поломанные;

— как-то знатно мы проебались. смолов чиркает зажигалкой, подносит слабый огонь близко к глазам, смотрит на кокорина через призму оранжевого пламени. федя представляет, как огонь по частям сжигает в саше всё, тем самым избавляя его от некоторых проблем. да, голубоглазый доставляет большое количество почти нерешаемых трудностей. по его мнению, саша просто подкидывает одну за другой, утягивая в пропасть, где опасно и маняще. в воздухе рассеивается дым сигарет. кокорин жмётся в своё толстое худи, пытаясь согреть хотя бы руки. саша ведь знает, что проросшую инеем душу уже никак не согреть, сколько бы он не пытался. ему одному это непосильно, и он готов отдаться холоду полностью, лишь бы напротив стоящему человеку не говорить: помоги мне. ему бы кто помог. психолог, например, какой-нибудь. — ладно, пошли. не хочу слушать по ночам твой кашель. знакомьтесь, дорогие друзья, забота фёдора смолова в собственном обличии. их знакомит детский дом. смолову семь, когда детскую душу что-то царапает изнутри, образовывая необъяснимые дыры. федя боялся, что с ним что-то не так, что внутри разрастается какая-то болезнь, пока кто-то не сказал ему: «мальчик, ты одинок. тебе просто больно». на следующее утро вся подушка была мокрой от детских слёз, а взору падала чья-то светлая, незнакомая голова. маленькому феде тогда показалось, что ангелы всё же существуют. — саша. ангелы тоже имеют имена. феде всё время твердили, что чудес не бывает, что мир построен на суровых реальностях. смолов всегда кивал головой, не смея спорить. но пока ему этим взрослые пальцами грозили, маленький саша мог старыми заплатками хоть на время зашить дыры внутри. они росли вместе, дружили, делили одни на двоих секреты, узнавали друг друга лучше и лучше. с каждым годом, с каждым месяцем они срывали маски, обнажая перед друг другом свои души. федя взрослел вместе с сашей. кокорин для феди всё ещё ангел, но, как оказалось, падший, с обрезанными крыльями. смолову уже семнадцать, понимает, что всё придумал сам, но он до сих пор боится смотреть на обнажённую спину саши. вдруг увидеть страшные рубцы ему не хочется. они росли, незаметно для себя связывались красными атласными лентами. они смотрели друг на друга и, словно шнурками, через внутренние дыры проводили эти самые ленты. я не хотел. это всё ты, — вертелось у обоих, пока завязывали туго-туго, проверяя на прочность. смолов и кокорин взрослели. жизнь вертелась разными сторонами, показывая себя всё хуже и хуже. саша замерзал всё сильнее, а федя, кажется, сходил с ума. им скоро исполняется восемнадцать, они хотят ненавидеть друг друга. цель одна: не чувствовать дурацкой привязанности. они — дети детского дома, обреченные на одиночество. терять кого-то ещё — хуже собственной смерти. и чтобы просто ещё больней не было, в голове лишь один код: «отвергать». так сильно чувствовать друг друга нельзя и немыслимо, говорит как-то кокорин. ведь пока у одного случается что-то плохое, другой уже стоит на пороге, спрашивая: «что случилось?» они подростки, у них куча проблем. добавлять ещё одну под именем «любовь» как-то не хочется. так что, нахуй её. смолов и кокорин росли вместе, дышали вместе, курили вместе. и влюблялись, конечно же, вместе. кокорин, опираясь ногой на раковину туалета, ловкими руками забирает сигарету у смолова. видит, как федя недовольно вздыхает, на что саша просто улыбается. — вечно ты недовольный. смолов достаёт из кармана маркер и рисует на стенке кабины маленькую птицу. саша прекрасно знает, что это за птичка. пальцы начинают дрожать, от чего сигарета чуть не падает на пол. — пошли уже, блять. кокорин выкидывает бычок в урну. дрожащей рукой он непроизвольно тянется к плечу смолова. останавливая пальцы в сантиметре, он подходит ещё ближе. федя вздрагивает, когда чужая холодная ладонь ложится на его лопатку. — пожалуйста, не надо, саш. — как же ты заебал. светловолосый ударяет дверь кабинки туалета и уходит. кокорин машинально проводит рукой по своей шее, чтобы убедиться, что она всё ещё на месте. цепь с птичкой, которая своими краями иногда царапает нежную кожу. не хуже хозяина. щегол — амулет, который ему федя подарил в знак вечной дружбы. теперь же он даже не даёт прикоснуться к себе. потому