наивным. Как будто они в зоопарк или в цирк… куда они там собрались. — Двадцать восемь тебе, значит? — Зато тебе вон тридцать четыре. Слава расстегивает молнию куртки, бровями дергает снисходительно вверх, выпутываясь из лишних в машинке тканей. А Мирон цепляется взглядом за воротничок рубашки, торчащий над воротом вязанной кофты. Ассоциации с нарумяненными щечками и общим оживленно-потеющим видом выходят здоровские, сочные уж очень. Кусочки рубашки Мирона волнуют, рубашечка, блин, рубашоночка. Рубашечка, над ней пятнистые красным щечки, в дрожащих пальцах розочка, гвоздичка, джинсики потемнее, чтобы поприличнее, отсветы дурацкого дискотечного шара на лице подспотевшем, шепотки и навязчивая попса. Мирон хмыкает ломко и чувствует себя совсем уж живым, неуместно даже. Пирожок сыграл на нем уж очень благотворно, вложил энергии живительной, он имел вкус, цвет, запах и текстуру все это казалось значительным. Дальше Мирон вон еще чая он хлебнул простого, с тремя чаинками заглотнул на донышке, теперь еще эти картинки смешные перед глазами с цветочками и деревенской романтикой. Оно сейчас все дышать начнет. — Мы поедем уже, может, куда-нибудь? Мирон вытягивает ноги, которые вдруг идти хотят, сгибаться-разгибаться, пальцами начинает разглаживать пакетиковые вмятинки, складывает аккуратно сувенирчик свой ценный. — Ща. И Слава меняется вслед, но он другим озабочен. Сосредоточенно всматривается в рычажки, да панельки, кончик носа пальцем трет. Мирон даже напрягается на секунду, но Славка сжимает губы и вдруг спокойно, с расстановкой начинает производить верные действия. Быть может, может быть, да, он делает их медленно, вспоминая и уверяясь в их необходимости, но он ни капли не красуется и не пытается выебнуться своей крутизной ценой опасности для жизни — своей и той, которую ему частично сейчас вверили. Он не зажимается, не стрессует излишне — действует, как отлично осведомленный о своих знаниях и опыте человек. Сцепляется с дорогой вниманием, сжимает плотно челюсть, даже линия косая от скулы до уголка нижней челюсти у него выделяется тенью вдруг. Все это, концентрируемое, внушает уважение, тем более для Мирона знакомая темка, когда права есть, а машинки нет, вот и волнуешься весь, когда случай поводить подворачивается. Как минимум хорошая идея сейчас Славку не отвлекать, пусть пообвыкнется. Мирон только улыбается чуть, к окошку тонированному отвернувшись. Сидит и пытается примерно прикинуть все эмоциональные и физические Славкины вложения ради какой-то пока необъяснимой и неясной цели. Вроде бы он хочет что-то доказать крупное, только, вполне очевидная истина — докажет вряд ли. И дело не в тупизне чьей-либо, а лишь во взглядах разных — истины через них, как через цветную пластинку преломляются, дробятся и кашеварятся в этих сложноустроенных мясорубках внутричерепных. На выходе — блюда совсем разные, пусть и факты в составе одни и те же. У кого-то кислит, у кого-то горчит, но у кого-то потом понос. Мирон косится еще раз на Славку, потом лезет в карман за картой — надо хоть в голове примерно сориентироваться, как оно будет. Дело в том, что Слава понарисовал маленьких картинок к каждой точке остановки, выглядит как результаты школьного кружка для начальных классов, тем более, что рисованное по памяти очень мало соответствует действительности, пусть и трогательно-тупо чуть все вот это. И что вот он, на твердой и большой книжке на коленке все это вырисовывал, ведь стол наверняка барахлом разным завален. Карандаши терялись, закатывались под жопу, и вся кровать была в очистках колких. То еще дурачество с неизвестной конечной целью. Детки вон творят либо искренним порывом, либо метят на почетное место на холодильнике, дальше их холодный расчет не способен зайти, потому мало понятно в какой момент Слава со своих творений кайфы ловил — в моменте ли или там была какая-то долгосрочная перспектива, в будущее вложения. Мирон думает много чего по поводу кривеньких рисунков — например, длиннопальцевые и большерукие хуже контролят карандаш, ручку, потому почерки у них кривые оттого зачастую, Мирон много чего думает о всем этом, но вслух произносит только одно: — Блестки. — Че не нравится, да? — Славка улыбается остро, его, видимо веселит, когда Мирона не устраивают какие-то мелочи. Мирон двигает аккуратно рукой, позволяя скудному розоватому освещению поиграться на внутренней стороне ладони, сгибает-разгибает пальцы, рассматривает. В синеве скорой ночи переливается разноцветностью точечной кожа. — Оно ж теперь везде будет, — произносит Мирон, особо ни к кому не обращаясь. Славка фыркает, бормочет, — Глянь, — на секунду отрывает ладонь от руля и демонстрирует ее распахнутую, которая блестит куда насыщеннее Мироновой. — И сам ведь замарался. — Сашка сказала, будет охуенно, ее я послушал. Ну и кстати, — Своевременно подвернувшийся светофор позволяет Славке начать копаться в бездонном и замызганном своем рюкзаке. Странно его трепетное отношение к поездке, слишком человечное уж. В рамке деревянной под стеклом снежинка та самая, с хуями. — У вас там целый клуб по интересам, я смотрю. — Это ответка. — За что? — Как за что, за тортики. — И как это, по-твоему, работает? Мирон все на коленки складывает, ему девать некуда. Свято место пусто не бывает. Карту, снежинку под рамкой, пакетик. На коленках оно у него все цветет пышным цветом, букет этот сувенирный. — Ну ты же не выкинешь. Подарок. — С чего вдруг? Слава вздыхает. — Да тебе сентименталочка, — говорит, — Не позволит. Когда на тебя реальные люди тратят реальное время. — Ага, только я не собирался выкидывать ничего. Мирон воспринимает эти душевные порывы иначе, они льстят ему самым кротким образом, но Слава прав хоть бы и наполовину, выкинуть он смог бы, а вот жалостливый осадок все равно остался бы. Снежинку — да хуй бы с ней, а вот карту навороченную со всеми метками святыми, крючочками. Узорами из логотипчиков, ступенек и накладных, ценники резанные по контурам, вырезки из акционных брошюрок — огурчики, например, макнутые в битую водой краску — из них дома с окошками вырезаны. Буковки еще эти разного цвета и калибра. Раззадоренная и святая глупость. Ну, в смысле пиздец. — Надо было заламинировать ее, — Мирон аккуратно приглаживает отваливающийся с дешевого клея бумажный кусочек. В эту карту — все равно что ковер традиционный на стенке глядеть. От фактурных сюрреализмов случаются глюки. — Да нахуя? Слава все улыбается, как святой. — Вы разошлись, ребята. — Мы мультики будем делать. Сказ про продуктовый магаз. У нас этих бумажек цветных и дешевых хоть жопой жуй. А когда станем звездами ютуба, начнем анти-азбуковкусовую пропаганду, сделаем мерч и будем продавать его выводку маленьких долбоебов из Полушки. — С Сашей? — С Сашенькой. Сашенька чудо. — Слава сообщает серьезно, а потом вдруг улыбается кротко, домашне совсем. — Она поумнее тебя будет. Темнеет стремительно и в фонарях уличных, наконец, появляется смысл — рыжина их теряется в красно-белых точках скользящих мимо и рядом фар крупного проспекта. Мирон смотрит в окошко, улыбается рассеяно, а потом хмыкает громко, раскусив, наконец, смысл всего сказанного. Он даже к Славке обратно разворачивается, у того половина лица в тени, только полуулыбку видно, да глаза, словившие света отражения. — А я-то тут при чем? — А ты же все на себя примеряешь. Любое одеялко на себя тащишь. — Славка облизывает чуть острый кончик верхней губы. — А по-моему это ты на меня все примерить пытаешься. — Это тебе кажется, ты просто и меня на себя примеряешь. Мирон замолкает, хоть на языке и вертится это совсем уж детское «это ты себя пытаешься примерить на меня». Мало кто любит очевидные провокации. Мирону нравится, когда они шатаются по кромке безобидного, только грозясь наебнуться на острые темки. Мирону весело, он жизнь в себе чувствует, а Славка переливается настроениями, как стеклышко на свету. — Ты, может, хочешь, чтобы я на что-то особенное внимание обратил или что там? В магазах твоих. — Я предлагаю тебе поглядеть, — Славке приходится спешно тормозить в своей раззадоренной раздраженности, — Типа, что достигнуто этой эволюцей магазов, почему и нахуя. Почему работает, почему нужно и так далее. — Он покусывает губу, в дорогу напряженно всматриваясь, — Еще предлагаю жрачки всякой вкусной попробовать.

***

Слава тормозит у цели первой, без слов лишних отщелкивает ремень, скользнувший лентой по воротничку рубашки, и вынимает свое длинющее тело из машины. На обратной жопе Питера без перемен, а Мирон не может понять свое скептичное предвкушение. Слишком уж много забот. — Мотай на ус! — Кричит Слава неожиданно лихо, здорово так. — Женские имена, названия цветов или какая другая хуйня и в результате, в результате получается такая тонкая ирония, она как вторая кожа нормальному русскому человеку, — Он взбирается по сбитым ступенькам к двери и задирает указательный палец вверх. Запыленная и дешевенькая, писанная приевшимся курсивчиком вывеска «Надежда», отсвечивает в грязный снег своими алыми буквами. Дешевый красный пластик — могилка для тысяч насекомых в бегущей ряби потухших лампочек — они как рытвины на пьяном неблагородном лице. Мирон скользит глазами по вывеске бегло, роняет взгляд на Славу. У Славы ямочки от сухой, ненатуральной улыбки, он питается, быть может, этой очевидной, привычной, уж слишком приторной горечью. Плескучей грязи на попугайски-ярких цветах, контрастах этих диких, полубезумных, на них укачивает и пахнет оно нездорово. В машине было лучше, здесь Мирону просто холодно. Они влезли в этот мешочек серо-зелено-блевотных пятиэтажек, но ветер задувает и сюда. Слава опускает палец, а Мирон двигает к нему на встречу, капюшон прихватывает. — Слав, мы ехали час. — Так мы ж по делу. Таких желто-грязных закутков пруд пруди. Как отдельный пласт магазинной культуры — в такие места нормальные люди не ходят закупаться едой на недельку. Ровно, когда чего-то не хватает, только тогда когда сиги закончились или совсем похуй чем догоняться. Мирон машинально только делает несколько шагов вперед, хотя смысла особо и не было. Расцарапанные пластмасски витрин, порошочки стиральные рядом с помидорами, писанные черным маркером от руки ценники, дешевое ноу-нейм бухло и тяжелый восточный мужчина в футболке. Слава пробирается к кассе поближе и лезет ладонью в задний карман джинс. Мирон восприимчивый зря. Он смотрит на подсолнечное маслицо, что держит потолок низкий, смотрит на Славкин позолоченный светом затылок и чувствует как медленно разливается крохотное, первое на сегодня разочарование. Такая наебка. У Славы топорщатся карманы и в ладони еще поштучные жвачки — выросшие стоимостью из рубля в пять рублей, как все Копеечки однажды в Пятерочки. Шоколадные монетки еще, медальки в позолоченной тяжелой фольге. Слава пока не спешит на выход, возвращается к Мирону будто бы с добычей и видом добродушно-довольным. Мирон смотрит в его ладони. — Ну что вернул себе свой… тысяча…. Слава смыкает пальцы на своих сластях и склоняет чуть голову к Мирону. — Смотри какой плакатик, — и кивает в сторону большого настенного календарика за две тысячи второй. Там облитая бронзой блондиночка, умасленная и раздетая фотографом. Полуголая девушка-календарик. Мирон головой качает чуть. — И чего, Слава толкает плечом дверку на тяжелых пружинах — та еще ветру сопротивляться пытается. — Ты игнорируешь менталитет. Мирон выходит следом, сходит по ступенькам, Слава чиркает зажигалкой, пытаясь отвернуться от порывов ветра. — Причем тут это? — Ну, — начинает Слава, — Оно же так, как оно и есть на самом деле. Собирательный образ типа, — Улыбается кротко, — Люблю такие магазинчики, аж в пальцах щекотно. Он выуживает из кармана медальку, осматривает, сует обратно, достает новую. — Важна привязка к времени и месту, контекст и все такое, как в искусстве. Во, лови! Блеснуло чета, Мирон машинально не поймал, давно отучил себя от такого. Слава смотрит на медальку в снегу, поджимает губы впечатлено, отчего творится перевернутая у него на лице улыбка, а подбородок сжимается в ямочках, будто в крошках хлеба полежавший. А через секунду уже улыбается, развеселый, головой качает, гнет себя в дугу за медалькой этой, а Мирон все это наблюдает сбоку, руки по карманам упрятав. Пальцы у Славки в снегу, он вытирает их об куртку. Там, где прошелся влажным — ткань темнеет, а ладонь так и осталась мокрой. — На, — тянет он слегка притворно-недовольно, выгибая пальцы розоватые. Мирон подходит ближе, наклоняется носом, вчитываясь. В темноте фиолетово, под рассеянной краснотой вывески, на розовой ладони Славкиной в блестках и воде трудно разглядеть правду. — С девятым мая? — Ну да, у меня дэрэ был, угощаю вот. Мирон хмыкает удовлетворенно себе в воротник, двумя пальцами выковыривая монетку-медальку из Славкиной ладони. Все кажется глупостью, особенно когда ветер вдувает Славкину челку ему прямо в лоб. Цифры с водительских прав не перевелись в буковки, ноль-девятое, ноль-пятое…. — Это ж сколько ей? Слава хмыкает добродушно. — Ой, да забей, я вон еще с петушками набрал, а сколько годков с года петуха прошло? — Зачем оно тебе? — Подарю коллегам. Слава уходит к магазину с бычком, возвращается без бычка. Мирон рассматривает его темный крупный силуэт, прощупывая пальцами выпуклости девятки на медальке. — Ну чего, обратно тебя везти? Слава вздыхает неровно и Мирон снова вспоминает, что у них одно похмелье на двоих. Слава смотрит насмешливо, а еще у него дергаются уголки губ. Мирон вспоминает эту навороченную карту и ему становится за Славу даже обидно. Так подставляется, если это все еще попытка задавить друг друга тяжестью выкаченной груди. Мирон мотает головой, даже несколько раз. — Поехали, — говорит, — Что там дальше? Странное манит, Мирон остаться теперь уж действительно хочет. Слава сопит, вползая в машину, пока Мирон жужжит молнией куртки. — Тут недалеко, — сообщает Слава и извлекает из позвякивающего рюкзака тарелку. В тарелку выворачивает карманы. Эти разномастные жвачки, влекут и Мироново чувствительное нынче внимание. Слава раздвигает указательным мелкие пластинки жвачной культуры и цокает тихо. — Че там? — Да хуйня. Смешарики какие-то. Мирону щекотно под ложечкой где-то, он сжимает губы и хочет плохо шутить. Упирается ногой в скользкий от грязи машинный коврик и выворачивается боком. — Я только турбо помню и еще чета, там мелкие комиксы были. Слава качает головой. — Пиздец наебка. — Цепляет пальцем ближайшую жвачку, ставит тарелку и с приторным вздохом начинает шуршать. Большой Слава против маленькой жвачки. Мирон тоже выгребает из кучи себе пластинку. Они мало чем различаются, просаленный полупрозрачный и легкий пергамент покрыт картинкой, но изображение распадается на линии и точки и перестает распознаваться. В темени еще этой. Слава кивает медленно, всматриваясь во вкладыш, жует, пока Мирон шуршит, но когда Мирон тоже начинает жевать, Слава тут же перестает. Медленно расползается у него по лицу улыбка почти кроткая, виной затекающая. Мирон тоже перестает жевать, кислая мина сама ползет ему на лицо — по ощущениям будто картон жуешь, но Славкина улыбка хорошая какая-то, оттого заразная. — Фу. — Мирон резюмирует объективно, через несъедобное во рту. — Бля, нужен пипифакс. — бормочет Слава, и перемещает комок из развалистой, как мокрый картон, жвачки поближе к внутренней стороне щеки. Он выплевывает говнецо в пакетик. Пакетиков у него много, он высовывает язык еще пару раз, в попытке лишиться ненужного во рту песка. — Вот это реально наебалово, — бормочет, заводя машинку. Против всей логики, он улыбается кротко и щеками краснеет.

