поломанные;

— полный пиздец. жизнь сухими листьями рассыпается, выбивая весь чёртов её смысл. денис ничего не делает, а лишь терпит, терпит, терпит и выживает. невидимый панцирь противной, колющей безысходностью прорастает силуэтом. пули лишь царапают, не делая ни одной трещины, чтобы хотя бы такой жизненно важный кислород пропустить. зато противоположное зеркало рассыпается на мелкие осколки, переливаясь алой жидкостью. видеть чернично-синие залежи под глазами приелось, и уже тошнит. надо бы сашу быстрее найти, самому, как обычно, не справится. так-то денису остаётся лишь на полу распластаться и пытаться под веками звёзды ловить, чтобы они потом внутри концами своими кожу распарывали. он руками тянется к ним и, ай, жжётся, потому что к звёздам плохим мальчикам путь закрыт. денис черышев — самый худший из них. денис черышев — это проблема, скрытая угроза для каждого. денис черышев — это всеобъемлющая пагуба для всего детского дома. у парня под эпителиальными тканями острое желание ломать всех наперебой. у него острое желание высасывать с каждого душу, пока этого не сделали за него. за милыми ямочками скрывается вечно нехорошее и опасное. его улыбка никогда ничего положительного не сулит — она беды предвестник. каждого, только прибывшего, оберегать надо — подальше от него. в первый же день не нужно давать новичкам быть исцарапанными этим зверем. потому что черышев может: ресницами махнуть, конфеткой сладкой поманить, а потом словами ножом распороть всё горло до кровавых слёз, мол, откуда такой будешь? как же это случилось, что такого семья бросила? [не знают другие, что денису больше никто не нужен, потому что санёк головин хорошо со своей работой справляется. на фоне скучных, серых индивидов он своими невинно-детскими глазами предельно выигрывает. ведь за этими самыми радужками да зрачками глубочайшая пропасть, закрытая наглухо ржавым замком.] по секрету только, денис таким не рождался, а изо дня в день приобретал в себе качества маниакальности. денис так-то мальчик забитый, у которого всё сердце кровавыми ранами изрезано. такое не починишь уже. денис, чтобы забыться нахуй, курит короткими затяжками крэк*, в карманы заталкивает таблетки разные и способом странным пытается веселиться. денис с трезвой головой не дружит. поэтому, пока организм выдерживает всё это, он рискует-рискует-рискует. зато так легче и, парадоксально, безопаснее. денис способный математик, который талант свой попусту растрачивает. поэтому делает просчёты в таком лёгком примере. формула не выходит и смысла не имеет. в конечном итоге, такая нужная защита от александра головина не выводится, впоследствии чего черышев даёт себе сильную моральную пощёчину. проживать, влюбляться, а потом дохнуть, как и полагалось. из этого списка «влюбляться» должно было самоисключиться давно, но нервно стучащий орган за диафрагмой так не считает. нахуй посылать черёд теперь за плотью с ударами, превышающими норму за минуту. потому что черышев смотрит на светлую макушку и думает, что всё — накрыло. тушите быстрее свет. потому что саша в него, словно бомбой в хиросиму. потому что саша до тахикардии. потому что саша до истомы в теле. денис не понимает до сих пор, как это наркотик с его именем ещё не вывели. дайте быстрее дозировку в ампулах до десяти поцелуев в день. ведь от одного лишь взгляда наркотическое влияние саши впитывается за секунду в кровь, опьяняя всё внутри. у них негласный союз, который предусматривает пару пунктов. головин денису помогает в случае чего непредвиденного, носит в своих карманах антидепрессанты и вечно с усталыми и раздражёнными глазами следит за их принятием. денис же просто рядом, так ради забавы, чтобы не скучать. — я не знаю, зачем тебе понадобился именно я, но я не против. — а я не понимаю, зачем ты в итоге соглашаешься, но если что, я могу помочь тебе во многом. — мне от тебя ничего не нужно. — тогда будем просто дружить, сашенька. от оскала внутри диким холодом всё покрыло. саша знал, что совершает самую тупую вещь в жизни. связываться с черышевым равняется собственной смерти. проходит время, и головин видит, что тот просто поломался, как старая и никчёмная игрушка, которую давно выбросить пора. благодаря препаратам у него иногда повышается интерес ко всему окружающему — улыбка шире, мягче. например, успевает заметить головин, тот любит в футбол с дзюбой играть на заднем дворе. бывает, что его невозможно остановить над размышлением каких-либо тем. денис, словно вовсе не опасность, а обыденность и дружелюбность. только, если посмотреть другим — проницательным — взглядом, всё может встать на свои места обратно. вот и саша замечает, что у того на плечах глубокая тоска оседает, которую выскабливать уже невозможно. по самые вены засела, сука. холодная осень ветрами под кору мозга лезет. так-то ноябрь в календаре отмечен, а снег первый на той неделе уже успел растаять. саша дурак совсем и в тонкой футболке стоит жмётся. они смотрят друг на друга, пытаясь найти кое-какие ответы на кое-какие вопросы. денису всё же интересно, почему саша терпит, заталкивая раздражение куда подальше. может головину глубоко на всё наплевать, но на такое только дурак согласится. саша на дурака не похож. денис ждёт, когда же головин сломается. денис не подозревает, что всё в их взаимоотношениях аналогично. саша набирает воздух в лёгкие, пытаясь все свои