что ты ёбаный трус. всё было бы легче, будь хотя бы один из них счастливее, чтобы вытащить другого из дерьма. всё было бы легче, встреться они где-нибудь в другом месте. было бы легче, если они были бы просто другими людьми. было бы легче, если бы они так сильно друг друга не любили, чтобы разрушать другого было так безобидно и так не больно. саша помнит это начало чего-то другого, что так быстро начало менять его жизнь, причём, кажется, в худшую сторону. в тот вечер комната была наполнена весельем и неким счастьем. по крайней мере, мир не казался плохим. — а ещё вот такая история… их сосед по комнате — артём — рассказывал что-то смешное про себя и про своего лучшего друга игоря. все увлечённо слушали, смеялись. им всем было тогда почти по четырнадцать. несмотря на строгие запреты воспитателей, в комнате ощущался запах спиртного и сладкого. кокорин сидел на кровати феди, опираясь спиной к стенке. после завершения истории, саша смеялся заливисто и громко, что у него пересохло в горле. он потянулся взять пиво у смолова. когда пальцы коснулись бутылки, они почувствовали чужое тепло. внутренние океаны кокорина тогда пылали, уши горели, а сердце билось всё быстрее. потому что эта злосчастная бутылка тогда сделала то, чего совсем не следовало делать: их пальцы неосознанно сплелись между собой. саша тогда лишь не мог поверить, что это происходит, что такое может происходить между ними. главное, что всё это казалось правильным и отчего-то нужным. — федя. и в комнате хлопнула дверь. немного перебравший головин еле стоял на ногах, а рядом стоящий денис пытался донести его до кровати. кокорин уже делал глоток из бутылки, а смолов перекидывался словами с артёмом. всю оставшуюся ночь оба не могли сомкнуть и глаза. им было по четырнадцать, и у каждого внутри зарождалось что-то новое и совершенно непонятное, которое, естественно, пугало. и уже тогда на главный план выходило лишь одно: «а это не разрушит его?» на следующий день смолов смотрел чуть холоднее, кокорин пытался шутить над каждой мелочью: федя знал, что это такая защитная реакция. как бы смолов и кокорин друг друга не отвергали, как бы они друг друга не отталкивали, они были домом друг друга. когда кокорин страдал панической атакой, крепкие руки феди гладили по спине и давали не упасть куда-то вниз. горькое «вернись ко мне» читалось в глазах и слетало с губ. федя никогда себе в этом не признается, но чувствовать тепло сашиного тела под слоями одежды — лучшее в его жизни. он любит, когда саша, словно маленький ребёнок, утыкается куда-то в ключицы и своим дыханием щекочет кожу. в такие моменты смолов руками касается рёбер, чтобы обнять тонкую талию сквозь его излюбленные худи. объятия — их общее лекарство. все знают, что у смолова проблемы с агрессией. и все прекрасно знают, что успокоить того может только один единственный человек, у которого волосы светлые и глаза наглые. кокорин всегда бежит в такие моменты к кареглазому, в иной раз сам получает по морде. он готов терпеть его кулаки, удары, толкания, но саша никогда федю не оставит с проблемой один на один. кокорин кричит ему, иногда отрезвляет взаимным ударом, после тянет на себя мёртвой хваткой. всё как по сценарию: федя рвётся из его рук, кроет матом, но в конечном итоге успокаивается. в этих объятиях, в этих прикосновениях они говорят друг другу: «я люблю тебя». — всё в порядке? — шепчет саша. — я ударил тебя. — ну, я же тоже. потом смеются и уходят покурить. двое сумасшедших, не иначе. кокорин сидит на втором этаже, читая при этом книгу. смолов подходит незаметно, пытаясь не отвлекать парня. на лице неосознанно появляется улыбка, когда видит, как саша заинтересованно высунул язык, как шапка почти сползла с его головы. — на, поешь. федя подносит украденные в столовой булочки, а после кидает на стол несколько любимых конфет. голубоглазый смотрит удивлённо, пытаясь проанализировать увиденное. — зачем это? — надоело смотреть на то, как ты превращаешься в скелет. — ох, это что забота самого фёдора смолова? бог спустился на землю к смертным? благодарю за великодушие. — ой, иди нахуй. смолов садится рядом, запрокидывая ноги на стол. тянет руку к книге и прочитывает «подросток», достоевский. кокорин всегда любил книги