Избранная Драконом

Говорите, глупо теряются только малые дети? Ну, те, которым лет пять от силы и которые свободно проходят пешком под стол, не заботясь об адресах, явках и паролях. Мне стукнуло семнадцать, уже не назовёшь ребёнком, но я знаю, как это, чувствовать себя потерянной. Я просыпаюсь всегда на пару минут раньше, чем прозвенит и отметит новый день будильник, и в эти минуты борюсь с ощущением чужеродности происходящего. В темноте зашторенной комнаты и полудрёме это чувство словно оживает и сводит каждую клеточку тела в ложном волнении и неопределённости. Едва слышно капает вода в ванной, я снова плохо закрыла кран; в противовес громко хлопает дверь моих соседей, чьи дети, мальчишки-двойняшки, мешают спать своими шумными играми. А я ищу свое место в жизни и понимаю, что всё во мне жутко неправильно. Мои руки, некрасиво худощавые, украшенные выпирающими косточками, которые я терпеть не могу и обвожу пальцами, когда нервничаю. Соломенные волосы от мамы, папины глаза и развод родителей, теперь я живу одна — это неправильно. Прожжённая эгоистка, рассорившаяся с мамой, которая ушла к другому мужчине, я незначительная деталька в механизме мира, не приносящая ничего хорошего, только проблемы, — так сказала мама во время нашего последнего разговора. Лишний винтик, который не пригодился, шестерёнка, которая крутится сама по себе, не влияя на другие, задевающие друг друга и приводящие механизм в движение. Никому не нужная и бесполезная, эту минуту я уделяю самобичеванию и ненависти к сущему. А потом резко поднимаюсь, оставляя эти мысли до следующего утра, и, небрежно сбрасывая скомканное одеяло, обещаю себе вызвать сантехника, пишу на листке бумаги напоминание позвонить папе и передать подарок. Креплю заметку к белому боку холодильника рядом с рецептами блюд, которые я вряд ли приготовлю (пусть будут тут, снова решаю я), и завариваю крепкий черный чай, невкусный, но достаточно бодрящий, чтобы прожить очередной день, наполненный суетой ученицы выпускных классов. На микроволновке нашла свое почётное место фотография, порванная мной в яростном бессилии, но позже снова склеенная, отчего остались неаккуратные рубцы. Папа, мама, я и младшая сестренка, сидящая у меня на руках. Размашистым папиным почерком приписка «2012 год, мы с Катей и Надей в Китае». Тогда я ждала письмо из Хогвартса, надеясь, что Катерине Измольской найдётся скромное местечко на факультете Гарри Поттера. Храбрость, отвага, честность, благородство — как я хотела думать, что была именно такой. А оказалось, что я вообще не честная, благородства во мне меньше, чем яда, а храбрость и отвага ушли в тень осторожности и, чего таить, трусости. Как можно догадаться, сова не прилетела, а я не в школе волшебства. Получить волшебный амулет Кондракара и силы стихий вместо палочки я тоже была совсем не против, но чудес не бывает. От больной фантазии и жажды приключений я сочиняла глупые истории о похождениях в других мирах и записывала их в школьную тетрадь в клетку. Мне это аукнулось публичным высмеиванием безнадёжных опусов за моим авторством, и, как следствие, нелюбовью к творчеству в целом. Мечтать о чем-то волшебном я не перестала, ведь целая семья — тоже волшебство в своем роде. А надо было довольствоваться тем малым, что имела, ведь я умудрилась потерять и эти крупицы. Многотонные и бесценные, вообще-то, крупицы. Жизнь — штука подлая до невозможности, и она иногда знать не хочет наши планы и желания. Потому что я выросла, и мечты о магии и волшебных мирах были помещены в клетку, отнюдь не тоненькой тетрадочки, а созданную в голове. Я стояла перед выбором: мама или папа. И помню слезы, душащие меня, и помню, как не могла вдохнуть полной грудью. Равно как и выдохнуть. До сих пор не могу. Эффект привыкания возникает рано или поздно. Я привыкла, что к моему имени упорно приписывают лишнюю букву, превращая в Екатерину, и, устав, перестала исправлять ошибку. Наверное, они думают, что Екатерина закончила десятый класс с отличием, попала в список «топ красивых девочек параллели», пусть и в его конец, и у неё прекрасная семья, а отношениям с родителями остаётся завидовать. Екатерина — другой человек, но она вне всяких сомнений счастлива. А Катерина (просто Кэт на всех страницах в интернете), когда-то мечтавшая о книжных мирах, опустила