***

Мирон почти сразу понимает, что поездка вряд ли уж составит профессиональный какой интерес. Где-то после жвачек спешно прикрывает свои распахнутые интеллектуальные чакры и забивает хуй. По оголенному оно может очень тяжело пройтись, если похуизмом не прикрыться, только Мирон восприимчивый неконтролируемо — со Славкой, таким же будораженным, только так и выходит. Они заворачивают за вареньем в синеплиточный пятачок. Там женщина пожилая, с бесцветными, как проволока, волосами, руками мясистыми в точечку красную, мелкую и лицом, как печеное яблоко — она Славу помнит, а тот даже смущается, свое, — Драсьте, Нин Михална, — бормочет в нос куда-то, сутулится и улыбается из темноты. Пальцем длинным постукивает чуть нервно по застекленному прилавку с леденчиками и палочными мармеладками. Слава уже там начинает напрягаться, он реакций ждет, только Мирону нечего сказать. Он берет баночку с вареньем из голубики с ромом и разной поеботой из приправ — когда Славка приносил, вкусно было. Нина Михайловна сразу добродушно начинает рассказывать, мол, для мозгов очень полезно, Мирон кивает добродушно, под взглядами перекрестными — в упор и сбоку, улыбается приветливо, беззастенчиво. Но вот Слава нервный — этот контакт двух разных мирков производит на него слишком сильное впечатление — он начинает женщине что-то про то что, вот, мол, Мирон Яныч из Фоксфорда, смотрите, какой умный, льются слова бессмысленным потоком и у всех потом на ушах лапша. Расплетает сыр-косичку в ближайшем универмаге выловленную, укладывает на хлеб и вареньем мажет, потом смотрит, как Мирон ест и на лице у него что-то обиженное возникает. Он тонко намекает даже на то, что варенье они купили, считай подпольно, но на Мирона это впечатление не производит никакого, он плечами только жмет и говорит, — Ну погнали дальше. Заехали потом в магаз совсем советского типа, с супер-древними весами и агитками на стенах. Мирон вообще не понял нахуя, но зашел в качестве музейного интереса. Слава вон хмыкнул громко, плакатик с рекламой сосок резинотреста рассматривая, а потом подкатил к Мирону с очевидной вполне целью. — Че, нравится тебе Маяковский? Мирон повел плечами, мол, нормально, веха литистории, а Славка хмыкнул еще громче, довольный, тыкал пальчиком в это плакатное «готов сосать до старых лет» и развел мусора словесного, мол, нравится он тебе, Мирон, потому что такой же лицемеришка, как и ты. Обсирал мол, конструктивизм, но что не мешало ему денежки зарабатывать на слоганы для конструктивистских плакатов. А дальше губу облизнул, реакции ожидая. Слишком очевидное было это его желание крючком подцепиться, задеть ни с чего и на спор развести, только вот Мирону скорее смешно с таких предъяв сделалось, он головой дернул и на выход двинулся. Посоветовал антирелигиозную азбуку погуглить, а Славка сощурился, плечами дрогнул — настрой его задорно-веселый улетучивался спешно, ссыпался как крупа из пакетика с дырочкой. Славка для него из уголочков Питера извлекает на свет крохотные богом забытые магазы, демонстрирует к душе прикипевшее. Контрасты эти ебанутые или приторное чистое русское, ждет, что это все впечатление произведет. Мирон принимает этот расхлябано склеенный, туповатый, но добрый трип. Ему смешно, что Слава пытается на спор развести, он в ответ ладонью мягко ведет, и головой мотает, мол, нет. Не хочется ему сейчас спорить, ему неудобно, тем более по его мнению — не о чем. Слава старается что-то доказать, какие-то под себя выведенные нормы продемонстрировать, тычет пальцами, обводит кружочками и начинает издалека. Расставляет детские свои словесные ловушки, пытаясь Мирона на слабо развести, а потом кормит его в машинке какой-то малоизвестной едой. Мирон не слепой, он честно пытался смотреть, ошибку свою разглядеть, но ему видно только Славкины безосновательное попытки уверить его в том, что он нихуя не понимает. Они очень много пробуют разной еды, заполняют багажник и заднее сиденье пакетами покупками, и было бы терпимо все, если бы Миронов внутренний дискомфорт не увеличивался в размерах пропорционально растущей стремительно Славкиной агрессии от обид и недопониманий. В конце концов тошнит сильно и всьерьез, а от Славки фонит страшно этой злостью, с зачатками беспомощного отчаяния, он краснеет пятнисто и сует себе в рот сразу три шоколадных монетки, это тяжело сносить восприимчивым, Мирон с трудом сохраняет спокойствие когда рядом сопит в кожистую оболочку упрятанное штормище. Страшно, беспокойно, нервно, трудно не взвиться в ответ самому, не имея понятия, во что вообще Славка превратится, выйди оно его внутреннее из-под контроля резко. Инстинкты самосохранения подсказывают как можно скорее сваливать, не трепать себе нервы, покинуть площадочку без внутренних и вдруг уж внешних увечий, а там уж пусть Славка действительно в одиночку разбирается со своими разочарованиями. *** — Рынок? Серьезно, Слав, рынок? Всему свой предел, есть вещи на которых четкое табу. Мирон качает головой. — А че? Нормальная альтернатива. — Слава смотрит в воротца здания так, будто первый раз видит их, а потом плечами ведет, будто стряхивает невидимое. — Вообще чему бы то ни было. — Ты же знаешь, почему это хуевая альтернатива. — Ты, блять, — Слава выдыхает расстроенно, головой качает, — Ты, блять, даже не зашел еще. Слава еще нарочно, видимо, мажет мимо крупных рынков, где Мирон с большей вероятностью мог бы бывать. Вытянутая в длину серая двухъярусная пластмасска — картинка с сильнейшим запахом рыбы, сырого мяса и крикливых выходцев с востока. Мирон качает головой, говорит, — Нет. Слава смотрит в него секунды две, длинные, тягучие, потом сглатывает — проезжается у него под кожей кадык. — На десять минут. — Десять минут на рынок? — Мирону смешно, а еще его поражают неожиданные Славкины уступки. — Слушай, друг, по-моему никогда на рынке не был. Славка познает свои пределы, какие-то две вещи, крупные, тяжелые и важные не сходятся у него в голове, накаляются постепенно. Болят, натирают и не уживаются вместе. Слава смотрит тяжело, открывает было рот, щурит неуверенно глаза, и вдруг просит, давит из самых душно-душевных истоков свое это, — Пожалуйста. Он сам немного с себя пораженный, но в глаза продолжает смотреть. Мирон удивлен, ему непонятны глубинные эти перемены. Он смотрит в Славу секунды две, а потом бормочет, — Окей, — и отстегивает ремень. Уступкам — поощрение, так и людей против их воли задрессировать можно. Отчаяние Славкино не льстит, оно потихоньку начинает задевать и Мирона, щипать цепкими пальчиками. Слава — он в целом-то хороший и когда на острое не лезет, чудесный, пусть и странный больно. Славу не жаль, но хочется добиться от него чего иного. Славка вышагивает торопливо между грязноватых рядов, оборачивается на все подряд, что побрякушки мелкие, что ягодки — все его взгляд нежный цепляет. Челюсти жмет до желваков под кожей, взглядом чуть тоскливым интересное провожая, и Мирону уже стыдно. Стыдно за отобранное чуть детское развлечение — все посмотреть, все потрогать все обойти, но таймер в кармашке отмеряет верно секунды, потому что условия были поставлены. Чувство вины не имеет под собой логичных оснований. То, что Славке по рынку погулять хочется — его проблемы, не Мирона, который на рынок бы больше никогда, ни в жизнь, ни в после, а только сейчас, когда соглашается пройти неструктурированную Славкину образовательную схемку, до конца, особо в нее не веря. Асфальт под ногами оплеванный, зазывалки зовут томно, воют молебно, где-то визжит мелкая девчонка. Дело к закрытию движется, но людей полно — с работки возвращаются, по классике за едой заворачивают. Гомон и шум, людские крики, эхом отлетающие к высоченному потолку, гнилые и давленные на асфальте фрукты, оборки сине-желтые на редких палаточных шатрах, тускловатый свет и вздымающие вверх пары. От влажности еще холоднее. Атмосферка под себя подминающая, если речь о неудачно восприимчивых. Рынки эти — болезненная концентрация всего того, против чего Мирон бороться пытается, всему похуизму, лжи в лоб, обманкам, хитрой изворотливости, все низкопробной человеческой грязи. Отчаяние Славкино передается, пусть истоки другие, но оно впитывается, это — тоска. Мирон вполне догадывается, что Славка начнет ему сейчас затирать. Про ценники в первую очередь скажет, потом про качество, про отсутствие посредников, про товары, которые нигде больше не найдешь, про то, что продавцы своим торгуют — только все эти вроде бы подвергающие критике доводы, они в труху бессмысленную перетираются огромной плитой — за жизнь страхом. Мирон оглядывается вокруг себя, не контроля лицо особо. Подобные места — простое доказательство тому, что всем его попыткам донести людям, что можно нормально, что можно лучше — грош цена. Уебанское это безразличие сквозит со всех щелей, не наберется и горсти реальных достоинств у подобных мест, кроме почти очевидных невысоких ценников. Но когда голуби приседают в семечки, не замечаемые продавцами, ступают лапоньками по оголенным половинкам арбузов или вот когда ворчливые эти дядьки с густой порослью на руках одной и той же перчаточкой трогают железные тонкие столбы, а потом лезут ладонью в мясной фарш, то Мирона переебывает знатно. Не конкретно с людей — пусть к ним те же претензии, а с тоски этой болезненной, несправедливости серьезной, где на дворе двадцать первый век, у людей все еще бывает тубик, вич и гепатит, бешенство, хламидиоз и еще сотенка заболеваний, которую легко и случайно можно подцепить. А жизнь, тем временем, напротив, более ломкая, беззащитная, она под ежесекундной угрозой от простых человеческих похуизмов. Мирону не то, что жаль, ему тяжело и страшно, ему беспомощно — самое отвратительное чувство, беспомощность мешается с отчаянием, он вспоминает коробочку свою любимую, стерилизуемую, вычищенную — там не то что над качеством жизни, там, блять, над ее ценностью трясутся. Голубь под потолком хлопает крыльями — эхо разносится по всему павильону острым шелестом. Слава оборачивается на Мирона, останавливается. Мирон, отвернувшийся было на хуйню какую, его взгляд тяжелый чувствует, перехватывает и делается тяжелее вдвойне. Они странно вдруг настроениями сошлись, отчаянием этим чуть жалким, сильным, измотанным, пусть и разное истоком оно у них. Сопротивляться уже почти никак, одновременно кажется чудом диковатым, что они со Славой реально способны ощущать одно и то же в одно и то же время в одном и том же месте. Мирон всматривается в Славку пытливо, он вдруг так сопереживание чувствует остро, надеется вот на что-то, делает пару подбирающих ближе шагов, только Слава по-своему истолковывает Мироновы сведенные у переносицы, гнущиеся круто вверх брови. Рот у него кривится, он головой качает, отворачивается на секунду, трансформирует свое беспомощное в густую черную злобу. — А че ты личико свое перекашиваешь опять? — Спрашивает уже горьковато. Дошел, видимо, до предела своего. Оборачивается на палаточку, в которую Мирон глядел. — Тебе кто-то уже поднасрать успел? Ему все кажется, что Мирон с ним уж чисто поржать и пожрать поехал, при всей своей непробиваемости ироничной, он все же обижается, оттого злится. Мирон поднимает ладони в останавливающем жесте, вот сраться ему действительно сейчас уже никак, да и сил неоткуда брать. Они ведь об одном с ним трясутся, со Славкой, путями разными, с разной ожидаемой конечной целью, но борются-то за одно. Просто не заодно. — Осади. Славка ржет, но глаза его даже не меняются, превращают хорошее в простой неприятный скрип. — С хуя ли? Откуда, блять, у тебя эта ненависть ко всем, кто в магаз не ходит? Ты нахуя на шее тыща семьсот три набил, если, блять, так страну ненавидишь свою, а? — Откуда ты про ненависть взял? Место хуевое здесь, его окультуривать надо, причем серьезно. Разогнать людей и каждого вычесать, я тебе говорил, что не надо сюда идти. Таймер вибрирует в кармане и Славка его слышит, глаза сужает хищно. — Давай, начни затирать роспотребнадзор, санэпидемконтроль, половинка народу тут откинется, беднеющим слоям жрать будет нечего, но главное, чтоб вы, Мирон Яныч, довольны были. — Тут голубь, блять, Слава. — Мирон пальцем в потолок тычет. Слава выдыхает резко, ладонью челку лезет со лба убирать. — Да я вижу, что вас только голуби ебут, Мирон Яныч. Мирон считает разговор вполне завершенным и двигает к ближайшему выходу, спотыкается о других людей, спотыкается о неожиданные ступеньки идущие вверх, чуть не херачится с неожиданных ступенек, которые идут вниз. Останавливается снаружи от выхода, ждет, сигарету выуживает. Слава выходит минут через пять следом, он так там всколыхнулся резко, защищая, прикрывая абстрактный живой люд, что у Мирона тянет теперь неприятно внутри. — Мирон Яныч, а Мирон Яныч! Слава по ступенькам сбегает. — А че вы уходите, не попрощавшись? А Мирон как-то резко сведенный, задубелый, напряженный, в эмоциях своих тяжелых, на голос поворачивается, и сильно, всерьёз задевает Славку, а тот, не удержав такого сложного на льду равновесия, резко исчезает из поля зрения. Через секунду только до Мирона доходит что случилось, а Славка против всех правил здравомыслия уже сидит на покрытой льдом ступеньке с пакетом черненьким. У ступеньки железный уголок, а Слава он большой и тяжелый. Слава большой, тяжелый, он вмазался коленкой в железный и острый угол ступеньки, а теперь трет двумя подрагивающими пальцами мокрую намокшую коленку, в сторону смотрит отрешенно, собирает длинными ресницами белый фонарный свет и молчит. Чувство именно что стыда, даже не вины, накатывает резко, аж горько во рту, хотя, конечно, это всего лишь синяк там, всего лишь на коленке, всего лишь Славкиной. — Извини, Слав. Слава не поднимая головы, вздергивает ладонь вверх, ведет ею плавно, мол, не бери в голову. Мирон стопорится, ему трудно понять масштабы происшествия, насколько все было болезненно, и могут ли они в недалеком будущем двигаться дальше. Брови против воли у него жмутся переносице неуверенно, сожалеюще. Выбора не особо и хорошо бы ничего не отморозить, только пуховичок у Мирона хотя бы прикрывает жопу, в отличие от Славкиной куртки, которая коротка и задирается дугой по позвонкам, когда тот сидит. Мирон садится рядом и спрашивает: — Сильно упал? — И только через секунду понимает, что боялся только что все сделать еще хуже. Страх был ебанутой какой-то силы, пульс прямо в горле ощущался. Слава оборачивается, в полуприкрытых глазах его появляется недоумение. — Да забей, — удивленно произносит. Славка курит тоже, переустраивая у себя в голове что-то, пялится не мигая в осыпающуюся коричневой крошкой кирпичную стену напротив. По стене скачут буковки, номера, анонимные заигрывания, мудрые высказывания — Слава в них смотрит и не видит, он расстегивает куртку и достает неожиданно из внутреннего кармана бутылку с белым чем-то, в руках вертит, потряхивает, на трещины проверяет. Может, он совсем как-то нехорошо упал. Мирон снова смотрит на Славкины коленки, лишь затем, видимо, чтобы после сравнительного анализа вынести вердикт: — У тебя шишка. — Пиздец, — говорит Слава и поднимается резко, удаляется из-под Мирона носа. Тот сразу вслед поворачивается. — И жопа мокрая. — Это сифак. Славка идет вдоль кромки здания по темени неосвещенной, а потом вновь оказывается под фонарями, белый свет выделяет его резкими пятнами на фоне общей темноты неосвещенного двора. Мирон рассматривает его издалека, со ступенек не поднимаясь, моргает заторможено. Слава ему бутылку оставил и пакет свой — вернется, значит. Слава вдалеке совсем маленький, как семечко, и все равно видно, как он кому-то улыбается добродушно, кивает мелко и часто, смущенно как-то. Мирон морщится слабо — на душе неспокойно — стучит сигаретой по почти пустой, мятой пачке, выдувает из фильтра крошки табака и прикуривает снова. Славка возвращается с двумя банками солений — он их на сгибах локтя устроил и рукой приобнимает. Мирон как не прекращал на него смотреть, так и сейчас смотрит, даже когда Славка к нему, сидящему, почти вплотную подходит — глаза приходится сильно уж очень задирать. — Не хочешь пойти бабушек погонять? — Славка головой указывает в сторону. — Возьми какую-нибудь ветку вместо дубинки и, — изображает головой всевозможные побои. Мирон только головой мотает, вслед поднимаясь. Он прихватывает бутылку и пакет, взвешивает ладонью, чуть хмурясь. — Тут якобы килограмм? — Да. Мирон петельку пакета цепляет за палец, водит вверх-вниз, прислушиваясь к реакциям тяжестей. — Тебя обвесили. — Молчит секунду, неожиданно сомневаясь в нужности своих слов. — Еще скорее всего обсчитали. И еще, скорее всего, если бы ты подальше пошел, вышло бы дешевле. Славка пфыкает равнодушно, отворачивается. А в пакете — сливы. На улице воет ледяной ветер, а в машинке тихо, вакуумно чуть. Мирон пялится в окно, трогает лицо, которое медленно и частями, но все же перенимает блесточки, а Славка в скудном желтоватом освещении шуршит пакетами, парочку рассовывает по карманам стянутой с перегретого тела куртки, звенит кружками. — Пробовать будешь? — Слава демонстрирует бутылку белесого напитка без бирки какой, с алюминиевой одноразовой крышечкой. — Что это? — Это пахта. — Что? — Мирон улыбается растерянно. Слава смотрит в его лицо пару секунд и что-то хорошее ему на лицо лезет, улыбка обеспокоенная, глаза острые добротой, чуть нежные, он с лица Мирона нервничать приятно на раз-два начинает. Говорит, — Это типа когда масло делают, вот эта штучка остается. Только заводские всякие — это совсем не то, там у них типа молочная сыворотка, а это настоящая вот, из сливок. С морсом вроде вкусно получается. — С морсом? — Мирон смотрит с сомнением. — Давай пробовать. Славка наливает на два пальца, видимо, действительно попробовать, мало ли. Напиток, кисловатый, странноватый, напоминает очень жидкий кефир с мякотью, своеобразный, но от того что Мирон восприимчивый, рядом со Славкой, у которого вон воротничок рубашки лицо обрамляет и блесточки на пальцах, шуршащие всюду пакеты, бутылки, вскрытые упаковки, от того что Мирон восприимчивый, свежесть новизны возрастает сильно. Вкусно чуть ли не до странных несоленых слез. Он Славке кружку возвращает, тот смотрит пытливо, как весь день смотрит, голову чуть клонит вбок. — С морсом будешь? Мирон кивает очень мелко, часто, рассматривая блестки тусклые на ладонях Славкиных, на сваленные в углубление для мелочей монетки и жвачки, на впитавшие грязь и снег хлебные крошки на машинном коврике. Потому с коктейля незамысловатого, Славкой намешанного ему еще тяжелей — тот множится на намешанный Славкой антураж. Вкусно, ядрено, кисло-сладко и чуть молочно. Проезжается утроенной силой по нутру, и Слава был прав хотя бы про контекст — стоило бы только вырвать напиток из него, и не запечатлелось бы в памяти, не сыграло так яро. А сейчас, когда отчаяние граничит с шоком, оно — да, тяжело, оно и ярко. Мирон рассматривает в окошко кусок рынка, соборного вида пластиковый этот павильон, бабушек в платках шерстяных, что жмутся друг к другу, выставляя на ящики из-под пива свой скудный, выстраданный нежно ассортимент. Носочки шерстяные, детские варежки на резинках, соленья, варенья. Слава был совсем не прав, когда думал, что у Мирона к ним профессиональная какая ненависть. С видов таких, напротив, ему больно, довольно сильно больно. — Вкусно, — бормочет, наконец, Мирон, — Спасибо. Славка почему-то расстраивается с этого по новой. Он смотрит сначала в Мироново лицо, потом отворачивается, заводит машину, и резко перестает быть так тихо. Шины скрипят, поворачиваясь в снегу, а Мирон укачивает в руках чашку, которую у него не отобрали.

