Цвет закатного солнца

Мама говорила, что мир, облитый красками, прекрасен. Мама говорила, что найти соулмейта – это как найти себя, обрести свою душу; отыскать ту самую, ключевую часть пазла, которая заполнит дыру в сердце и зальет яркостью черно-белый мир. Мама говорила, что волосы Тяня – черные. Глаза – серые. Но он все равно – самый яркий и красочный ребенок, которого она знала. Мама говорила... И маленький Тянь ей верил. Мама давно умерла. Вера рассеялась по ветру вместе с ее прахом. Нынешний Тянь не понимает, почему весь мир так помешан на идее поиска своего соулмейта. Он запрокидывает голову к небу, спотыкается взглядом об идеально-серое полотно и щурится на пятно посветлее, готовое провалиться за горизонт. Солнце. Говорят, оно желтое. Говорят, на закате переливается всеми оттенками алого, плюется багрянцем и золотом. Говорят, от этого захватывает дух. И Тянь не то чтобы не верит… Тяню просто плевать. Его волосы – черные. Его глаза – серые. Весь Тянь – он как воплощение черно-белого, воплощение серой обыденности и опостылевшей скуки. Он не верит в предопределенность, в долго и счастливо, в то, что где-то в этом мире существует часть пазла, способная его вылечить. Сделать из него, пустого и привычно-циничного, некое подобие человека. У надежды – привкус горечи. Надежда всегда сгорает и не оставляет после себя ничего, кроме обугленных обломков, которые уже ничем не склеить. Тяня устраивает собственное половинчатое существование. Тянь старательно себя в этом убеждает. – Ты идиот, – говорит Цзянь с этой своей дурацкой мечтательной улыбкой, которая приклеилась к его лицу, наверное, с того самого дня, когда он встретил Чжэнси. – Ты не понимаешь, – говорит Цзянь, и ведет указательным пальцем по темно-серым, почти черным прожилкам на листке – зеленом? – который плавно слетел с дерева на его колени. – Ты никогда не видел настоящий мир, – говорит Цзянь и щурится на все то же серое небо, которое для всех одно – но только для избранных ласково улыбается голубым. Тянь хочет глумливо оскалиться, хочет высмеять эту сквозящую в словах семнадцатилетнего глупого пацана вековую мудрость, фундамент которой – всего лишь сияющий красками свет. Тянь хочет сказать, что это Цзянь не видел настоящий мир. Жестокий, суровый, небрежно пережевывающий вот таких мечтательных и выплевывающий их обратно – измятых, побитых, с больно колющимися осколками там, где когда-то были иллюзии. Тянь хочет… но потом он смотрит на Цзяня – и слова застревают в горле. У зависти – привкус железа. Привкус крови от прикушенного языка. Говорят, кровь – она цвета закатного солнца. Алая. Даже в черно-белом мире влюбленный Цзянь умудряется светиться так, что на секунду Тяню кажется – он тоже смог прикоснуться к красочному миру. Какого цвета чужая любовь? А своя собственная? Их мир – он слишком прост, он препарируется с тошнотворной легкостью и одним махом разбирается на составляющие. Снующие вокруг люди с их пустыми взглядами, с их бессмысленным движением по кругу предсказуемы и примитивны до омерзения. Если выплеснуть на них краски – разве это что-то изменит? Разве выжжет ту серость, которая засела внутри? Тянь думает, что даже если бы он умел любить – его любовь была бы окрашена серым. Это – его предопределенность. Его данность. Его личное слишком просто. – Значит, я не хочу понимать, – пожимает плечами Тянь в ответ, старательно пытаясь в это верить. Нет, он совсем не хочет так же, как у этих двух идиотов. Нет, он закрывает глаза не потому, что становится легче, когда чернота перекрывает привычную серость. Нет. Точно, сука, нет. А потом Тянь, сидя на скамейке с все так же закрытыми глазами, вытягивает ноги вперед – и кто-то спотыкается о них со сдавленным матом. Чужое крепкое, жилистое тело наваливается сверху, и руки машинально подхватывают его, прижимая к себе. Что-то падает с приглушенным стуком; слышится чуть нервное хихиканье Цзяня; горячее дыхание опаляет ухо тихим рычанием. Тянь крепче стискивает зубы, борясь с желанием сломать кому-нибудь парочку ребер, открывает глаза и… Его оглушает. Первыми он видит вихры чужих волос – сердце пропускает удар, и второй, и