руки, перестала пытаться устроить бунт, бессмысленный и беспощадный, и, не мучаясь угрызениями совести, получает всё, что могут предложить деньги отца и его бизнес. И щедрый на подарки мамин новый муженёк, упёртый осёл, который не теряет наивных надежд понравиться мне. Ну-ну, флаг ему в руки и попутного ветра… Стоит сказать, что Надюша, оставшаяся с мамой, в восторге от нового папы, и тем лучше для неё. Пусть хоть у одной из нас всё сложится нормально, со сказочным концом. Я кидаю в сумку слегка потрепанную книгу о попавшем в прошлое мужчине, которая грозилась заставить меня раскошелиться на все семь книг серии, впрочем, проблемой деньги не являлись. Интересно, за сколько можно купить любовь? А детскую веру в чудо? Раньше я хотела стать героиней любимой книги, изменить сюжет, попутно спасая всех подряд, и увидеть своими глазами то, о чем читала. Загадывала желание, задувая свечи на праздничном торте, и искренне верила, что проснусь в другом мире. Правда, скорое разочарование в реальной жизни включило в себя и прежние мечты, я забыла о своём желании. Кто же знал, что желание не забыло обо мне?

***

Моя новая жизнь началась в самый неожиданный момент — на закате душного лета, которое я не любила всей душой. Меня тогда пригласили в школу, чтобы решить организационные моменты. Жара начала спадать совсем недавно, этот август выдался на удивление ясным и солнечным, а мои волосы уже возвращали свой истинный оттенок вместо выгоревшего блонда. Я шла, считая редкие золотые березовые листочки под ногами и одними губами подпевая песне в наушниках. Уже скоро знакомые дворы, спрятавшиеся среди пятиэтажек, наполнятся разноцветной листвой, станет прохладнее и, наконец, польют холодные, нескончаемые дожди. Так уж сложилось, что с людьми в последнее время у меня не ладилось, либо наступил тот самый кризис подросткового возраста, который не устают вспоминать. Так или иначе, плохая погода никогда не прочь составить отличную компанию одиночеству, в особенности добровольному. Мало кто может остаться равнодушным к осеннему дождю: прохожие хмурятся, ругаются, раскрывая зонтики и вливаясь в разноцветную толпу, или вопрошают, когда же всё закончится; а я с безразличным шлёпаньем ботинок по лужам делаю вид, что на мокрую обувь мне наплевать, и не мне сушить её феном по приходе домой. Осенью мы все очень похожи друг на друга, и именно осенью я действительно чувствовала себя частью чего-то большего, чем развалившаяся семья. — Катя-я!!! — услышала я звонкий крик, уже подходя к школьным воротам, а спустя десяток секунд меня смёл улыбающийся во все тридцать два вихрь по имени Светка, заключивший меня в крепкие объятия. Одноклассница, с которой я вынужденно делила парту первые три года в средней школе, случайно ставшая моей единственной близкой подругой. Дружбу удалось пронести сквозь года, даже несмотря на то, что мы мало похожи друг на друга: болтушка Света никогда не откажется от шумной тусовки или свежей сплетни, чтобы понести её дальше, а я предпочитаю молча слушать, иногда вставляя лаконичные комментарии, и избегать больших компаний. — И ты по делам здесь? Слушай, какую новость узнала. Слушаешь? Не поверишь, кто будет давать первый звонок в этом году! — она сделала паузу, чтобы удостовериться, что я внимаю с великим интересом, прежде чем обрушить на меня по меньшей мере сногсшибательную новость. — Ты и… нет, ты правда не догадаешься. И Денис Ковалевский! — Только через мой труп, а умирать я не собираюсь, — безапелляционным тоном отрезала я с опозданием на несколько секунд, вынужденная признаться самой себе, что в этот раз новость оправдала всю нагнанную интригу. Денис был последним человеком, с которым я хотела бы шагнуть в новый учебный год или даже стоять бок о бок, хватит и того, что мне придётся лицезреть его наглое лицо до самого выпускного. За спиной остались порванные отвратительным образом отношения, первый блин комом. Пока я сохла по очередному персонажу с тяжелым прошлым, нас — незаметно для меня и, вероятно, очевидно для Дениса, — сводили особо заботливые учителя и общие знакомые. Они почему-то решили, что единственные отличники в классе, хороший мальчик и тихая девочка — идеальная пара, и просто обязаны тайно воздыхать друг по другу. На нас сваливались общие доклады, проекты, нас сажали за одну парту