ощущения выдохнуть обратно. растворить, уничтожить, не дать завладеть. саша анализирует, понимает, что денис медленно и вкрадчиво вбивается в систему днк, даже не спрашивая ни о чём. две одинокие сигареты тлеют на закате тусклого солнца, отправляя в небо лестницы редкого дыма. — прекрати. черышев лишь ухмыляется, обнажая свои идеальные зубы. жизнь — это не просто куча полной хуйни, это ещё нехилая игра, где можно повеселиться до умопомрачения. — если ты думаешь, что меня пиздец как пугает твоя приближающаяся туша, то засунь своё самолюбие куда подальше. резкий хохот. алеющий закат тусклой осени заостряет черты лица дениса. губы, разъезжающие в оскале, словно накрасились оттенком садовой розы. черышев становится опасным и безумно раздражающим. человеку стоит начать убегать, пока ночной ужас с глубокими ямочками на щеках шаг за шагом прерывает дистанцию. головин стоял спокойно и демонстративно склонял набок голову. его взгляд говорил: «можешь убить, мне всё равно». денису это было неинтересно. трупы любимых людей никогда не становились весёлой затеей. — чувство свободного падения. — что? — таким я себя чувствую рядом с тобой. саше надо было бы разорвать все контакты с черышевым. в идеале, конечно же, выпросить место в другом доме. можно ещё выбить контакты смолова. чем не вариант? но пока денис был в зоне досягаемости, на расстоянии пяти сантиметров, мысли выбивались из мозга, не оставляя ни малейшего шанса на выживание. денис стал задачей давно. с первых теней от пушистых ресниц на веках. с первых прикосновений пальцев на тыльной стороне шеи. с первых полуоткрытых губ. денис становился невозможным в прямом смысле и недоступным, но саша любил ломать всякие правила. потому что у денисовых губ приятная особенность чего-то, иронично конечно, вишнёвого. их ранки идеально под его подходят. они мягкие и совершенно сладкие. черышев из себя строит горького, на самом деле являясь слишком приторным. денис — сука, конечно. где так целоваться учили? рваное дыхание тёплым шёпотом ложилось куда-то в ключицы. сигарета тлела, напоминая, что их позади комната заждалась и весь пиздец, в общем-то. — хорошая шутка, черышев. — я обязательно её повторю. и это продолжается из раза в раз, пока чувства оголённым проводом не обжигают внутренние органы дотла. денис побитый давно, но становиться чёрным, пустым порохом совсем не хочется. поэтому, в теории, надо бы сашу на привязи держать, от себя, конечно же, подальше. потому что у головина проблем с ним нет: он его не боится. что ему может сделать конченый наркоман, и к тому же, по уши влюблённый в него? ответ прост, и для саши совершенно не интересен. денис попросту его сломает до конца. саша позволяет, разрешает и спускает все поводки. ведь для головина быть разрушенным самим денисым черышевым словно награда за кропотливую работу. но денис больше не хочет. он желает парнишку этого лишь собрать по маленьким крупицам и любить. он не тупой, как федя, он за сашу готов бороться. отказаться от чёртового, ненужного мира, склонить голову и руки к коленям другого, касаться губами кровоточащих, сырых ран — отдаться полностью и навсегда. — ты — денис черышев. ты ужас на крыльях ночи, как пелось в «чёрном плаще». не находишь странным, что я тебе нравлюсь? — всё когда-то случается впервые, головин. — где уверенность, что это не побочное действие твоих таблеток? саша боялся, что всё это — лишь придуманное в беспорядочном, странном мире дениса. и он бы, наверное, не удивился, если бы узнал, что сам он — воображение черышева. самое ужасное из всего это — столкнуться с реальностью. головин готов прожить в несуразных, негеометрических картинах дениса; готов быть частью каждой сцены и действия; готов умереть где-то на середине триптиха и не пожалеть. — ты мне, блять, нужен независимо от всякой хуйни. ведь пальцы головина кружат в незамысловатом танце, вырисовывая маленькими шашками что-то за гранью реального. от них где-то внутри закручивает таким узлом, что не распутать никогда. каждая подушечка пальцев мягко-мягко периной касается со спины острых плеч. денис на себя рычит: «дыши, блять». потому что жаркое дыхание любит опалять ямку между лопаток, вызывая мелкую дрожь. ведь саша, блять, играет нечестно и грязно: вызывает чувства, которые залегли куда-то в ядро земли на миллионы. не забывайте, денис — не комок ощущений и эмоций, денис — чудовище. саша знает, но так не считает. ведь, когда монстр — не монстр? когда ты любишь его.** денис не говорит ему «я тебя люблю». он лишь смотрит куда-то вверх и быстрыми буквами выпаливает: «будь со мной». три слова болью капают на сердце, разъедая каждую клетку. черышеву ответы не нужны. ему надо лишь чувствовать, как щека к щеке, как образовывается что-то непонятное, соединяющее тонкой нитью одно сердце с другим. монстр тихо скулит внутри. денис навсегда приручается под руки головина и отдаёт ему все свои ошейники. пока наркотическая зависимость не дойдёт до своего апогея. и мы не будем знать: от саши ли? и знал ли сам саша, что может ещё чувствовать больнее? он ведь знает её с самого детства, а это кажется невыносимым, беспощадным и уничтожающим. [хотел разрушение от самого дениса черышева? — получай, блять.] математическая задача, составленная черышевым, выстраивается в одну линию, с конечным итогом в конце листа. ответ: головин становится — пустым. пустым. пустым.