этого писателя. остальные даже как-то отвергал и, можно сказать, не читал. — опять твой достоевский, — федя вертит в руках книжку, в то время как саша выпрямляется и смотрит на смолова. — ты вообще понимаешь, сколько всего ты для меня сделал? — оставь свои милости на мои похороны. — бесишь невыносимо, — саша снова падает на спинку кресла, попутно разворачивая конфету. — ты только что хотел поблагодарить меня за моё существование в жизни, а сейчас говоришь, что ты меня не выносишь. как это низко, александр. — вы меня вынуждаете, фёдор. федя хохочет, после выдыхает свободно. такое случается редко, особенно в последнее время. ему сейчас хорошо. хорошо, пока никто вокруг не шумит; хорошо, пока на плечах любимая толстовка; хорошо, пока саша восхищается любимыми шоколадными конфетами; хорошо, пока сашка всё ещё есть в его жизни. такой же светлый, такой же громкий, такой же родной. всё такой же ангел (вот только иногда он обличается ещё и в дьявола). федя просто хочет хотя бы на это мгновение не терзать себя противоречивыми мыслями; хотя бы на это мгновение принять, что он его пиздец как любит. он поворачивает голову в сторону саши и улыбается вновь. ты меня делаешь слабым. — господин фёдор, прекратите пожирать меня взглядом. я, конечно, всё понимаю: передо мной сложно устоять, но… — жри уже свои конфеты. смолов уже взрослый. ему бы накинуть рюкзак на плечо и смотаться быстрее с… стоп. это ещё секрет. смолову сегодня восемнадцать, и кокорин это утро почему-то ненавидит. голова наполнена тревожными мыслями, на душе что-то неприятное и липкое начинает расползаться. кокорин смотрит на смолова и видит, что тот другой. счастливый, радостный, взволнованный. у человека день рождение, это вполне объяснимо, но это же смолов — он дни рождения презирает с самого детства, а теперешние эмоции самые настоящие. федя не лжёт, он, действительно, счастлив. саша приподнимается с кровати и смотрит на него прямо в упор. хриплое «с днём рождения» вырывается с уст кокорина. оно сухое, безэмоциональное, и сказано только для того, чтобы федю к себе привлечь, чтобы ему в глаза посмотреть. в своих голубых застыл немой вопрос «что происходит?» федя лишь пожимает плечами и отвечает «спасибо», после принимает поздравления близнецов. кокорин злится, спешно встаёт с кровати, встречается в проходе с денисом, чуть не сталкивая его плечом. — что с ним? — удивленно спрашивает черышев и сразу же направляет свой взгляд на смолова. — подростковые перепады настроений, не обращай внимания, — отвечает быстро федя. смолов понял, что кокорин всё прочувствовал. по-другому и быть не могло: они же старые ленты променяли на ржавые цепи. эта их болезненная связь даёт понять сразу всё. я о тебе знаю больше, чем ты сам прокручивается пластинкой голосом саши. кокорин с ним не разговаривает ни утром, ни днём. федю это уже порядком бесит, и он находит того на крыше. на улице уже темнеет. он упирается руками об бетонный край, одной держа сигарету. рядом лежит почти пустая пачка, хотя с утра, уверен смолов, она была полной. — ты почему без носков? — о, сам именинник пожаловал. простите, но сегодня я не в силах выслушивать ваших претензий, ваших заботливых слов. — только не говори, что моя забота тебе не нужна. — да? а я тебя просил заботиться обо мне когда-нибудь? будь добр, сними с себя титул добровольца. федя резко поворачивает к себе сашу, отчего тот ругается сквозь зубы. холодный голубой океан сталкивается с тёмным зимним лесом. — перестань. — а ты перестань быть долбоёбом. вот мне интересно, когда ты собирался сказать мне? лицо феди искажается, в глазах некий страх и недоумение. саша ухмыляется очень горько. федю всё это начинает раздражать так сильно, что хочется оставить пару красных следов на таком красивом лице. — как ты понял? — а не сложно было, знаешь ли. ты когда в последний раз дню рождению радовался? дай припомнить, кажется, никогда? потом твои вещи, этот тупо спрятанный рюкзак. да и люди могут нашептать, если очень хорошо попросить. ты ведь один полностью не справишься. плохо, смолов, два за конспирацию. пять с плюсом за разрушение жизни александра кокорина. — саш, тебе и мне всё равно когда-нибудь пришлось бы расстаться. — но это могло бы быть только спустя