и ставили в пару во время концертов. Они много думали, но, кажется, не тем местом, потому что глубоко ошибались. Наши хрупкие отношения родились из дружбы, и лучше бы он остался просто-одноклассником или просто-другом, который и с физикой поможет, и поддержит в тяжелую минуту. Мы не были героями романа, которым суждено полюбить единожды и до самой смерти, — всего лишь подростками, захотевшими испытать что-то новое. Я порой выпускала на Денисе пар, обычно после визитов отчима, а потом плакалась — метафорически, конечно, — в любезно подставленное плечо, переписываясь с парнем до поздней ночи и засыпая с незакрытым диалогом. Он нашел во мне удобного слушателя, который бы восхищался его спортивными победами достижениями на ниве учёбы. Денис хотел большего, а я не хотела его и держать не стала — открыла дороги на все четыре стороны, втайне надеясь, что он не уйдёт. Но он ушёл. Сразу же нашёл новую подружку, темпераментную (в самом низменном из смыслов этого слова) девицу из параллельного, а потом, спустя месяц тишины, когда ему надоело избегать меня и играть в молчанку, уязвлённо оправдался: «Ты не показывала, что я тебе нужен. Постоянно витаешь в облаках, ни о ком не думаешь, никто тебе не нужен, и я тоже. Ты сама по себе, Кать». Сама по себе, как всегда. Может, стоило просто переспать с ним, раз ему так хотелось? А что толку, он бы всё равно ушёл. От лёгкого дуновения ветерка разрушаются воздушные замки, а не надёжные крепости. — Слышала, он снова один, — поделилась подруга, но, заметив, как помрачнел мой взгляд, примирительно подняла руки. — Нет значит нет, не кипи. Только берегись, за Денисочку тебя сожрут. — Подавятся, — невесело усмехнулась я, заметив во дворе знакомую прилизанную макушку рядом с шарообразной учительницей английского, и рассеянно попрощалась со Светой, которая споро догнала молодого психолога на крыльце школы. Вот, значит, как выглядят её дела. Я закатила глаза: он же учитель, в конце концов, и покорно направилась навстречу неизбежному, сразу начав с главного. — Здравствуйте, я отказываюсь давать первый звонок. Три, два, один — бум! — Катюша, как же так? Кого мне ещё найти? Ведь... Банк аргументов, один лучше другого, прорвало, и эта лавина высыпалась на меня: Ангелина Ивановна отрицала, ругалась почти в полную силу, торговалась, словом, методично выводила меня из себя, полная желания видеть Измольскую с колокольчиком наперевес. Я ловила дзен, пропуская её слова мимо ушей, и повторяла на память годы правления Романовых. Классная руководительница достигла возраста, когда становятся бабушками, но внуками её не порадовали, так что она всерьёз взялась за учеников. За несчастную и неприголубленную меня — с завидным энтузиазмом, от которого порой хотелось сбежать на соседнюю планету. Денис стоял рядом, изображая дерево, и изредка вставлял свои пять копеек, поддакивая не то Ангелине Ивановне, не то мне. Молчал бы уже. — Ангелина Ивановна, поймите меня, я очень ценю оказанную честь, но и своё душевное спокойствие — тоже. Мне, да и нам всем, предстоит насыщенный год, экзамены, — я, начиная терять спокойствие, раздраженно повела плечами, сцепила пальцы, снова расцепила их, поправила сумку и, поймав себя на суетливости, вновь приняла непринуждённую позу. — Если вы поставите меня в пару с Ковалевским живым из нас выйдет только один. Кого я обрадую кислой гримасой? — Бог с тобой, Катюша, — махнула рукой учительница, признавая поражение, и я почти успела растянуть губы в победной улыбке, когда она сбила весь хороший настрой: — Но ты ещё подумай, завтра в десять репетиция. — Обязательно подумаю. Всего доброго, — взяла я самоотвод прежде, чем начался второй раунд сватовства, который моя тонкая душевная организация не пережила бы. Нервные клетки не восстанавливаются, дыши глубже, Кэт. В сторону дома я двинула активно — сразу взяв вторую космическую, и стремительно приближалась к единственному пешеходному переходу на пути. Восемь, семь… Я почти перешла на ленивый бег, чтобы успеть до нового, раздражающе долгого отсчета, когда на моём предплечье резко сомкнулись чьи-то сильные пальцы, оттягивая назад. Три, два… Секунды неумолимо приближались к нулю, а зеленый человечек замигал, пока вовсе не исчез. Обернувшись через плечо, я лишь подтвердила предположение и с шипением (больно