***

Душой вымученное заведение — общему настроению под стать. От неисполнимости собственных желаний обои в горошек тут ползут на плитку и ловцы снов слабо трепыхаются на сквознячках. Освещение скудное, красноватое, холодно дичайше, потому что большую часть небольшого помещения занимают открытые морозильные камеры с замороженными продуктами. Рыбы пустоглазые, куски замороженного мяса, мороженные дольки яблок и бананов, мороженные кубики кефира и дальше, и дальше по винтовой лестнице абсурда. Чистота идеальная, почти больничная, запутавшийся сам в себе джаз на фоне и стопка толстенных тетрадей в углу. — Это что? — тихо спрашивает Мирон. Он не видел даже вывески — они просто вошли в дверь. — Здесь лучшие замороженные ягодки. — Отвечает Славка так же тихо. Потолки здесь вменяемые — метра два с половинкой, только вот свисающие побрякушки если до Мирона не достают еще, то Славкину макушку трогают ласково перышками, бусинками и другими дурными фенечками, оглаживают кончиками, отпуская неохотно. Больше тут смотреть особо не на что — так Мирону кажется — только на то, как Славку трогает хуйня, свисающая с потолка. Здесь неприятно, попахивает чем-то нездоровым, именно что без всех издевок и изворотов нездоровым. Мирон вздыхает, осматривается еще раз и щупает Славку за плечо, тот морщится, делает в сторону шаг. — Ща, секунду. Славка покупает замороженных ягодок — всяких миксов тут нет, но он просит, и сутулая маленькая девушка в полушубке смешивает ему в пакете разномастный наборчик. Он берет два пакета ягод мороженных, и Мирон берет себе тоже один, потому что Слава, вот Слава ему ни разу за сегодня не соврал, было вкусно всегда. Ну да, разумеется, о вкусах не спорят и все такое, но они-то вот о вкусах были бы очень готовы поспорить, хотя бы ради разнообразия. Слава говорит, мол, это вкусно — выходит и правда вкусно, пусть в большей или меньшей степени, но он попадает. Может Мирон и правда давно нормально не жрал. Слава зажимает большим и указательным пальцем короткие хвосты полиэтиленовых пакетиков, пытается закурить уже на ступеньках. Одной рукой у него выходит не очень, ветер, пусть и не сильный меж домами, мешается изрядно. Мирон удерживает свой пакет под мышкой, прикуривает хоть нормально. — Кубики замороженного кефира? — спрашивает в конце концов — Из замороженного кефира можно кстати сделать заебатый крем-сыр, который ваши любимые подпевалки из ВкусВилла и Избенки по заоблачным ценам людям впаривают. — Тогда в чем проблема заморозить кефир дома? — Нету тут проблемы, это у девочки этой проблемы. То ли мания, то ли пограничное расстройство, то ли шиза. Хер знает, с головой что-то не то. — Славка, наконец, затягивается и говорит, — Заморожка типа не портится. — Почти. — Почти, но у нее в голове какой-то страх вывернут до максимума, такого, с безумной ебанцой, она говорит, ей так спокойнее, магаз ей от мамки достался, ее с детства гоняли че и как делать, предрешенное, так сказать будущее. А как подросла, началось общение с поставщиками, те ее наебывали часто — гниль в фруктах, личинки в крупе и так далее. Довело ее это, а дальше — дурка. Славка молчит, но соль Мирон так и не находит в его словах, горечь разве что. — Короче, она скупает оптом у крупных магазов то, что вот-вот испортится, но относительно безопасное. Скупает у тех, которые особо пекутся о том, чтобы просрочки не было. Замораживает, продает абсолютно спокойно, гораздо дешевле, продлевает жизнь жрачке короче и помогает тем, кто совсем обнищал, бабулям-дедулям с их пенсией мелкой, страдающим многодетным и бедным. — Это незаконно, Слав. — Конечно незаконно, — Славка перекладывает пакетики из левой в правую, два пальца у него бело-желтые, а остальные вот красные. — Только ей-то все равно, если ее накроют, то не посадят, у нее справочка о невменяемости есть. Она ждет, пока деньги кончатся, чтобы добровольно в психушку лечь. Вон вывески нет, это чисто сарафанное радио, иначе ее б давно завернули. А ты цену-то, кстати, видел на кефирчик-то? Двадцать пять рублей за бутылку литровую, кубики того дешевле. Сколько не борись ты с этой просрочкой, она будет все равно. А девчуля-то благое дело делает. Купишь у нее бутылочку, пока до дома дошлепаешь — разморозиться и будет тебе кефирчик, структурку поменяет — но голодающим не до жалоб на такие мелочи. Или вот молочко, ряженка — все что хочешь. Яблоки подгнившие с одного бока никто не берет, она их выкупит, договорившись, нарежет, заморозит и продает. Бананы коричневые переспелые, замороженные, можно помять и будет вкусное сладенькое банановое пюре. Она и ягодки скупает у пенсионеров, которые вдоль дорог и автотрасс торгуют, замораживает тоже. Печеньки-шоколадки, у которых срок годности чуть истек — их вроде во всякие приюты отдают, а так вообще почти с чем угодно можно поступать, не у всех же хватит времени и сил, как фриганы по помойкам лазить. — Слава замирает на секунду, надеясь на реакцию скорую, хмурится досадливо, совсем уже устало, — Слушай, ну неужели твоя мама или бабушка хлеб в морозилку не пихали? Мирон начинает смеяться, легонько так, но сейчас почему-то оно именно что хорошо от этих небольших кусочков иного цвета и иного состава в мозаике цельного мира. Что и такое бывает, и бывает еще много чего, а Мирон и не знает, много чего хорошего бывает, но не такого пронзительно хорошего, о котором в книгах старых уже столько понаписано, а от такого, очевидно хорошего, но с долечкой сомнения — этого способа извернуться в рамках выданного на руки при рождении бытия. Мирон смеется куда-то в сторону, рассматривает подъездную арочку, через которую виднеется кусочек уличного асфальта, на уходящую вверх вереницу окошек желтых и почти черных, в деревянных своих рамках, он смеется, ему хорошо вдруг пронзительно, он смеется и говорит, — Хлеб из холодильника — ебанная параша. — Да кто ж спорит. — Он же бля… мокрый. — Мирон не смеется больше, он улыбается, осчастливленный резко, разглядывая обложенный ягодными пакетами славкин силует. Мирон бы пожрал сейчас хлеба мокрого из холодильника на самом деле, со Славкой бы если, то сжевал бы кусок, ради возможности описать ему все ощущения от этого сомнительного удовольствия. — Ты кушать не хочешь? — Славка швыряет бычок в мусорку и двигает к машине. — Мы ж только и делаем сегодня, что едим. — Да не, мы ж это, — Слава вздыхает, — пробуем. Он достает большой пластиковый контейнер из багажничка, подзасучивает рукава и начинает загребать туда снега, который почище. Которого почище — вокруг не так уж много, но спасибо метелям последних двух дней — он все же есть. — Давай твои тоже туда положим. Славка сует два средних пакета, наваливает сверху еще снега и захлопывает крышку. А тот пакетик, что поменьше — оставляет себе. Он мнет его в руках аккуратно, разламывая замерзшести и Мирон думает, что ему сейчас будут предлагать ледяные ягоды, чему он в общем-то не очень рад, он рад теплу машины и наебнул бы сейчас чего горячего, а не наоборот. — Есть едем? — уточняет Славка, устраиваясь с пакетиком на своем водительском. — Погнали. Только давай не будем сейчас ягоды, они ж ледяные, зубы к хуям сведет, и так холодно. — Не, не, это в чай. — В чай? — Вкусно будет. — Слава с сомнением осматривает пакет в руках своих, мнет еще машинально, а потом вдруг задирает нижнюю часть своей кофты, к которой с изнанки прилипла пуговичками рубашка, и прячет под нее пакет. Прижимает ледяное к голой теплой коже живота, укрывая сверху одеялом ткани, ладонью придавливает. — Ну ничего себе, — бормочет Мирон самую малость потрясенно. — Нам ехать десять минут, растаять иначе не успеет. Мирон отворачивается, начинает рассеянно улыбаться в пространство, пока Славка от холода местного и концентрированного поскрипывает зубами, в руль вцепившись. Они выезжают из арочки, выворачиваются на почти пустой улице и едут, ползучей и грубой рыжестью подсвеченные. Мирон рассматривает полоски теней, взбирающиеся по коже вверх, на стеганую ткань пуховика, на серость кофты, дальше на лицо — их уже не видно тогда. Мирон думает, что Слава не просто странный, он очень странный, какая-то в нем совершенно глубокая щенячья преданность, даже не к людям конкретным, к каким-то анти-идеям, в которые он вцепляется пристальным вниманием и дотошностью, что до людей, видимо — пока не потеряет интерес. Вспыльчивый и вцепчивый, как ураганный ветрище, вбивающий в кожу песок, или не успевшие остыть и догореть точки пепла, болезненно и точечно, а в остальном — давяще.

***

Мирон умеет ценить вещи. Например то, что Слава так беспомощно мазал попытками задеть в Мироне что-то чувствительное, а потом нашел что-то, прошелся ладонью шершавой без особых надежд и тронул до сентиментально-восторженной реакции, той, которая рябью по всему существу проходится, ценности оглаживает по необходимости, а потом нежно воркует над эмоциями новорожденными, счастливыми жизнеспособностью своей. Она тут слишком сильно ценна, и отбросить можно в сторону все остальное. Мирону хочется девчушке с заморожкой несчастной помочь, идея — хороша и ее бы двинуть куда вперед. Мирону похуй на остальное — на время в брезгливом отвращении, в напряженном ожидании проведенное. Такого постоянно много — мозг терпит, а вот что-то совсем иное, неожиданное в своем цветоплетении, невыдумываемое — оно ценится сильнее в сотни раз. Что уж будет дальше — правда, почти все равно. Мирон свой крохотный уголек теплой восторженности в душе укачивает, и нет у него никакого желания Славку в говно лицом тыкать или же споров бессмысленных разводить. Почтение у него цветет, уважение это, когда губы поджимают до ямочек на подбородке, а потом улыбаются кротко. Привязанность по эмоциям даренным. Он бы Славу потрогал, за предплечья там, волосы бы потрепал, но не будет. Мирон умеет ценить вещи, а еще он умеет благодарным быть, пусть иногда оно и противоестественно смотрится. Слава ставит машинку в уголок домов, не разводя беспорядков и заграждений, выскакивает и двигает сразу вперед. Мирон за ним не поспевает и потому догоняет бегом, устраивается рядом, плечом к плечу, так оно вернее же. Легонько улыбается снова и ловит непонимающий взгляд. Пакет у Славы в руках будто бы внутри взорвался красным, кровавым, прилипает полиэтилен к кисло-сладкому соку, когда Слава перебирает пальцами. Они вспахивают ногами сугробы, потом проходят по утоптанному и грязноватому, поближе к вывеске из цветных, синевато-красных фонариков. Кафе или что это такое — вделано прямо в жилой дом. Слава молчит, ему все никак не переварить общее разочарование, которое