третий; в голове не остается воспоминаний о том, как нужно дышать. Никто не предупреждал его, что это будет именно так. Никто не говорил, что мир перевернется, что он родится заново, что у него в груди начнут взрываться целые вселенные. Или говорил?.. Неважно. Пока что Тянь не знает, как выглядит закатное солнце. Но думает, что оно должно выглядеть именно так. Забираться под кожу всполохами чужих ослепительно ярких волос. Проходят считанные доли секунды – а кажется, сменяются поколения и века, – когда парень в его руках опирается о локти, приподнимает голову, лишая Тяня новообретенного солнца, открывает глаза… Злоба и ярость в чужом взгляде медленно сменяются растерянностью – а Тянь чувствует прилив неожиданной, незнакомой ему нежности. Пока что он не знает, что это за цвет, но даже ярость не может перекрыть тепло-тепло-тепло, которого в этих глазах так много, что в нем можно захлебнуться. Тянь заворожен. Покорен. Готов поднять белый флаг и сдаться без боя. Мир вокруг взрывается буйством незнакомых красок, но он ничего не замечает, пока тонет в этих глазах. Ключевая часть пазла найдена и что-то внутри бесповоротно меняется. Безграничное счастье смазывается чувством легкого разочарования и напряжением. Все, что можно увидеть в его собственных глазах – гребанная серость. – Ты… – хрипло бормочет парень, и его теплый взгляд загорается вспышкой осознания. Всего лишь серых глаз ему для этого хватило. Натянутая пружина внутри слабнет; собственное ликование призрачно, едва заметно отзеркаливается в чужом взгляде – и Тянь не может сдержать улыбку, медленно наползающую на лицо. Растерянность парня испаряется при виде этой улыбки, которую он явно понял даже слишком правильно; место зарождающегося ликования тут же занимает очередной прилив ярости, которая кажется гораздо ярче и мощнее прежнего. Он вырывается из рук Тяня и вскакивает на ноги. – Нихуя, – зло рычит, сжимая ладони в кулаки. – Нет. Мне посрать, что ты думаешь. Убери этот ублюдский оскал со своего лица. Ты ко мне, блядь, не приблизишься. Я никогда не собирался… – парень запинается и неуклюже замолкает, но Тянь понимает, что именно осталось несказанным. То же самое, о чем он сам думал минут пять назад. «Я никогда не собирался искать своего соулмейта». Что ж… Как показывает практика – все меняется. Тянь продолжает молчаливо ждать, не чувствуя разочарования – только предвкушение и все нарастающее восхищение. Парень тем временем берет себя в руки и продолжает: – Этого, – рука указывает сначала на себя самого, потом на Тяня, – не будет. Тянь в ответ хмыкает и скалится еще шире. Он медленно, лениво поднимается, перехватывает чужую руку, резко тянет на себя, и шепчет в самое ухо: «Это мы еще посмотрим, солнце», – напоследок прикусывая мягкую мочку. Парень дергается, вырывается из хватки и тут же отскакивает на пару метров. Он учащенно дышит, грудная клетка поднимается и опадает слишком быстро, а к лицу приливает кровь – алая – и оно покрывается потрясающими красными пятнами. Великолепный рот с тонкими, яркими губами несколько раз открывается и закрывается, вскользь показывая ряд белоснежных, чуть кривоватых зубов; так и не найдя слов, парень в конце концов поднимает свой рюкзак, бросает последний яростный взгляд и разворачивается, чтобы уйти. Тянь в восторге. Взбудораженный Цзянь что-то спрашивает, но он не обращает на него внимания. Повертев в руках телефон, который успел вытащить из чужого кармана, Тянь наконец лениво вбивает в него номер, сбрасывает себе вызов и немного повышает голос: – Ты ничего не забыл, солнце? Парень останавливается, явно колеблясь перед тем, как все-таки обернуться. Когда спустя несколько секунд из его рук зло выхватывают телефон, Тянь не может перестать улыбаться. Он улыбается, когда думает, что слишком просто точно не будет – а сложности, кажется, ему чертовски нравятся. Улыбается, когда понимает – серость внутри него выжгло одним яростным взглядом теплых глаз. Улыбается, когда смотрит спешно удаляющейся яркой макушке вслед. Улыбается, когда переводит взгляд на небо. Тянь впервые в жизни чувствует себя целым… …у его любви цвет закатного солнца.