же, зараза) дернулась из хватки. Ковалевский, собственной персоной. — Катя… Послушай… — засланный казачок делал паузы между словами, чтобы отдышаться, и во время этих перерывов я могла безнаказанно пялиться на его обтянутую чёрной футболкой грудь, которая теперь была у меня перед носом. Софа весь маникюр испортила бы, увидь она нас с Денисом сейчас. Жаль она не гуляет в районе школы. С футболки на меня смотрел причудливый принт дракона, похожий на эскиз татуировки, и осознание, насколько близко мы стоим, окрасило щёки румянцем. Чёртова особенность краснеть по поводу и без! — Соглашайся, пожалуйста. Без тебя я буду на придурка похож. — Ты и со мной похож на придурка. Интересно, почему это? — Я был неправ, прости, прости меня, но я всё осознал, — я иронично вздернула бровь, заставляя себя посмотреть ему в лицо, но отвела взгляд, чуть качая головой. Жаль, что я не могу заглянуть к нему в голову, чтобы разобраться, чего он хочет. За кого он меня принимает, в конце концов, вешая лапшу на уши? — Ты нужна мне. Очередной шаг на скользкую дорожку. Руки парня бессовестным образом переместились на талию, тёплые, как и раньше, ладони крепко удерживали меня на месте, но сейчас его прикосновения ощущались мерзко, неприятно, их хотелось избежать. Он делал это против моей воли, и бессилие, с которым я ничего не могла поделать, распаляло отчаянную злобу — последнее, что у меня осталось. — Ты сдурел, Ковалевский? Проваливай со своими извинениями, оставь меня в покое, — в голосе появились высокие, истеричные нотки. Будний день, на улице в такое время шаром покати, только вечно опаздывающие машины проносятся. Боковым зрением я увидела, что скоро снова загорится зелёный, и снова взбрыкнула. Безрезультатно, парень был крупнее и гораздо сильнее меня. — Отвали от меня! — Пожалуйста… Ради всего, что нас связывало! — Денис на секунду ослабил хватку, только чтобы держать руки удобнее, не причиняя боль, и поморщился, встретившись взглядом с моим, весьма красноречивым. О, глаза могли многое рассказать: как мне обидно, больно, и как он, придурок, меня бесит. — Нас ничего не связывало! — Лицо горело от гнева и смущения, будто я стояла над огнём, а горло саднило. Я шумно выдохнула, расслабляясь и напоминая себе, что Денис, которого я знала, как облупленного, не причинит мне вред. Не стал же он маньяком после измены, верно? Поэтому я тихо, ни на что не надеясь, попросила: — Отпусти меня… И резко дернула руки на себя, делая шаг назад, к дороге, и перемещая весь вес на ногу, оказавшуюся у края бордюра. Смехотворная попытка. Я не ждала, что он проникнется просьбой прежде, чем донесёт до меня всю глубину своего раскаяния. Он всегда был упёртым, особенно когда дело доходило до личных обид и разногласий, а мой отказ задел его — не менее хрупкое, чем моё собственное, — эго. Я думала, он удержит меня. А Денис отпустил, так неожиданно, что я не успела сориентироваться и потеряла равновесие, по инерции шагнув туда, куда тянулась всем телом, — прямо на дорогу. Слишком быстро, вспышкой, осознать которую я не успела, на полупустой трассе появилась несущаяся на большой скорости машина. Меня подбросило, не очень высоко, но падение на асфальт вышло жёстким, тяжёлым, так что ни один нерв в теле не остался равнодушным. Тяжело, жарко. Машина была красная. Или черная? Я не помнила, не могла увидеть. В ушах звенел крик, срывающийся, булькающий, но я не понимала, что слышала свой же крик боли. Как же больно. Отпусти меня… Перед замутнённым взором появилась тень, я изо всех сил постаралась приподняться на руках, встать, но тело не желало слушаться. Меня подняли на руки, я чувствовала, как в местах прикосновений к чужому телу боль вспыхивала с новой силой. Взгляд, наполненный сожалением, — это, должно быть, взгляд того водителя, сбившего меня на полной скорости. Под веками отпечаталось лицо мужчины, его примечательные глаза: светлые, жемчужно-жёлтые, с узкими вертикальными, как у змей, зрачками. И шёпот, пока он укладывал меня на задние сидения, надеюсь, чтобы отвезти в больницу, если меня ещё возможно собрать. «Там ты нужнее» — цикличной мыслью засел в голове голос, больше похожий на шелест или шипение. Нужнее, подумала я следом, и потеряла сознание, провалившись в спасительную темноту, куда не могла дотянуться боль. А машина была красная все-таки.