из-за внутреннего не угасшего, а только распаленного интереса, конечной точкой для него быть никак не может. Они скрипят дверкой металлической и спускаются по крутой лестнице в подвальчик. Подвал — он под землей, очевидно, упрятан от света белого, потому и творит свой собственный, ламповый. Окон тут нет, лишь высокие барные стулья напротив блестящих поддельной вкрученной под пластик железякой столов. Картонно-пластмассовая перегородка бьет помещение на две половинки — кухню и места для посетителей. Мирон рассматривает мозаики с голыми бабами, который по стенам выложены из битых бутылочных стеклышек, пока Слава подбирается поближе к прилавку. Хорошо — это ощущение довольно многогранное, а слово само по себе значит мало, это оценка плоская, но Мирон все равно сообщает, — Хорошо. — И улыбается, оценку подкрепляя. Почувствовал — сказал, все просто. Слава оборачивается, изучает странно мироновское лицо. Славка хорошо подсвечен голубоватым, теплым, но так сильно видно эти фиолетовые полукружья взрослых работающих людей. Он не улыбается, не расстраивается, он в какой-то поплывшей растерянности пьяного человека, обнаружившего себя непонятно где и непонятно с кем. Тетенька-хозяйка в синем длинном платье, фартуке, и высоко убранными волосами. В голове самостоятельно начинают лениво отмечаться плюсы и минусы внешнего вида работника персонала, мол, убраны ли волосы, где перчатки, фартук, обувь, одежда. Что же там в приоткрытой двери с бумажкой, где еще мальчишка совсем раскатывает тесто по доске, скукожив на лице сосредоточение. Славка что-то обсуждает с тетенькой и нос у него острится и шерсть абстрактного Гриши, которого Мирон никогда не видел, осыпается с облипающих рифленостью рукавов его куртки. Бывает так, что мелочи раздуваются до важности, как воздушные шарики, внутри — воздух, а места занимают больше положенного. Тяжело, когда все это в голове пытается перебить друг друга и лезет, лезет, скрипит и давит на внешнюю сторону черепа. — Ты чего будешь? — Слава усталый, смотрит устало, устало спрашивает и Мирон перещелкивается на его лицо резко, на слова так же резко, он почти слышит, как тяжело и громко полопалось у него в голове все остальное. Мирон моргает дважды, а потом подходит поближе, разглядывая. Ближе к классике школьных буфетов, но изощренней. К такому у любого нормального пацана душа лежит. Пирожки, пироги, кисели, компоты и кисели. Без супов и мятой ракушечкой картошки, но Слава доверительно сообщает, — Каша еще должна быть. Стопка разномастных тарелок и разномастных мытых, перевернутых чашечек на пластмассовом подносе. Забывая об общем виде, об услаждении глаз эстетическими упрощениями, заведеньице подземное не забывает первоначальной своей цели — удобно накормить. Слава отвлекается от наклонов к Мирону и спрашивает у тетеньки: — Какая каша у вас сегодня? Та отвлекается от доливания мужичку в кепке чая горячего, оборачивается в своем до пояса плотном, облегающем синем платье, так что видно красивый изгиб ее спины. — Манная, — говорит, — Только-только вот сварили новую порцию, горячая еще.

***

Славка удобно устраивается на своем стуле высоком, скидывает куртку на соседнее, лохматит задеревеневшими пальцами волосы и начинает обустраивать пространство. Копается в рюкзаке, кружки достает, ложки, маленький дорожный чайничек. Мирон усмехается, подкинутый неожиданным выкатом ленточного потока славости, но Слава не реагирует. Он в свете потолочных лампочек, что ему прямо в макушку светят, сам уже почти святой. Свет концентрированный. Где-то там, где другие сидят, будто бы темно, а тут, около и на столе — очень светло. Мирон прячет ладони под стол и смотрит в разводимое Славкой действо. — А чайник зачем? — Воду тут не наливают, а чай хуевый, — сообщает Слава, примечаясь к розетке. — Ну, нормальный, но можно же лучше. А мы лучше того, что получше попьем. Мирон наблюдает за происходящим миролюбиво, аккуратно, вцепляется в мелочи точечно, боясь сейчас попортить равновесие шаткое. Кажется от Славкиных всплесков, будто все на соплях держится, от того на вершинке из подручных материалов захватывает дух. В чайнике бултыхается вода, которую Слава туда из бутылки двухлитровой налил. У самого потолка, где они сидят, становится жарко и влажно, с мороза жгучего — душновато тепло. Слава развязывает пакет с ягодками аккуратно, чуть подзасучивает краешки полиэтиленовые, и кончики пальцев у него розовеют, соком покрывшись. Слава их машинально по одному облизывает. — Ты же будешь? — Он подзависает на секунду, с ложкой полной мелких ягод, над Мироновой кружкой. Та с щенком мопса — Мирон смутно помнит, что такие Перекресток поощрительно распространял. Он кивает, прикрыв чуть глаза: — Буду. Ему очень хочется прилечь — тело и душа того просят. Прилечь, улечься, растечься в тепле, а Славка пусть дальше творит свое шаманское. Прилечь, правда, хочется, и это было бы с точки зрения защищенности психологической дико и глупо. С другой стороны, в подзаляпанных Славкиных пальцах разномастные сахарные пакетики из кафешек, самолетов и других разносортных любителей дешевой рекламы, Слава со своим чайником, с домашними кружками, Слава вспотел и у него все еще воротничок рубашки торчит над свитером. Мирон тоже за понижение всей этой безумной планки в вопросах отстраненных, потому аккуратно складывает подбородок на стол, потом почти сразу укладывает под него кулак. Он и так все время ниже. — Почему кормишь? — Потому что пресвятым пастырям — пролетарского пластыря. Мирон фыркает, зато искренне. Ему смешно, потому что он размягченный, жизнь учуявший, оттого ему почти все равно, как Славка отвечает. Слава — он большой и живой, пакетик из-под чая укладывает на чайную ложечку, веревочку с квадратиком бумажным наворачивает кругами поверх, отжимая. Все те вещи, которые указывают на то, что Слава живой, становятся острее и лезут в органы восприятия. Слава дышит, Слава шмыгает замерзшим носом, остатки разогретых собой ягод кидает себе в кашу, выжимает сок из пакета в чаи и тут же, встряхнув его в сторону, определяет под мусор. Мирон не пристально, но с ясным вниманием отслеживает все его действия. Разламывание пакетиков с сахаром, движения чайных ложек, аккуратное и размеренное, успокаивающее, укачивающее. — Я думал, будет тортик, — Слава двигает кружку с мопсом Мирону и устраивает напротив себя тарелку с кашей. На тарелке золотистый нежный розоватый цветочек, золотой ободочек и плавает растаявший кусочек масла. Золото, золото, золотце и манка. Мирон приподымается несильно, болит спина, и ладони все еще не отогрелись, пробует горячее. Из-за ягод и сока — не кипятковое, почти идеальной горячности, опять кисло-сладкое, вкусное, вкусное, проезжается по горлу и обустраивается долгожданным горячим внутри. — Дорого, — тихо бормочет Мирон, отпивая еще и еще. — Вот как, — Слава хихикать чуть. Он не перемешивает кашу свою, а набирает манки, потом ягод и каплю масла, по отдельности так. — И ты тем более не стал бы есть…. — Зато Рудбой бы вкусно пожрал. — Слава трет нос, — Почем тортики-то? Мирон хмурится чуть, не теряя улыбки, вспоминает. — Косарь, — говорит, — Около того. Чуть меньше, наверное, я блатной, но, тем не менее, заказное же. — И с надписями, — Славка щурится сверху, и чтобы отследить это, Мирону приходится сильно поднимать глаза. — С надписями, лезвиями, стеклами, ядом, — медленно проговаривает Мирон. Ему уже даже не так уж есть хочется, вот смотреть, как Слава ест — уже хорошо, — Зубной щеткой… Ты же не враг, Слав? Слава от формулировки хмурится, отвращение даже на мгновение лезет ему на лицо. Мирон приподнимается от стола и плечи расправляет, хотя нет на то никакого желания. Сдвигается на край стула, к столу и к свету поближе, задевает случайно коленкой Славкину левую коленку, проходится по всей, очевидно, шишке. Слава хмурится еще сильнее, морщится, обиженный, — Какой же ты… Чего, блять, — бормочет ошарашенный слегонца, — Враг, блять, серьезно? Он расстроен чуть ли не до глубины души, а детская обидчивая беспомощность, видимо, является основным сейчас эмоциональным ориентиром, перекрывает остальное. Славка сжимает губы ниткой грубой, носком кроссовка упирается в железную на стульчике Мирона трубку, вжимается локтями в стол, чтоб хоть какую опору иметь и выкручивается изо всех сил, сдвигая стул чужой с Мироном вместе коленкой через коленку. Боль его отрезвляет или что. Мирон сам видел шишку на левой Славкиной коленке, не надо было ничего снимать, чтобы понять масштабы. Стул двигается медленно, со всем тяжелым на ней грузом скрипит страшно, дребезжит, а у Славы упорство на лице такое вдавленное, злое, напряженное, до скрежетущих челюстей и синяков еще на локтях теперь наверное, Мирону смешно, он лыбится на сдвигаемом в сторону стуле, тот в основном поворачивается, не меняя общего местоположения. Мирону весело, а Слава хватается ладонью за лоб и зажмуривает глаза. — Вот ты урод. Мы на войне что ли или я близких твоих режу? — Хорошо, идеологический враг? — Ну, может, — Слава морщится. — Но и все равно лажово. Я не враг, блять, какая же отвратная формулировочка. Нахуя вот эта вот твоя жажда, чтоб все было острее, чем оно есть? — А ты? — Мирон оживляется еще. — Ты разве не кайфуешь как раз с того, какой я плохой и ужасный и идеи мои мегатупое дерьмо? — О, мне нравится концепт. Преувеличивать, переигрывать — это норм. Централизовать чьи-то реальные проебы. Драматизировать, как ты делаешь, вот это — хуйня. — Это не драматизация, а предусмотрительность. — Опять? — Славка ржет тихо. — Да кому оно надо. Неожиданно теряется он опять, застопоренный чем-то. Он и так уставший весь, перемолотый и гнутый в непонятных местах, замирает взглядом пустым на ложке своей, не моргает, теряется. Они едят в тишине приятной — Мирону кажется, что приятной, у Славы свое какое-то мнение на этот счет. Он глаз не поднимает, хмурится расстроенный, чуть злой, уставший, если разобрать совсем до низов — возможно даже чуть несчастный. Тарелку он выскребывает старательно — остаются лишь желтоватые тонкие эти кашевые линии в мелких пупырышках манки — а потом начинает упаковываться. Сматывает шнур чайниковый и прокладывает салфеточками сухими чашки. У него там в рюкзаке своя системка, в которую Мирон не смеет вмешиваться. Мирону вкусно очень было, озабоченный дружески, он Рудбою покупает пирожок с мясом и лучком, завертывает его в салфеточки, потому как каких-то других упаковок не предполагается. Только Слава догоняя Мирона у дверки, смотрит на сверток нечитаемо, а потом говорит, — Пойдем, я тебе пакетик дам.