полгода, понимаешь? у нас могло бы быть время, хоть и совсем ничтожное. — нет никаких «нас», саш. ты это прекрасно знаешь. — посмотри на меня и скажи это. как в детстве, помнишь? мы смотрели друг другу прямо в глаза и говорили только правду. наша некая традиция, некий обряд. давай же, федя. скажи, что ты меня просто не любишь, и я отпущу, федь. навсегда. смолов поднимает свои глаза и разбивается об каждый кристалл в глазах кокорина. они оба знают, что федя просто не сможет; что федя скорее сбросится с крыши, чем сможет сказать правду. поэтому говорит еле слышно: — поцелуй меня. и саша целует. раз. кокорин жмёт смолова к бетонной стенке. холодными от ветра пальцами федя по привычке пересчитывает каждое ребро с одним лишь различием: руки смолова прямо под худи, прямо на горячей коже. он ощущает каждым миллиметром пальцев табун мурашек. федя чувствует, как чужие горячие губы целуют уголок его губ и проводят мокрую дорожку до уха. весь кислород словно исчезает во всём мире. два. саша гладит по лопаткам феди, тянется всё ближе и ближе. одной рукой проводит по волосам. как сильно он этого хотел. их языки сплетаются, а старый холод саши уходит куда-то далеко. три. дыхание феди на губах саши. кокорин открывает глаза и видит, как длинные ресницы дрожат, а на щеках проступает лёгкая краска. федя целует на этот раз первым: жёстче, ярче и сильнее. четыре. поцелуй перерастает во что-то большее и невозвратимое. смолов целует каждый сантиметр шеи кокорина, отчего второй глухо стонет. федя берёт руки саши и переплетает со своими. саша выдыхает его имя и подставляет свою шею к каждому прикосновению его губ. ему кажется, что мир уходит из-под ног. федя стонет в губы, когда саша разводит ноги смолова коленом. — что ты творишь со мной? прекрати сейчас же или я тебя трахну прямо здесь. кокорин смеётся и толкает смолова в плечо. он отрывается от феди и достаёт последнюю сигарету. затянув, саша отдаёт её рядом стоящему парню. — сколько раз в своих мечтах ты представлял меня в таком плане? — не больше, чем ты, кокорин. саша отнимает сигарету и зажимает её между губ. он выдыхает едкий дым, смотрит куда-то далеко и боится сказать хоть слово. он боится, что всё это сон, какое-то побочное действие таблеток, что феди здесь сейчас нет. ему сложно и снова больно. — не уходи. пожалуйста. смолов не отвечает. он лишь улыбается и обнимает сашу крепко-крепко. кокорин просто надеется, что молчание — всё же знак согласия. в тот вечер саше кажется, что все звёзды сошлись, все слагаемые выстроились в один ряд, а уравнение приобрело значение. феде же казалось, что те обрезанные крылья проросли вновь. такие белоснежные и пушистые. он сашу хотел только целовать и не отпускать. он хотел чувствовать горячее дыхание на своих губах, касаться ладонями и просто растворяться в кокорине. он хотел этого уже столько лет, и, как считал смолов, мог терпеть ещё столько же, а может и всю жизнь. всё делается лишь для одного — для целостности саши. ты самое большое счастье в моём мире. и это было самой настоящей правдой. лишь под утро они легли спать. кокорин ещё долго смотрел на федю, чья кровать стояла по соседству. его веки начинали тяжелеть, дыхание становилось тяжёлым. с распухшими от поцелуя губами, с перевёрнутым миром внутри, со счастьем в голове он уснул. на следующее утро проснувшись, тревожные мысли вновь потянули его вниз. он повернулся на спину, не открывая глаз. артём что-то обсуждал с близнецами. он смутно понимал, но как только смысл начал доходить, его сердце сделало сильный удар. хотелось, чтобы мир начал разрушаться прямо сейчас на кусочки, чтобы он стал похожим на его. — представляешь, сбежал. говорят, рано утром взял рюкзак и ушёл. никто не знает, где он. — полный пиздец. может, саша что знает? надо будет спросить. горячие слёзы начали бежать по бледным щекам. в комнате раздался крик полный отчаяния и боли. саша ничего не знал. федя забрал крылья себе, вором срезав их рано утром. иногда, когда сильно любишь человека, когда ты так сильно хочешь, чтобы он счастлив был — ты его оставляешь. потому что тебе кажется, что быть таким он с тобой не сможет. прости меня, саш, — кричит внутри смолов, надеясь, что тот услышит. ведь у них связь. их болезненная связь.