***

Много знакомых голосов, я слышала их, безликие тени кружили вокруг меня, утягивая в черную воронку и кричали на все лады, шептали напевно, доверительно говорили или выносили жестокий приговор. Я слышала маму, её мужа, папу, Ангелину Ивановну и Надю, Дениса, Свету и соседку, с которой встретилась в лифте утром. «Там ты нужнее», — повторяли они снова и снова. Дети кричали, сквозь истошный плач можно разобрать те же три слова. Нужнее. Там? Я? Мысли спутались в тугой клубок, медленно, густой патокой одна перетекали в другую. Неужели так будет всегда? Затихли голоса в голове, спрятались по углам тени, а мысли вырвались из вязкого болота медлительности, побежали быстрее. Как же затекло тело, бедная моя спина. Я попыталась повернуться на бок, но что-то мешало: провода и тяжесть в каждой клеточке. И тут вспышкой пришло осознание. Машина. Авария. Дикая боль. Меня же сбили! Я почти умерла! Боже, я же жива, да?! Нет-нет-нет. На периферии сознания появился монотонный писк приборов. Я в больнице? Живая? Совсем рядом раздался всхлип, тонкий и задушенный. Руки коснулись теплые, суховатые ладони, поглаживая её успокаивающе. Женские, пальцы такие худые прямо как у… мамы? Мама? Ты пришла, мамочка, чтобы посмотреть на свою глупую дочку? Спасибо, что ты рядом, я так скучала по тебе эти годы, которые мы держали дистанцию. Я же с того самого дня не позвонила тебе ни разу. Сбрасывала звонки все. Мама, ты меня гладила по голове, когда мне было больно и плохо. Я так люблю тебя, прости. Я не смогла принять твоего нового мужчину, но я изменюсь, обещаю. Прости меня. И я приподняла будто свинцом налитые веки, сощурившись от непривычно яркого света, чтобы повторить вслух, глядя в лицо, слова, что успели накопиться в душе. Белые стены, мебель — всё вокруг цвета чистого снега, и приветливое солнце, проползая в комнату через окно, позволило разглядеть в белом другие оттенки. Пастельный зелёный, бирюзовый. Я укрытая теплым одеялом, пошевелила ногами, с облегчением понимая, что позвоночник в порядке, и я смогу ходить. И только потом я решилась сжать мамину ладошку в ответ, посмотреть на неё. Однако наткнулась взглядом на незнакомую женщину. Она показалась отдаленно похожей на кого-то, кого я видела не раз, но я не могла подставить ни место, ни время, ни имя. Женщина, сидящая передо мной, упорно молодилась, не желая принимать возраст в паспорте, а джинсовый комбинезон и милейшая блузка с рукавами-фонариками помогали ей в этом. Не больше сорока, загорелая, улыбчивая, судя по лучикам у глаз. Нет, я с ней не знакома. Устаканив в сознании два простейших факта: это не мама, и черт его знает, кто эта мадам, — я совершенно растерялась. — Мама… — попыталась позвать я, но из горла вырвался лишь хриплый шепот. Женщина снова дернулась, подорвалась с места и аккуратно поднесла к губам стакан живительной влаги, а потом мягко обняла меня. — Попей. Все будет хорошо, моя девочка, — распахнулась дверь, впуская посторонние звуки и голоса: в мою палату заглянул светловолосый мужчина крепкого телосложения. Я бы подумала, что он доктор, но врач — и в плохо прикрытой халатом повседневной одежде? Сомневаюсь. — Мы с папой думали, что опоздали. — Ты изменилась, Блум, — услышав имя, я в ужасе икнула, зажмурилась, снова открыла глаза. Не врач… Появилась смутная догадка, где я видела этих не-моих родителей. Ну нет, быть не может того, я ещё в отключке. Или же кто-то решил разыграть меня, но ему же хуже. — Так должно быть, когда… ну… магию теряешь? Блум? Я не отреагировала, замерев каменным изваянием и уперев невидящий взгляд в бегущую по экрану ломаную пульса. Блум, дочка, магия… Что за персональный ад? Я умерла? Больничный датчик, подсоединённый к руке, говорил об обратном. Но я не Блум. — Я не ваша дочь, — уверенно сказала я, поочередно осмотрев взрослых, назвавшихся мамой и папой. На их лицах отразилась растерянность, сменившаяся