***

Мирон — он теплом облагороженный, сытостью от горячей вкусной еды напитанный, обласканный даже чуть скупой и нежной заботой почти чужого человека. Мирон — он мягкий, как разогретая пальцами глина, улыбается кротко, закуривает вкусно и за Славой бредет к машинке. Славка ушагивает, длинноногий, вперед, Мирон, не контролируя себя особо, добро оглядывает его дымящийся силуэт. Слава — он, напротив, сдутый. Уставший тоже, но то ли потерявший смысл, то ли его так и не нашедший, взъерошенный и измотанный, совсем без сил. Пока они отсутствовали рядом с их машинкой встало чье-то Рено, вплотную прямо, так что Мирону приходится лезть к дверке боком. Славка падает на свое водительское, куртку стягивает, хмурится, растерявшись на секунду, потом растирает лицо и лезет доставать Мирону пакетик для пирога. Опять шуршит, чем попало. Мирон раздевается тоже, наблюдает за ним, исколотый восприимчивым любопытством. Все ему важно сейчас слишком. — Откуда столько пакетов? Слава неопределенно жмет плечами, выглядывает из-под челки недоуменно чуть, не отвлекаясь от своих рюкзачных поисков. — Не выкидываешь их? Слава находит этот старенький пакетик из Магнит Косметик с дизайном почти блевотным, розово-зеленым, мнет этот «дом, здоровье и красоту» в ладонях, смотрит пораженно, а потом говорит: — Зачем выкидывать пакеты, я что ебанутый? — Он так выговаривает «ебанутый», будто там две”б» и две «а» вместо одной. — В пакетах можно носить вещи, это же бесплатные сумки. Мирон улыбается и надеется, что это подействует на Славу расслабляюще, но проебывается. Слава качает снисходительно-пораженно головой, челюсти сжимает, заводясь резко, прищуривает чуть глаза. — А вы, Мирон Яныч, что с пакетами делаете? — Стараюсь их не использовать вообще. — Ооо, — тянет Славка притворно сочувствующе. Мирон смотрит на подрагивающие Славкины пальцы, которые спешно складывают тупой этот розовато-зеленый пакетик и пихают в карман куртки, вместо изначально запланированной выдачи страждущему, и думает лишь, что к потоку говна абсолютно не готов. — О-о-о, — тянет Славка еще более сочувственно. — Мирон Яныч, — он говорит, — скажите честно, — говорит, — мне очень нужно знать, — говорит, — вы ведь дрочите на одноразовый пластик? Мирон качает головой, ему резко опять становится тоскливо. Слава лезет в бутылку, недолго жмется перед каруселью из темок и усаживается там на любимого конька. У лошадки облупился нос, Слава вцепляется в гриву пластиковую в тантруме своем нерешимом. С другой стороны, есть же еще жирафы, овечки, коньки морские…. Но ему похуй и это пиздец. Конструкция, где Слава на любимом коньке в бутылке — отныне неделимая, насильно только если, через битые стеклышки и кровоточащие порезы с вероятными смертельными исходами. — Вы ведь просто в экстазе заходитесь, когда он действительно одноразовым становится, да? Обкладываетесь поддончиками из пенопласта, в комочек пищевой пленки дышите — это так у вас все происходит? Душите себя пластиковыми пакетиками, которые будут разлагаться лет сто и возможно доживут до своей вторичной переработки? — Слава качает головой пораженно. — Вы в Азбуке Вкуса все зелененькие такие пиздец. Когда темка гринписа начала становиться модненькой вы тут же перешли на биоразлагаемые пакеты, игнорируя факт того, что они, по сути делают еще хуже природе, матушке нашей. Либо вы не потрудились узнать, что они вообще из себя представляют, либо вы просто боитесь себе имидж лишний раз попортить. А вот когда все крупные сеточки начали отказываться от пакетов в принципе, вы, чтобы не отставать от них, тоже перестали предлагать их на кассе, я прав? Мирон глаза все же поднимает на Славу, медленная, кипящая ярость поднимается из глубин, не имея для того привычных сил, жжет невосполнимые запасы нервов, чтобы хоть где энергию раздобыть. Пульс подскакивает резко, Мирон невольно жмет пальцами кожу сиденья. Слава делает странный голосок, такой вот, каким обычно гимн России поют, — За осознанное потребление! — И головой качает вновь, глаза выпучивая. — У вас, блять, самое, сука, неосознанное потребление, да вы просто подчиняетесь новомодным тенденциям и этим хвастаетесь, но в то, что делаете, конечно, даже не пытаетесь вникнуть. — Слава пялится в темноте на ошарашенного Мирона, сглатывает тяжело, — Сколько, блять, полгода вы продавали все фрукты, поштучно в отдельных, внимание, пластиковых упаковках, отговариваясь тем, мол, — Славка задирает ладони в издевочно-защищающемся жесте и опять голос меняет, — Делаем так, как хотят наши клиенты. Он весь ужаснутым отчаянием сквозит, его потряхивает нешуточно. — Да вам своих клиентов надо в последнюю очередь слушать, потому что большая часть при приближении экологической катастрофы местного масштаба уж найдет деньжат, чтобы в зелененькое и чистенькое место свалить, а разгребать последствия выбора — тут Славка творит кавычки пальцами, — придется тем, кто азбуку вашу вообще себе позволить не может. Мирон ловит эту кипящую, отчаянную ужасом злобу, он ей против воли напитывается, у него нет сил, сил никаких вообще нет, но нападки на родное и святое он не может просто так сносить. Слава выдохнув резко, ответа не дождавшись, отворачивается, трясущими руками пытается машину завести, но Мирон, вздернутый этой полубезумной агрессией, его за запястье перехватывает. — Да погоди ты, блять. Слава рукой встряхивает, выдыхает резко, будто ошпарило его, вцепляется левой ладонью в подголовник до побелевших пальцах, разворачивается коленками, которые из-за длины ног острым углом торчат и бесят Мирона своей крупной нежной неповоротливостью и повсеместным торчанием уже тоже до какого-то испуга ненормального, ебанутого. — Конечно, нам приходится соответствовать желаниям клиентов, иначе у нас не будет клиентов. И да, конечно, мы стараемся подстраиваться под окружающую среду, но так как мы делаем это одними из первых, наступать на грабли приходиться именно нам. — Мирон старается сохранить хоть какое спокойствие, градусы понизить, но это сложно, почти невозможно. — А в Магните твоем ситуация лучше по-твоему? Я стопочку видел пакетов, так что, Слав, лучше вообще в это не лезь. Видно только как Славка хватается за лицо. — Они, сука, многоразовые! Он смотрит в Мирона охуевше. — Че ты думаешь, люди, которые в Магнит приходят, они за пакет будут платить лишь затем, чтобы выкинуть его потом? Да люди приходят к нам с пакетами уже! Извините, ваша клиентура на машинках приезжает, че им, конечно, пакеты — это ненужная абсолютно хуета, а людям, которые на работу на великах и на общественном транспорте ездят, им че? Продукты на всю семью в одном рюкзаке не утащишь, блять. Они если и купят пакет, он как минимум потом мусорным станет, а если нет, то в жизнь его уведут, сменку детишкам в школку таскать, потом еще раз с ним в магаз зайти. Ты всерьёз думаешь, что для большинства покупателей он действительно одноразовый? Они если не будут юзать магазинные пакеты для мусора, они будут покупать мусорные мешки, это вообще, где разница? У вас, на вашем сука сайте, мусорных мешков больше, чем вообще блять всего остального, видимо как раз потому, что вашим покупателям некуда складывать мусор. — Слава, — Мирон щелкает пальцами и Слава на это губы поджимает резко, дергается раздраженно у него лицо, — Слава, раз уж на то пошло, мы продаем мусорные мешки потому что на них есть спрос, люди их покупают, и, вуаля, разумеется, мы не можем их заставить их не покупать, только своим примером показать, что от них надо отказываться, но заставлять не покупать мы не можем. И не должны, это не нам решать. Слава сжимается весь, лицо под ладонью прячет, он в реальном ужасе подрагивает, это Мирон еще пытается сохранить здравомыслие и те крохи спокойствия, которые пытаются от него улепетнуть. — И это «мир, который нам нравится»? Пластмассовый, сука, мир? Какой же ты тупо-ой, — тянет Слава, — Блять. Какие же вы лицемеры там, су-ука. Где ваша пресловутая индивидуальность, хоть что-то блять свое, но нет! Просто несетесь туда, куда все бегут, лишь бы заорать мы первые, мол, мы первые, реагируете на общество, на клиентов своих, да только сами в итоге на деле пустышка ебаная. Главное, блять на сайте, одной из первых новостей: у нас с 2011 года не курят в магазине. Че, блять? Это вот ваши главные достижения? Или, — Слава, — Мирон осекает его резко. Поливание говном поливанием говном, но все нежное, копленное у него в душе оно не просто так, чтобы молчать. Он душой вкладывается без остатка почти, баюкает воспоминания нежные о проведенных на кухонке часах, где все в дело свое влюбленные. О том, как собираются перед собеседованиями, Сашку зовут еще, сидят с анкетами, отбирают болезненно. Мирон в лица испытующе всматривается, в слова писанные, ведь он в свою команду, к себе, к себе набирает…. А как увольняется кто и в Дикси сраное уходит, приходится ведь мину держать, хорошо мол все, а ведь недавно на экскурсию водил по магазину, все полочки и уголочки этому бритоголовому громадному дитяте демонстрировал. С любовью, к себе в команду, в семью, блять. Мирона начинает колотить серьезно так, сердце ощущается чуть ли не в затылке. В темени этой, он разглядывает вспотевшее славкино лицо с блестящими, в испуганно-отвращенном ужасе распахнутыми глазами. — Не у вас ли в магазинах полнейший бардак? — Спрашивает Мирон едко, вперед наклоняясь, — Ваш краснодарский экс-глава сбежал к нам в совет директоров и теперь ходит всем кольца выцеловывает. Вы ведь поэтому франшизу не продаете? Может она уже спизженна у кого-то однажды и вы боитесь, что это вскроется неожиданно? Или че? Хотя, конечно, не приведи господь узнать, у кого вы все так хуево скопировали. Никакого уважения к потребителям, зато магазов, как постельных клопов. Вас заменить на раз-два, — он отметает ладонью в сторону плоско, — Нихуя не измениться! Или мне упомянуть надо ваше с Почтой России убогое сотрудничество? Как ты можешь говорить, что мы лицемеры, если вы в этом плане гораздо дальше пошли, я повторюсь, пожалуй, вы сотрудничаете с Почтой России. — Ага, а еще мы деньги у Кремля берем. — Че? У Славы на висках капли пота и пряди челки липнут ко лбу. Он едкий в своих словах, они выдавливаются из него концентрированным и нефильтрованным в едкой грубости соком. Он жмет брови у переносицы, сглатывает тяжело. — С какой блять стороны сотрудничество с Почтой России — это зашквар, ебанутый? Если люди будут покупать себе жрачку в очереди за почтой — где зашквар? Кому что было обещано? Мирон смеется надсадно. — Пока вы, — он тычет в Славу пальцем, раз за разом, опускает лицо и задирает брови. От этого слоятся у него на лбу морщины. — Пока вы опускаетесь до уровня государства, которое, ну, признай, уже довольно низко пало, мы задаем планку. Единственная продуктовая сеть в стране с международным сертификатом ISO, тебе это что-нибудь говорит? Хотя бы достаем хоть как до западного уровня, демонстрируем, что жить так и питаться — у нас реально. Слава стонет, он в шоке. — Я тебе, блять, говорил уже про менталитет, чем ты слушаешь, чепушилка? Нахуя кому-то европейские, блять, стандарты, когда надо брать в расчет, — Славка гнет свои длинные пальцы, — Географию, природу и людей. Мы не европа, не запад, мы им ничего доказывать не должны, свои стандарты, блять, свои стандарты должны быть. Мирон почему-то постигает восторг, он подтекает медленно, но отстаивание своего родного, в злой и грубой — живой, яростной манере, будят чувства щекотные, большие, великие. У Мирона голова чуть кружится, он жмурится, улыбки с лица не снимая. — Ты мне про менталитет затирал, когда жвачки типа импортированные покупал? — А я за импорт хоть слово сказал? Ваш магаз только тогда смысл имел, когда вы в девяностых перепродавали в палаточках мелких импортную экзотику. — Делали первыми то, до чего никто еще не додумался, как и сейчас. — Да блять нет! Когда решили перейти в формат супермаркетов — то просто зажрались, ввязались в тему, которая абсолютно не ваша и притворились, что так быть и должно. Вы забыли, что вы в России. Нормальный русский человек, когда приходит в магаз, должен ощущать себя в комфорте, дома, блять, а не быть постоянно загнобленным, мол, до такого он не дотянулся. Ваша мечта, что Россия станет, как Европа или даже север просто ебанутый прикол. Идеальный в России магаз вырастет тут, не где-то там, удобрится менталитетом, березками и всей этой чисто русской херней. Мирон морщится и ржет. Он говорит, — Окей, — он говорит, — Хорошо, на твоем языке — любишь в Эрмитаж ходить? Знаешь, кто небо держит, кому сложнее всего? Так вот, Слав, мы — атланты. От продуктовых магазов. Так тебе норм? А вся чисто русская херня, о которой ты говоришь — это чисто повод нажраться, и ты сам об этом прекрасно знаешь. Не сдержать Мирону смеха от этого ебанутого восторга, который уже ненормальных форм достигает, а Слава пялится неверяще, забывает моргать. — Ты меня слышишь вообще? Я тебе говорю, что прекрасное, блять, там, где его не