сожалением. — Я Катерина Измольская. — Не пугай нас так больше, дорогая, — нервно улыбнулась женщина. — Мы ещё обсудим это. Ванесса, пойдём, наше приемное время закончилось, и Блум нужно отдыхать, — подметил мужчина и поцеловал меня в лоб, уводя взволнованную Ванессу, хотя сам он выглядел не менее встревоженным. Мне и вправду хотелось спать и не хотелось спорить с потребностями организма, вероятно, полумёртвого, раз я активно галлюцинировала. — Мы с мамой завтра навестим тебя, выздоравливай поскорее, солнышко. Мама? Бред сивой кобылы. Либо всё невозможное становится возможным, как пел Билан, но лучше не надо, очень страшно жить в мире, где каждый творит все, что ему вздумается, — уж больно много гениев извращённой мысли развелось. Я не понимала ровным счетом ничего, кроме, разве что, осознания накатывавшей волнами слабости. Когда я закрывала глаза, было ещё утро. Когда я их открыла вновь, утро уже наступило, такое же солнечное и столь неотличимое от прошлого, что я задумалась о временной петле. Провести вечность под писк приборов в больничной палате, не в силах совладать со слабостью и понять, что произошло, — похоже на сущий ад, где даже опция самоубийства недоступна. Настроение стремительно падало к отметке «вот дерьмо», и не согласиться с характеристикой, с учётом увиденного мной во сне, я не могла. Меня сбила машина, я очнулась в больнице в окружении семьи, но немного… не той, которой ожидала. И немного не в себе, если сложить все факты в единую картину и не обманываться. Рыжие волосы и непопулярное, узнаваемое имя, — ещё можно понять и простить. Но сон, вместивший в себя одиннадцать или около того лет жизни, в котором я видела жизнь Блум от первого лица, будто всегда была ей, точно не вписывался в понятие нормы. Увиденное отличалось от того, что показывали в мультфильме, и, к сожалению, на сказку не тянуло: ужасы стали реальней, волшебство опасней, а проблем ничуть не меньше, даже наоборот. И с их последствиями мирилась уже я, не чувствуя ни капли радости по этому поводу. Я хотела в другой мир? Это было давно и неправда, я передумала, только верните всё вспять. В воспоминаниях родители проявляли ангельское терпение во время истерик, дарили пусть скромные, но действительно хорошие подарки на дни рождения, сопровождая их искренними словами о любви и пожеланиями, и всячески ограждали от огня, будь то зажжённая конфорка или свеча. Одним из подарков была книга о феях с красочными иллюстрациями, из которой родились две самые серьёзные одержимости: рисованием и магическими существами. В книге писалось о крошечных феечках, тех самых, что прячутся от людей в лепестках лесных цветов и журчании ручья, и всеми силами берегут природу. Знала бы Блум тогда, насколько. отличается реальность от наивного вымысла. На фоне этого помешательства и непреодолимой веры в чудо, не заметить которые мог только слепой, и то не факт, соседка Митси — сверстница Блум, между прочим, хотя выглядела она гораздо старше своих лет, — стала цепляться и откровенно докапываться, не упуская шанс испортить настроение едким комментарием. Или подставленной подножкой, а следом распущенной по школе сплетней о жутко неуклюжей Блум. Двери в спортивную команду и танцевальный коллектив, отбор куда проводился голосованием, закрылись, так и не успев распахнуться. Стерва нашла девочку для битья, а то, что Блум не позволяла себе прилюдно расплакаться, выбирая для этого уединенные места, бесило Митси ещё сильнее. Какое-то время я, то есть Блум, дружила с Селиной. Та под воздействием гормонального бума покрасила волосы в зелёный и, главное, поддерживала увлечение феями до поры до времени, пока из-за него же не прекратила общение. Ей надоело слушать лекции о магии круглосуточно и семь дней в неделю — и я склонна поддержать девочку, хотя сама могу зациклиться на интересной для меня теме или хобби. Одной подругой больше, одной меньше. Тем более, что подружек привалило со страшной силой и монстрами за компанию: собаковидными, размером с приличного бультерьера, чудиками и жёлтым родственником Шрека — очевидно, огром. Со Стеллы, подружки номер раз и проводницы радостной Блум в радостный волшебный мир, и начались все неприятности. Каким образом она уговорила родителей отпустить меня, оставалось загадкой. Но я отправилась навстречу радостям школы волшебства, и там завертелось... Странный принцип работы магии, бесконечные конспекты и наказания, превращающиеся в побегушки по замку с преследователем в лице двухметрового минотавра, злого, вонючего и неудержимого. Первые серьёзные чувства к блондинистому принцу — он, как показало время, был не самым удачным выбором, — вылазки в город с весёлыми феями и компанией парней из соседнего института, проблемы с дисциплиной, дотошной завучем и ведьмами. Раскрывшийся так тупо, изначально непродуманный обман, за который я испытывала перманентный испанский стыд. Веранда де Какая-то канула в Лету, а я осталась обязанной директрисе за сохранение за мной места в Алфее. Я конкретно влипла в историю. Из больницы меня выписали уже через день, уверившись в стабильности состояния. Причина попадания донельзя прозаична и несказочна — неудачная попытка самоубийства. Девочка ушла из мира мечты, расставшись с предателем-парнем, а потом по воле ведьм лишилась сил и семьи. Родители, которых она знала всю жизнь, приемные, о родных ни слуху, ни духу… К чему привело опрометчивое решение покинуть бренный мир имею честь наблюдать своими глазами. И не рада этому «чуду», которое имеет змеиные глаза и липовые водительские права. Я очень хорошо запомнила мужчину, который сбил меня и отправил в мир, где я якобы нужнее, так что знаю, на чью голову слать проклятия. Блум этому, правда, ещё не научилась, да и магию у меня отобрали. Не то чтобы я сильно сожалела, сладкая месть не стоит своей цены. Меня привели в комнату, совершенно такую же, как в воспоминаниях, и оставили отдыхать до обеда. Уютный бардак царил в ней и в моей голове, где смешались чувства и мысли меня-меня и меня-Блум. Окружение вызывало жуткий диссонанс. Никогда не оставляла вещи на стуле, закидывая их сразу в шкаф или стиральную машинку, а Блум нежно это дело любила, вот и поди пойми, как относится к куче одежды. Или вот еще, я была правшой сколько себя помню, а Блум уродилась левшой, и сейчас решить какой рукой писать нереально сложно. Правая рука слаба, как безвольная макаронина, а левой у меня не получается быстро и аккуратно выписывать латинские буквы. Английского языка, который я с недавних пор знаю не хуже, а то и лучше русского… И думаю на двух языках по очереди, путаясь в глаголах и местоимениях. Мысль, что я сошла с ума или, если это ещё не так, свихнусь в ближайшем времени, перестала быть безосновательной. Шизиков запирают в комнате с мягкими стенами… А пока я была в стенах комнаты Блум, занялась делом непристойным, но интересным до глубины души, — рассматриванием нового тела, и тут же ощутила себя вселившимся бесом, по которому плачет обряд экзорцизма. Рыжих еще ведьмами бездушными называли, приспешницами дьявола, особенно если девушка была миловидной. Красивой я могла бы назвать и Блум, не желай я заполучить обратно своё тело и привычную внешность. К бесу и персиковую кожу, усыпанную веснушками, и местами наливающиеся синяки. Если первый изъян шёл в комплекте с цветом волос, то синяки не утешали. Хорошо бы списать их на особенности организма: чувствительную кожу, особенности генотипа или чего-то там, — а не тяжелую участь феи. Выудив из шкафа не видевшие жизни кеды (привычка ходить по дому в обуви заставляла всё русское во мне плеваться) и самое приличное платье любимого цвета Блум, нежно-голубого, о чем кричала её комната и гардероб, я покрутилась перед зеркалом. Не помогло. От меня прошлой осталось немного: мелкое родимое пятно на бедре, напоминающее