было еще никогда. В пизду атлантов. — Шипит, — Нахуй их! Мирон дрожит весь, будто на поле битвы и под флагом. Оно и ощущается так — как сражение болезненное за свое, за родное, за выстраданное. Проговаривание вслух концентрирует местно всю любовь к идеологии, на претворение в жизнь которой, он счастлив жизнь тратить. Все остро контрастирует с картинками насмотренными, оттого слова идут сами, из глубинок вытащенные, от шелухи привычного очищенные. Мирону счастливо ненормально, он в восторге, наадреналиненный и в трясучке, лепится из всего этого странная Славе благодарность, за то, что он вынул все это наружу, пусть непроизвольно, но счастье ощутимого точечного момента подарил. Мирон его за плечо подвспотевшее хватает, до шеи ведет ладонью, в волосы, совсем на корнях мокрые, лезет растопыренной нежно пятерней, бормочет, — Слава, — бормочет громко, — Слава, — и лыбится, счастливый. У Славы на лице ужас утраивается, он издает звук глубинный, стон этот через зубы шокированный, головой встряхивает, пытаясь ладонь чужую сбросить, морщится от серьезной какой-то кислоты, отчего губы у него поджимаются, растягиваются гримасой неудобной, натянутой. Он, правда, в отчаянном ужасе каком-то, делает головой движение странное вперед и вверх, выпрямляясь резко спиной, нависает на секунду, близко совсем, а потом отшатывается. Ладонь эту, которая его как песеля бродячего трепала, стряхивает и лезет совершать попытки вновь завести машину. Но он этим жестом жалким — вверх и вперед — выдает себя с потрохами, так Мирону видится, он верит пока слабо, но итог на лицо. Мирон окончательные выводы сделать, длинные маленькие бумажки с мыслями вьются как коврик плетеный — часть мысли просто прячется, часть еще читабельна — но без целого куска в ней нет никакого смысла. Слава порывом своим выдал себя с потрохами, Мирон ловит его голову ладонями, фиксирует большими пальцами под челюстью. Его колотит восторгом вихрастым, с пылью этой экстазной, коктейль — тяжелый, сердце — в горле, а Славка выдает какой-то жалобный выдох, тот со звуком жалостливым почти — это такой маленький и прихуевший стон. Ему голову не опустить, не отвернуть, он хватается за Мироновы твердые запястья, лицо у него раздраженно-испуганное, перетянутое тугой ниткой поджатых в крайней степени дискомфорта губ. Он пытается руки Мирона от себя убрать, но прикладывает к тому недостаточно стараний, действительно решившись — смог бы, сильнее ведь, только результат один — Мирон сжимает его горячую мокроватую голову сильнее, открывает чуть рот и губу закусывает, контролируя себя слабо. — Ну Слава, — он мотает головой потрясенно, — Слава! Губы у Славы гнутся проволокой в усмешке нездоровой, раздуваются ноздри. То, что он напуган, то, что он поражен на этот раз без всяких своих пошлых театральностей, а действительно, наконец, реально — Мирону восторга докидывает сверху. Его доломать, хочется добить, отомстить — Мирон вперед быстро клонится, мажет, подцепляя, своей нижней губой по славкиной верхней — по той, которая в середке очень удачно выпирает ребром острым. Он почему-то уверен, что Славка оскорбится, всколыхнется, руками шокированно взмахивать начнет, выставит его со всеми его вещами из машины, две недели будет произошедшее обмусоливать, потом припрется бухой в сопли, на полу осядет, начнет что-нибудь плести про то, что он не из заднеприводных, потом сосаться полезет, только вот Мирон просчитывается конкретно. Слава смотрит в него секунду, меж ладоней зажатый, а потом всплывает у него улыбка дикая, напуганная, зажатая больно — и тут уж он вперед подается, повыше лезет головой, вжимается губами плотно, сам себя в своей уверенности убеждая. У Мирона внутри свело все резко, болезненно с улыбки этой ужасной, он тут же хватает Славку за скулы снова, выдирается из своего сиденья вверх по возможности. Ощущает влажный язык во рту и как-то сразу на все похую становится — за пару лет подзабытое и вроде уже какое-то не настолько нужное, раскрывается, лезет огромной напоминалкой — в приоритетах резкая перестанова, теснит все ниже огромное, плотное человеческое желание к Славке вседоступно притереться. Славка выдыхает тяжело носом, его шея под пальцами влажная, Мирона мутит приятно с этого всего колко, тяжело — с запахов чужих, новых, малознакомых пока, с физически ощущаемого большого тела в пространстве личном, с дыхания отяжелевшего под ухом. Он лезет пальцами под воротничок рубашки — где кожа горячая и влажная боле, ведет пальцами по сутулому широкому загривку, шкрябает ногтями и Славка опять дышит очень шумно. Брови у него ломаются, к переносице сводятся, он руку свою невпопад Мирону на плечо кладет, потом на грудь твердую спускает, при всем своем состоянии эмоций выкрученных, тяжелых, загрубеть под Мирона не может, зацепляет между пальцами кусочки толстовочки подрагивающе-неловко, не давит, держит просто. Мирону вон напротив мало всего, он поддаться под ладонь пытается, гнется сильнее, пытается выше, языком глубже лезет, губу прикусывает, носом нос задевает грубовато-сильно. А потом на секунду отрывается, дышит. Слава на это реагирует пугливо совсем — осознав, ладонями своими широкими, влажновато-шершавыми Мирону в щеки вцепляется, на себя сильнее тянет и сам подается ближе. Неожиданное это, дикое — оно кроткую ситуационную нежность порождает, Мирон ей поддается, не смущаясь — оглаживает Славке виски большими пальцами, задевает линию коротких, щекотных волос. Одну ладонь оставляет поглаживать, другой вниз ползет, к животу, к месту беззащитному самому. Трогает живот, где под тканью, под мягкой теплой кожей твердеют мышцы резко. Слава напрягается, ногтями — скорее всего случайно — впивается в кожу под ухом, отрывается ошарашенно, пугается опять, еще сильнее, и лезет целоваться обратно, напористей, ярче. Уже нехорошим отчаянием сквозят его действия, ему дыхания мало, его колотит мелко, он брови жмет к переносице, он ногой упирается в коврик машинный, прогибается весь, чтобы сильнее над Мироном нависнуть. Мирон и так перечувствовал против воли с него слишком много — сейчас уже не воспротивиться никак, он заражается болезненным этим беспокойством, на живот через ткани давит торопливо, уводит ладонь к ребрам — там проходится, оглаживает широко, ощутимо и вновь к животу возвращается. Он задирает резко, собирая складками, все эти слои одежды Славкиной, руку на живот кладет твердо, спускается вниз, надавливая. Большим пальцем по дорожке волос проходится, цепляется совсем слабо за джинсовую кромку, оттягивает ее чуть. Поцелуй этот тяжелый, изматывающий, сознания трезвого лишающий, от которого уже ноют губы и язык — его приходится рвать. Мирон глаза открывает, и зрение новое ему слишком, мир странный, непривычный, глаза Славкины совсем рядом — мутноватые, в испуге, а все остальное затянутое дымкой незнакомой. Мирон моргает, не рвется от славкиного лица куда-то деваться, губами опять задевает мягко, контакт поддерживая, Слава спешно пытается на поцелуй поддаться, только Мирону надо слова произносить. — Можно, Слав? — спрашивает он тихо, улыбаясь абсолютно невольно, оттягивает сильнее краешек джинс. Палец еще просовывает, натыкается на неожиданно совсем уже затвердевшее, сквозь ткань трусов — горячее совсем, плотное. — Можно? У Славы снова губы ломаются, растягиваются, поджимаются неудобно, но он взгляда не отводит, на крючочек Мироновых попавшись, бедрами дергается с небольшого касания, бормочет совсем растерянное, ошарашенное, несчастное, — Нахуя? Выдыхает рвано, губы поджимает сильнее, а потом этот блестящий тускло в темноте взгляд его вниз скользит, а потом и рука со скулы мироновой тоже. К Мирону в штаны лезет без предисловий и вопросов — просто язычок молнии на штанах нашаривает, дергает. Только одной рукой у него не выходит и он лезет помогать второй, лбом пытаясь найти опору в Мироновом лбу. Железную пуговицу выковыривает торопливо, молнию расстегивает дрожащими руками, пальцами лезет под ткань боксеров быстро. Мирон, стремительно постигая шок, пытается ноги пошире расставить, а потом, резко догнавшись, обхватывает ладонью плотно через джинсу Славкин член. Славка воздухом давится резко, забывает о необходимости своих действий, растеряв силу удерживающую, лбом врезается в мироново плечо, макушкой — почти в губы. Мирон на это ведется, поддается, утыкается носом Славке в волосы, ладонь туда вплетает пальцами, целует чуть наобум, глаза прикрыв. А пальцами гладит, проходится по контурам, к яйцам лезет, под ними пытается пройтись, ему больше хочется. Он знает, на задворках понимает, что неудобно Славке, надо хоть помочь, молнию расстегнуть, но удержать себя от послепрелюдий не может, оглаживает еще раз плотно, жестко всю угадываемую через джинсу длину и только потом лезет аккуратно выковыривать из петельки пуговку. Слава вон глаза даже снова поднимает. Оживая, дышит глубоко, в Мирона неверяще смотреть начинает, моргает смазано — будто дважды почти одновременно. Мирон взгляд чувствует остро, он будоражит его сильно, внимание Славкино очень уж емкое сейчас — пробирает до глубин. Дыша через раз, Мирон оттягивает сильно резинку трусов, стараясь кожу не задеть грубой и сухой прорезиненной тканью, вниз отводит ее насколько возможно, а потом, ладонью от лишних жестковатых касаний защищая, вытаскивает яйца отяжелевшие. Слава издает короткое невразумительное мычание, выдыхает коротко и быстро, последнюю трезвость во взгляде теряет, пусть и смотреть не перестает. Мирон старается игнорировать это желание о Славкину забывшуюся ладонь в своих трусах тереться, трясущуюся руку свою к губам подносит и, зажевав щеки плотно с внешней стороны, сплевывает в ладонь обильно, тягуче и медленно. Славкин взгляд тяжелеет, рот его приоткрыт. Он в нить слюны смотрит, в Мирона глядит, зубами постукивает, челюсть жмет, а потом за подбородок того хватает двумя пальцами цепко, целует, языком губу задевает, в тот же момент проходится ладонью, опомнившись, по члену чужому насухую, так резко, так торопливо, что теперь очередь Мирона ткнутся в Славу. — Слав, — Мирон бормочет едва слышно, губы сухие облизывает, — Славка, пошли назад. Невыносимо это желание задрать на славке его кофту, рубашку, пройтись пальцами по спине, коленкой притереться к шишковатой коленке, куснуть кожу голую. Так неудобно, в принципе мешается абсолютно вся машина, на деле — эта блядская коробка передач и подставки под бутылки. Слава моргает осоловело, морщится чуть. — Куда? — сипит свое. — На заднее, — Мирон еле дыхание выравнивает, выходит плохо, слова не очень жаждут произноситься — застревают, теряют важные звуковые куски и выходят позорными обтрепышами. Слава носом ему в нос тычется своим, потом лбом в лоб, сопит тяжело. — Там пакеты. Все что Мирон слышит — это ебанное слово «пакеты», пялится в Славку, потом улыбкой расплывается, губы у него подрагивают с общей неутвержденности в пространстве, он на губы заалевшие и мокрые славкины смотрит, в глаза пытается, бормочет, — Какие пакеты? Слава чуть трезвеет даже, глаза его поплывшие остреют укоризной, он пальцем дрожащим по виску постучать пытается, но нет в его движении уже никакой отлаженности — палец трясется, гнется в первой фаланге ненужным образом. Славка сипит надорвано, — Ебанутый? В них еда. Мирону резко становится смешно, невыносимо, будто алеющие точки пепла ему внутри на органы нападали. Остро, горячо — он, восторженный, Славку куснуть хочет, что и делает — клонится вперед и покусывает челюсть нижнюю, где кость углом стоит мягким — кожей обитая, закругляется нежно, рукой двигает по всей длине, плотно, тяжело, слюну со смазкой смешивает и ладонь выкручивает. Слава бедрами непроизвольно дергается мироновой руке навстречу, ладонь свою жмет плоско, вылизывать начинает торопливо, бессистемно, языком проходится по пальцам — они блестеть начинает тускло в коричневой темноте. Он руку меняет на влажную, Мирона пробирает контрастом, переключением с этого сухого и грубого, на теплое и влажное. Исчезает дискомфорт и острота — чувства глубиной начинают брать, а не поверхностной точечностью. Мирон свои движения усиливает, свободной рукой ведет по славкиной груди, тяжело подрагивающей дыханием, сосок хоть примерно пытается определить. Лезть рукой под слои ткани почти невозможно, вся машинка опять мешается дальностью нужных Славкиных частей. Мирон оттягивает слои одежды и свободным большим пальцем ведет плоско, жестко, давит, надеясь угодить, куда надо. И одно вроде бы дело эти прикосновения кожа к коже, другое дело вот эти вот дразнилки через ткань, которые другую окраску носят, пронзительно-раздражающее со странной на донышке лаской. У Славки лицо как раз тому соответствующее, раздразненное, чуть обиженное, щеками розоватое. Он сопит, в Мирона смотрит пьяновато, по черточкам лица глазами плавает. Глаза у него полноценно не открываются — он еще моргает, надломленный, с трудом гигантским, будто веки медом смазаны и слипаются. Они близко, носом сталкиваются