знак бесконечности, серые глаза, оттеняющие голубым, и шрамик на мизинце. Другой человек с другими ценностями, увлечениями, прошлым, окружением. Мне все так же хреново. Вяло копаясь вилкой в овощном рагу, которое приготовила Ванесса на обед, я старательно пыталась вспомнить ожидаемое будущее этого тела, ведь мультик не смотрела тысячу лет. Наде нравились приключения фей, а не отягощенный общением просмотр телевизора более чем устраивал меня, и я с ленцой следила за сюжетом. Лучше всего в памяти отложились эпичные фейлы и злодеи, хотя бы превращение одного из них в горгулью, ну и часть с приключениями фей на Земле. — Все в порядке, милая? — я и не заметила, что перестала предпринимать даже слабые попытки съесть рагу, тупо уставившись в тарелку, как баран на новые ворота. Ванесса, ты прекрасный человек, но, блин, как мне вести себя с тобой? Я же не твоя дочь по любым критериям, но Блум тебя любила и… ну не мама ты. Максимум тетя по папиной линии, но и только. — Все хорошо, аппетита нет, — я привыкну, однажды. Если не смогу вернуться к себе, а возвращение мне явно не светит. В этом мире, к сожалению, существуют только маги, а не всесильные повелители судеб. Кико приветственно забегал по клетке, выпрашивая ласку и угощение, когда я завалилась на кровать. Слава богу, этот зверь был обычным кроликом без приблуд: на двух лапах не ходил, актерский талант не проявлял. В кнопочном телефоне родом из каменного века я нашла несколько игр, вроде незабвенной змейки и тетриса, и уйму фотографий. Селфи с девочками, сделанное точно не на кирпичик Блум, напомнило, что Текна — не фея, а просто богиня техники, ведь она смогла починить этого динозавра телефонного мира, так еще и над картой памяти поколдовала. Крутая, я сама с гаджетами общаюсь только на Вы, как и с физикой, механикой… А вот и фото Ская, он же Брендон, он же Жора. Красивый парень, холёный аристократ голубых кровей, любимый цвет Блум даже тут всплыл. Подсознательная тяга, не иначе. Но почему он про помолвку-то не сказал, когда начинал ухаживать? Сволочь в упаковке конфетки? Или так сложились обстоятельства? Сами собой мысли вернулись к моей жизни, нормальной, самой обыкновенной жизни. И, возможно, смерти. Если мыслить логически, то перерождение души невозможно, и я никогда не умирала. Максимум, вспомнила прошлую жизнь, но и тут несостыковок немало. Значит, всё, что я считала реальностью — иллюзия? Результат какого-нибудь хитромудрого колдовства, благо, недоброжелателей, способных на такое, у меня скопилось даже с избытком. Сомнительный повод для гордости. Но то говорила логическая часть мышления, пока я, не сдерживая эмоций, выла в подушку, задыхаясь от слёз. Плакала, будто на самом деле семнадцать лет звалась Катериной из развалившейся семьи бизнесмена Измольского, плакала за всех, кто мог скорбеть по мне: семью, впечатлительную Светку, Дениса, который, возможно, винил себя в инциденте. Послеобеденное солнце провожало новый день, приближая его к закату, но вряд ли оно знало, что ему больше не проводить прежнюю Блум, а я теперь новый человек. Не совсем чистый лист, уже исписанный наполовину, перечеркнутый, но только от меня зависит, какой будет оставшаяся часть. Снова останусь одна в квартире, где даже часов нет и капает кран в ванной? Или буду учиться жить по-другому, быть лучше, чем однажды? Затерявшись меж воспоминаний таких разных жизней, заново прожитых мной за последние сутки, я незаметно уснула, так и не дождавшись вечера. Мне виделся красивый дракон, которому пародия с Денисовой футболки не чета, и он летал по чистому голубому небу, свободный и царственный в своих владениях. И было, вопреки всему, спокойно, как будто я нашла убежище во время бури. И, кажется, впервые за последние годы, не думая о родителях, о своей роли в разводе, о том, что я совершенно лишняя даже среди них, смогла вдохнуть глубоко-глубоко. Полной грудью.