периодически, силы оставляют уже где-то здесь, целоваться кажется сложным, но смотреть друг в друга уже всяко интереснее. Мирон находит даже силы на заигрывания раззадоривающие, он улыбается кротко, подмигивает, давя резкие выдохи, грозящие в стоны тихие вылиться, когда Слава особо удачно проходится своими длиннющими пальцами. Действительно не хватает Мирону контакта тактильного, нормального, большими площадями берущего. Слава как-то трогательно шарится пальцами у него по затылку, гладит, шершавостью растущих наждачной щеточкой волос, себя отрезвляя, и вдруг улыбаться начинает. Мирон улыбку зеркалит, она ему нравится больно, а Славка бормочет тихо, даже уж почти смущаясь, — А ты можешь быстрее? Слова не произносятся у него слитно, а рвутся на слоги с волнистыми, неровными краями. С того, какой Славка разобранный Мирон свои собственные кайфы ловит — улыбаясь дико со звуков дрожащих, глаза прикрывает и пальцами начинает выделывать всякое. Пробует, ориентируясь лишь на дыхание Славкино, где собьется, а где нет. О себе уж забывает совсем, проходится плотно, головку массирует, задевает ногтями. И только когда Слава просто ему лицом своим вжимается в плечо, пальцами комкая на спине толстовочку — то начинает движения уже финишные — яркие, жесткие и выверенные быстрым своим ритмом. В том месте, где Слава ему надышал — там горячо, а пальцам не только горячо — им еще мокро и липко. Мирон ладонь держит, пока ошалевший Славка от него отлипает — дает себе секунд десять, а потом, такой заботливый и хозяйственный, начинает салфеткой, раздобытой в кафешке Миронову руку вытирать, он хочет нормально, выходит — наспех, чтобы опомниться не дать себе успеть. Есть у него салфетки влажные — целая упаковка в рюкзаке, только не полезет он за ними сейчас — слишком по времени затратно, а он торопится очень. Слава не расслабляется особо, опомниться себе не дает, откидывает салфетку на доску приборную, придвигается обратно, как можно плотнее, плечо подставляет, рукой сразу начинает двигать тяжело, быстро, отчего Мирон тянется кусать его за куски кофты на плече. — Так нормально? — голос тихий у Славы, испуганный малость, доходить, видимо, начало окончательно. — Так пойдет, — бормочет Мирон, дыша едва. Слава дергает головой — Мирон это чувствует. — А как, блять, сделать, чтобы хорошо, чтобы охуенно, ты не можешь мне сказать? Славкин голос звучит уже о-очень знакомо-недовольно, только дрожаще, Мирон морщится с этого, потому что ему смешно опять, только смех неуместен, неудобен, он просто жмет внутри осознанием того, что это реально, ну, Слава. Этот вот Слава, который дрожащими своими пальцами выкручивает ему слегонца кожу, большим пальцем задевает в неуверенности отверстие уретры, и потом снова продолжает движение. Наложение двух Слав лезет внутрь толчками тяжеленными. Играет в конечном счете здесь основную роль — вот и получается штришочек завершающий. Мирону всего достаточно, он Славке ладонь, заботливо подставленную, спермой пачкает, выдыхает рвано, часто, стонет все же тихо, невольно совсем, пока Слава его до конца доводит аккуратно замедляющимися движениями. Мирон сглатывает тяжело, дышит, дышит, ведет плечами, забираясь в кресле повыше и отлипает, наконец, от Славки полноценно. И если брать этот пиздец за отправную точку, то Мирон мог бы уснуть, наверное, здесь и сейчас, если бы не передергивало всего от полного ахуя, не гонялась бы кровь по жилкам слишком уж стремительно, переигрывая и перебарщивая с непривычки. Мирон задирает боксеров резинку обратно, старается аккуратно, но с трясучкой рябью в руках, все равно проезжается по нежной, восприимчивой, перетроганной коже. Мирон морщится тяжело, ощущение неприятной, острой на глубине щекотки ползет в живот и вверх по позвонкам и это накладывается цветом на слишком темную картинку, где Слава встрепанный и тяжело дышащий, утирает уже третьей салфеточкой себе пальцы. — Пиздец, Слав, ты тамада, — сипит Мирон и боится этой щекотки смеха, она грозит по всему телу пройтись уже совсем неприятной, тянущей усталостью. Слава сглатывает тяжело, проходится уже давно чистой салфеткой между давно уже чистых, дрожащих пальцев и гнусавит себе тихо в нос, — мьнестрль. — Чего? Слава отбрасывает салфетку влажную на приборную доску и вытирает руки об штаны. — Я не тамада, я менестрель, они классом повыше. Мирону смешно. — Ты что, поешь? — А надо? — Только менестрели, Слава, себе гуталином ебало мазали, типа черные. — Мирон мажет рвано пальцем по щеке, — Блэкфейс. Слава выдыхает и машет, усмехнувшись слабо, ладонью, — Тогда забирай, — говорит, — Обратно. Я с таким шутить не буду. Я буду этот, ну, маэстро церемоний типа. — Может мастер? — Не, — Слава мотает головой и глядит куда-то в стену через лобовое, — В пизду. Я маэстро. Сердце тянет неприятно, будто доигрались они с Мироном уже. Отложив в сторону, все эти эфемерные картиночки, слоистость понятий и то, как мирок успешно заворачивается своей ирреальностью в реальность настоящей ленточкой мебиуса, Мирону прямо сейчас просто тяжело. Еще и страшновато самую малость — оттого и пульс в норму приходить не желает. Слава кислит лицо и щелкает ремнем, говорит, — Мирош, открой плиз окошко. Мирону кажется, что ему надо свалить срочно, хоть ненадолго, от вечного славкиного присутствия отцепиться и отдышаться. — Слав, тут за углом аптека была, я сгоняю быстро. Слава весь тормознутый, в тряске своей дрожащей, отлипает взглядом от руля, но высоко ему тоже трудно — он в мироновы плечи смотрит. — Нахуя? — Я уже не молод. Мне все эти твои приколы скоро боком выйдут. За валидолом пойду схожу. — Че, серьезно? — Слава улыбаться начинает. Медленно, лениво, голову клонит чуть. — Поможет, думаешь? Мирон жмет плечами, сжимает губы линией тонкой. Он просто разобранный окончательно, будь собран — остался, на месте разобрался. Славка хихикает лениво, дрожащими пальцами поправляет сбившуюся мокрую челку, выдыхает неровно все еще, говорит, — Ну возьми, гуляем же. — Чего взять? Слава продолжает смотреть куда-то мимо. — Да валерьяночки. Мусор вынеси, раз уходишь. — Цепляет пальцами с приборной панель какую-то обертку и кивает на салфеточки, белолепестковые эти лотосы. Мирон смотрит в них и даже в темени можно наблюдать где ткань впитала, а где нет, эти прозрачно-белесые капли. — Пакетик дай, — говорит он, не подумав особо. И потом морщится, не сдержав улыбки. Все тело реагирует на простое, сердце жмется, как мочалка, в животе зеркалится и сводит болючим эхом. — О-о-о, — тянет Славка и разворачивается всем телом медленно, — Пакетик тебе дать? — тянет длинно, — Пакетик? Мирон улыбается и кивает многократно. Не принимать участия во всем этом ужасно тяжелом сейчас флирте невозможно просто, в голове реагирует все мгновенно, щекочет в животе и хочется еще слов игривых и действий, на которых сил уже совсем нет. — Слав, — он говорит, — Хорошо, ты выиграл, просто дай пакетик или я пойду. — Руку пожми — грубеет Славка мягко. — Ты действительно же проебался, да. Мирон мотает в отрицании головой и тянет ладонь, Слава веселится. В лучших традициях передачи взяток середка его ладони на ощупь, как глянцевый полиэтилен. Мелкий магнитно-женственный пакетный квадратик. Они набивают его вдвоем этим путешественным мусором, салфеточки уже приходится дозапихивать, потому как пакетик мал и нежен. Мирон выскакивает из машины, различая краем глаза этот цепкий исподлобья взгляд. От белого аптечного света начинают сразу ныть глаза. Мирон, щурясь, выпрашивает у миловидной девушки валидола и валерьянки, а потом цепляется взглядом за дурные, нежные аскорбинки и гематогены у кассы. — Дайте витаминок каких-нибудь, пожалуйста. Слава хорошо краснеет, но иногда он еще желтый с отливом в фиолетовый. Мирон думает об этом с неконтролируемой странной улыбкой. — Пакетик не надо, — говорит, — Дайте так. Карточка приложена, а телефон вибрирует в кармане, пока Мирон распихивает по карманам тяжелые бутылочки в хлипеньких коробочках. Он закуривает, пока идет, а как подбирается к машине со стеклами до минимума опущенными — гнется и устраивает локти в оконной дыре дверцы. Слава его по скрипучим шажкам узнал, поднял лицо от телефонного экрана. На соседнем от водительского, которое Мироново, уже две кружечки с водичкой, подготовленные. Слава принимает коробочки и начинает вскрывательство, пока Мирон пытается не надымить в машину. — Мы ведь все? — спрашивает, — Все пункты пройдены? Он еще смотрит как Слава лихо перебарщивает с капельками, а машинка заполняется сильным запахом этанола, ментола и валерьянки. — Не, — говорит Слава, — Еще одно, — И сует Мирону в ладонь свободную его мопсовую кружку. — Может, ну его? — Да нам по пути, так что без разницы. Слава тоже выбирается с другой стороны, устраивает жопку прямо на надписи «делимобиль» и пытается прикурить. Вещи не помещаются у него в руках, телефоны эти, зажигалки, сиги, кружки, а тут Мирон еще ему коробочку сомнительного аналога компливита и продвинутых круглых аскорбинок протягивает. — Это чего? — Витамины. Слава качает головой. И смеется. Говорит, — Ла-адно, — Он вертит шуршащий кругляшами бутылек пластмассовый, улыбается слабо. Отпивает своей валерьянки и пялится отсутствующим взглядом в высоко летящую желтую стенку, потом лезет обратно в свой телефон Мирон не может понять этой заторможенности общей, он ее чуть боится, она могла быть нормой минут десять назад, но не сейчас. Слава реагирует, ну, вяловато, туповато, это непонятно. — Бля-я, — тянет неожиданно Славка и сует свой смартфончик Мирону под нос. — Смотри, хуйня. Помимо истекающей зарядки и бумажного самолетика телеги среди оповещений, там статейка с сайта ритэйл. «Магнит обвинил аптеку в плагиате» и фоточка из двух нормальных фоток склеенная. Знакомое курсивное «магнит у дома» и дикое, явно спизженное, «аптека у дома». — Воры! — Слава бормочет чуть потрясенно. — Нашли, что пиздить. Пиздить очевидное, вторичное и ничем особо не выдающееся — это и правда смешно, но Слава не чувствует совсем уж тонкой этой иронии, он наполняется праведным своим гневом, живеет на глазах, опасно зажимая кружку между сгибом локтя и ребрами. Но он живеет, если уж не до нормального своего, с ебанцой, состояния, то до вменяемого человеческого уж точно. Мирон успокаивается частично, допивает и докуривает, благосклонной этой благодарностью полный, предлагает повести. А потом ему приходится переваривать факт того, что Слава вместо того, чтобы сесть справа, лезет на заднее, причем сзади именно что Мирона. Почему-то очень хорошо воображается, как машинка резко припадает на левые колеса. Слава шуршит пакетиками, на заднем сиденье разваленные, диктует адрес, пока теперь уже Мирон пытается вспомнить, как машина водится. Слава не наебал, им действительно по пути и действительно недалеко. Слава не наебал, Слава подпирает ладонью подбородок, рассматривает убегающие назад домики и редкие магазины, вертит в пальцах коробок подаренных витаминок. Плывут у него по лицу фонарные отсветы, в глазах мелькают яркие белесые точки, темные полосы спотыкаются на остром носу, лишь затем, чтобы потом, под горку, двинуть к уху. В своей задумчивой и вялой пассивности мало привычного Славы, Мирон смотрит на него через боковое зеркало раз, другой, терпит этот гремучий таблеточный шум, но потом все же спрашивает: — Ты норм? Славка стучит длинным своим пальцем по губе, не отлипая от видов уличных, двигает у себя во рту ворох витаминок, а потом подает все же свой скрипучий, резкий голос. — А че вы думаете, Мирон Яныч, — говорит, — Я до вашего члена никогда члена не трогал? Единственное число как-то выдает его с потрохами резко. Губы у Мирона дергаются резко в улыбке поджатой, но Слава ее не видит, он говорит, — Вон Буковски норм было, когда ему мальчики сосали, но не любил пальчик в жопу. — Жмет плечами, растерянный в глубине своих устоев где-то и бормочет потом, развеселившись даже, — А Жак Жене, кстати, вообще…. — Жан Жене. Мирон только через секунду понимает, что может стоило и промолчать. Он скашивает на секунду глаза на Славу в стекле за стеклом, только лицо у того взъерошенно-ожившее. Он тянет, — Су-ука. И смотрит веселый. — Теперь до конца жизни мне припоминать будешь, да? Мирон мотает головой, Славкин смешливый взгляд перехватывая. От взгляда этого прелестного Мирону хорошо — душа встрепенулась резко, физически ощутимо. Может еще в птичьем дерьме, может, в мученической грязи, где кровь с пылью мешается, и мажется на ожогово изуродованную кожицу, может еще в плевках чужих, но она так дернулась, живая, мусор весь стряхнула, уебанами некоторыми накинутая, пылью многолетней осыпалась, потянулась, скрипучая, до хруста. Так беспомощно хорошо, так беспомощно лучше, чем было — Мирон в Славу вцепляется взглядом, светлым, цепким, благодарность ощущается ищущим выхода, теплым и давящим. А Славка не видит ничего, он качает головой, в восторге оттого, как смешно проебался, и глаза чуть закатывает, ни к кому особо не обращаясь.

***

— Ларек? — Заебатый ларек, — поправляет Мирона Славка. То, что он наконец маячит сбоку, а не отирается позади — крайне приятный факт. Правда, зачем он вытащил с собой из машины две их кружки — пока не ясно. Ларек, может и не заебатый, но душно-душевный такой, славкина смутная ностальгия по тому, что было раньше в культурно-экономических центрах России и простая тоска по тому, что рассеяно смутной пылью по остальной стране — становятся уж слишком очевидными. Дурацкий вагончик на колесиках, рифленый, как гаражная дверца, сталью сероватый, а вверху вдырявленные пыльные окошки, зовущие смутным уютом в ночной зимней темноте. — Это так, — говорит Славка, — просто приятный ларечек, — и нагребает из кошелька журчащей звонко мелочи на горячий чай, — По пути был. Он наклоняется к окошку, говорит, — Извините! — И кружечки вместе с монетками в окошко пропихивает, — А вы в свою не наливаете? Мирону смешно, он слышит только скрипучее, бабье, — Ебанулись чтоль? — Лица ему не видать. — Я попытался, — Славка жмет плечами, якобы сожалеющий и меняет мелочь на два чая в бумажных мелких стаканчиках. — На самом деле, то, что у вас в кафе в свою кружку наливают — это даже хорошая темка, — Лицо у Славы него доброе такое, он силой теплой напитывается от ларечка, краснеет наконец. — Я работал в ларьке, — говорит Мирон, Славкино потеплевшее лицо рассматривая. — Давно еще. Только я макулатуру разную продавал. — Реально? — Слава облокачивается о стенку ларька и перекладывает слишком уж мелкий для своих размеров стаканчик в другую ладонь, кружки цепляет пальцами первой. Греется, видимо. Мирон кивает коротко, — Да. Ларьки заебись тема. Слава, подсвеченный сбоку желтым и теплым тянет губы в совсем добрую улыбку, это очень хорошо сочетается с горячим, совсем простым чаем. — Я вообще думал, что ты гораздо раньше сольешься, и мы досюда не доедем. — Если ты все еще думаешь, что я глух к критике, то ты ошибаешься, просто она должна быть о каких-то объективных вещах, а не просто твои субъективные высеры. Слава кривит губы сомнением своим. — Тебе вообще не за что было залупаться, тебя, считай в восьмичасовое кинцо сводили и покормили. — Я не залупаюсь. Вещи накладываются на друг друга красиво, как полупрозрачные цветные картинки — имея под собой реальные сюжеты, при наложении творят сюрреализмы. Мирон моргает, улыбается легко, пошедший хлопьями снег ему в ресницы норовит залезть. Он смотрит на Славу и говорит, — Выпить бы. — Чего, пива? А кто машинку вести будет? — Да тут же ходят эти, — Мирон в сторону дороги кивает, — Автобусы ночные. Если не слишком поздно еще, то и нормальные тоже. — Поехали лучше на трамвайчике. — Тогда вино, а не пиво. — Хуя компромиссы. — Славка трет нос нервно, будоражиться легонько из сил несуществующих. — На самом деле я бы водочки с тобой попил, — признается невпопад. — Что, сейчас? — Не-е-е, — он так тянет свое не, что выходит что-то среднее между не и нё. — Потом как-нибудь. Мирон улыбку насмешливую прячет в стаканчике с чаем, только она краями все равно оттуда торчит.

***

Они очень долго пакуют барахлишко свое, по всей машине рассованное, укладывают пакеты в пакеты, убираются вторично. Потом наобум тычутся в мелкие, любимые Славкой, ноунеймовские универмажики. Время уже за двадцать три перевалило, поэтому прямо с магазинного порога Слава начинает разворачивать свою песнь просящую. — Слушайте, лет пятнадцать с другом не виделись, только вот с вокзала, я проездом, утром на поезд снова. Ну вы же русский человек, сами понимаете, как за встречу-то не накатить? Хорошей бутафорией служат им их пакеты, сумки и славкин рюкзак. Слава Мирона в порыве развернутого своего представления за плечи каждый раз хватает, приобняв, очень рядом оказывается. Мирон веселится с ситуации внутри, снаружи с серьезной в глазах просьбой — в курсе, как его они, громадные работают. Он молчит, губы закусывая, чтоб не лыбится, а потом головой кивает в такт славкиным просьбам. Им не везет первые пару раз, но на третьей, скучающий армянин за кассой проникается ситуацией, особенно ему льстит это славкино «Ну вы же русский человек!». Растроганный, пытается впарить им впарить весь доступный коньяк, но Славка с Мироном ограничиваются пакетным монастырским старожилом. Трамвайчика они минут пятнадцать ждут в коричневой темени на остановке около пустующей дороги. Слава пытается для винца кружечки достать и забивает, когда Мирон говорит ему, — Забей. — Когда тот говорит ему, — Забей, пожалуйста. В трамвайчике садятся друг за другом, Мирон сзади, а Славка подорожник свой приложив — спереди. Устраивает выводок пакетов своих между коленок, а рюкзачище на коленке. В свете ярком наконец видно, какой измотанный он, из колеи выбитый — укладывает подбородок на ручку своего сиденья, но, Миронов взгляд зацепив, его не отпускает. Сила от него идет ощутимая, живая, Мирон самым странным образом почему-то горд и восхищен. Он руку тянет, легкой пьяностью разобранный, гладит, волосы перебирает, челку со лба убирает. Слава терпит, восторга не проявляет, терпит просто, ноздри у него раздуваются недовольно чуть. Мирона почему-то разбирает еще больше, он опять, как месяц назад, хочет Славу домой к себе забрать. — Слава, — говорит, — Слава, ты умный такой, а что толку, если мы еды нормальной не купили, как ты обещал. Слава улыбкой расплывается, подкол добродушно словив, мягко руку с себя стряхивает, распрямляется, в окно спиной упирается, полуприкрытыми глазами утыкается в ладони, на деле скорее просто подвисает. — Ну пошли в Перекресток зайдем, ты же в Пятерочку не полезешь, — говорит в конце концов. А потом усмехается дважды подряд, губы ладонью потирает и лезет куда-то вглубь рюкзака. — Дойдем до него, думаешь? — Мирон Славкины пакеты с банками пятилитровыми разглядывает с сомнением. — Куда денемся. — Славка чета черкает ручкой старательно, довольный донельзя — Мирону с его места не видно — потом лыбится, опять подбородок на ручку сидения укладывает, устраивает около лица пакет из-под винца, и тычет пальцем в Мирона, по-детски совсем. На самом деле он просто вычеркнул лишние буковки в названии «Монастырский старожил», превратив его в тупое «ты стар», но зато довольный такой, счастливый почти, улыбается широко и глаза щурит. Мирону тоже смешно с крохотных мелких незаметных чуть гениальных глупостей. С усталости нечеловеческой, смеха и средне-малого количества алкоголя кружится голова. Мирон утыкается виском в оконце, окончательно сил лишаясь, и говорит, — С другой стороны можно зачеркнуть так, чтобы получилось «ты ожил». Славка закатывает притворно глаза, говорит, — А нахуя, если меня тебе не переплюнуть? — Потом улыбается снова, а Мирон, не контролируя себя особо, тянется снова его волосы перебирать.

***

Перегруженные, они в перекресток вкатываются, Мирон занимает две ячейки для хранения вещей, а Славка все четыре — звенят у него в кармашках ключики. Тележку — одну на двоих, Славка на ней располагается, всем весом на нее давит, отдыхая. Мирон на корточках тормозит, забывая, зачем он таки присел, сознание проясняется только тогда, когда Слава начинает ему в плечо сеткой тележечной тыкаться. — Ну давай уже, дава-ай…. Мирон смотрит в упаковочки хлопьев, моргает слабо и выдает вопрос, который в общем-то в сознании уже давно был. — А с Сашей-то у вас что? Есть вон разные хлопья, есть всякие фитнесс, несквик, есть любятово, бери что хочешь, только Мирон наконец вспоминает, что никакие хлопья он обычно не ест. — Ты че думаешь, что если б мы вместе были, я б к тебе целоваться полез? Она охуенная, умная, смешная, прелестная девчуля, а все остальное тебе знать не надо. Славка уходит куда-то в ряды, обиженный, наверное. Мирон с корточек поднимается, растерянно в содержимое тележки, всматриваясь. Странно видеть… всю их потребляемую еду так рядом. Славка возвращается, лицо каменное, в руках пакет древесного наполнителя для кошачьего туалета. — Вот че те надо, — говорит, раздвигая все упаковочки, спасает хлеб и яйца от тяжелой двухкилограммовой тяжести. — Потому что если ты Маньку дальше будешь пускать, то она продолжит ссать где-нибудь. Тебе повезет, если на пол. А может и в постель и на одежду. Себе дороже, Мирошка. Бери, не прогадаешь, он пахнет, как хвойный лес.

***

Слава моргает еле, но улыбается чуть, от поездки отходя и заранее уже потихоньку в домашний режим переводясь. Они остановились на уже очевидном месте, где в разные стороны надо расходиться, лишь затем, видимо, чтобы Мирон сказал, внутри собравшись, — Слав, если тебе нравятся рынки, давай съездим. Только нормально. В более-менее организованный, хоть Сенный, но, блять, не туда где были. Славка ухмыляется, снежок рассматривая. — Да я и сам могу съездить, че. А ты-то мне там зачем? — Потому что ты проебываешься в элементарных вещах. Нельзя покупать ничего у входа — там дороже, надо идти вглубь, надо торговаться, надо следить, чтобы тебя не обманули, не обсчитали, не обвесили, смотреть товар сразу, потому что наложить тебе могут всякое говно. Ты, видимо, совсем не в курсе, как рынки работают. Слава задирает нос и улыбается широко, глаза у него мутноватые. — А я и забыл, что ты это… еврейчик. Мирон жмет плечами. — Я не настаиваю. Славка мотает головой, снег теперь разглядывая. — Поехали, поехали. — Забились. — Мирон улыбается устало, облегченно чуть. — Доброй ночи вам, Мирон Яныч. Я вам напишу завтра, у меня к вам претензии. Мирон с полминуты глядит в удаляющуюся Славкину сутулую спину, а потом кричит все же: — Фаллэну привет! Слава реагирует, вон даже поворачивает голову, остроносый профиль демонстрируя, пусть и шагать не перестает. — А ты зайди и сам передай! — Улыбается еще, догадываясь, что поймут его правильно. Мирону тепло сильно с этого завуалированного приглашения в гости, улыбку снять с себя не может, мышцы лица болят, нетренированные, пока внутри торопливыми, нежными движениями вьется что-то нежное, густое и очень знакомо кисло-сладкое.