Ты, правда, будешь со мной?

      Всё шло тихо и мирно, но потом…       Мои наниматели покончили с собой и написали письмо Брамсу, которое я нашла развернутым на столике в моей комнате. Также они оставили записку и для меня, где говорилось, что Брамс позаботится обо мне. В тот момент меня словно кто-то резко заморозил, меня стало трясти, и я, уже не отдавая отчёта своим действиям, села на пол, обняв колени, с ужасом на лице. Я не могла понять, зачем они… Зачем?.. И что теперь будет?..       И что значит: <i>«Девушка теперь твоя. Люби и заботься о ней»? И записка для меня… Что всё это значит?!       Я отходила от шока очень долго, так и сидела на полу, как будто я и есть кукла, вспоминая тот день, когда меня удочерили, и думая о несчастном случае, из-за которого я опять осталась одна. Правду говорили те дети, которых сначала забирали семейные пары, но потом возвращали: после того, как хоть немного почувствуешь любовь родителей, а они через некоторое время передумают и бросят тебя, ты ощутишь эту дрожь, этот холод, ставший более пронзительным, чем раньше.       Не стоит прикармливать, если позже не возьмёшь ответственность за жизнь.       Я сидела и сидела, слыша шорохи в доме и поскрипывания дощечек, звуки шагов. Руки… Чьи это руки? Кто-то перенёс меня на постель, как куклу, уложил и накрыл одеялом. Кто это? Брамс?!       Я чувствовала его присутствие, только теперь намного сильнее, чем обычно. Раньше он прятался, а сейчас — нет, он находился рядом, возле моей кровати и наблюдал за тем, как я сплю. Обеспокоенно, в полудрёме я заговорила:       — Что теперь будет, Брамс? Твои родители… Зачем они… Как глупо… Глупо…       Только сейчас я, кажется, поняла слова миссис Хилшир, её последние слова, которые она прошептала мне на ухо.       Мне ответил мужской, будто шёлковый, голос:       — Не волнуйся, всё будет хорошо, только будь со мной всегда, — сказал он и поцеловал меня в щёку.       Поцелуй был таким милым, словно его оставил маленький мальчик. Я улыбнулась и заснула.</i>

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

      Брамс знал, что его родители решили бросить его, отец сказал ему, мать же не говорила об этом. Их душила вина за то, что они так поступили с сыном, спрятав его ото всех, как какое-нибудь чудовище. Мать верила в невиновность сына, отец сомневался, он знал, что Брамс был способен убить.       Это была случайность. Они с девочкой играли в лесу, и Брамс захотел её поцеловать, она ему очень нравилась, но она оттолкнула его, поскользнулась и сильно ударилась головой о камень. Отвергнут, так ещё и первая любовь умерла на глазах.       Мать любила своего сына и хотела только лучшего для него… Но Брамс поджёг свою комнату на чердаке, где он играл, всё объяло огнём, из-за чего он сильно пострадал и получил 50% ожогов кожи.       Кукла была необычна не только тем, что имитировала Брамса в детстве, но и тем, что в её глаза была встроена камера видеонаблюдения, чтобы Брамс мог всегда всё видеть, не выходя из своего убежища.       Но когда появилась выбранная им няня, он стал чаще выходить из укрытия и бродил рядом, наблюдая. Он так делал и с другими нянями, но они все были не столь интересны и притягательны, как она. Те боялись его и уходили, несмотря на то что он был хорошим мальчиком.       Брамсу двадцать. Или нет… Он уже и сам не помнит. Брамс умел бриться и следить за гигиеной, но забивал на это, ведь он играл в призрака, который прятался в стенах дома, где мог слышать и видеть всё при помощи куклы.       Когда появилась Мелоди, он следил за собой, ну, и за ней, конечно, в первую очередь. На первых порах он был поглощён этой девушкой, вслушивался в её слова, даже когда она говорила тихо, он слышал её и ощущал себя персонажем Уильяма Шекспира из его пьесы про Ромео и Джульетту. С каждым днём он всё больше влюблялся в эту девушку и понимал, что не отпустит её, будет преследовать и ходить по пятам, благо, у него теперь есть все деньги родителей, а значит, всё в его руках, даже она.       Он сидел рядом, как пёс на страже, ловя каждое подрагивание её ресниц и прерывистые вздохи. Он помнил, что она спала беспокойно, крутилась и вертелась, словно она не спала, а мучилась в припадке, меняя позицию за позицией, ища удобное положение, чтобы успокоиться. Мятежная душа, что бьётся в агонии в своей смертной оболочке.       Мама говорила, что поэзия — слова любви, о как она была права, жаль, что вы с отцом умерли и не увидите меня счастливым с ней, моей Мелоди.       Нужно было многое сделать. Сначала гладко выбрить лицо и грудь — я помню, как мы сидели и она говорила, что не находит это красивым. Я хочу, чтобы она прикоснулась ко мне, хочу ощутить тепло её руки на моей щеке, хочу, чтобы она поцеловала меня не только в щёку, но и в губы.       Теперь нужен душ, и желательно холодный. Далее надо уладить кое-какие дела с моим наследством, провести здесь интернет, прикупить кое-что.       У нашей семьи есть ещё дома, поэтому можно уехать туда и бросить этот дом, забыть о нём как о страшном сне, хотя нет, в этом доме я встретил мою Мелоди, он не так уж и ужасен.       Меня очень беспокоила её бессонница, она страдает, а я не хочу, чтобы моя любимая мучилась. Если бы бессонница была человеком, я бы убил её.       Первый день её приезда был каким-то волшебным, она была как фэнтезийный персонаж, и всё, что раньше было чёрно-белым, тут же обрело краски.       Короткие волосы ей шли больше, чем длинные на фотографии, где ей шестнадцать лет. Я почти определился с выбором, когда увидел фотографию одной американки, но потом я увидел её, эту девушку с рыжими волосами, её глаза.       Это была старая фотография, но она стала самой яркой и затмила всех остальных кандидаток, завладев моим вниманиям. Я утвердил её и хотел узреть её новую фотографию. Мама видела ту первую, но, когда пришла вторая, я не захотел делиться, она только моя. Я целовал её фотографию.       И мне не терпелось увидеть её вживую, услышать её голос и почувствовать её запах. Как она пахнет? Может, как цитрус или как персик? Как бы она ни пахла, мне всё равно, я хочу увидеть её, чтобы она быстрее приехала.       Она была прекрасна. Я замирал, чтобы послушать её голос, он мне понравился, звучал, как музыка. Я шёл по пятам, не отставая от неё. Она приехала рано, словно почувствовала моё желание её скорого приезда. Мама сказала, что она приедет ровно в 12:00, но она прибыла раньше, и я был безмерно рад, меня аж колотило от счастья.       Я хотел знать всё о ней, даже самых незначительных о мелочах. Она была для меня светом, солнечным лучом, что редко заглядывал в этот ненавистный мне особняк, в котором я был пленником. Мне приходилось лазать в узких проходах, подобно крысе, бегая туда-сюда, смотря на то, как сходили с ума мои родители, игравшие с этой куклой, которая выглядела как я в детстве.       Помню первую куклу, которую я разломал в гневе, когда я кричал и плакал, а мама собирала осколки разбившегося фарфорового лица, игнорируя меня. Она сошла с ума и я вместе с ней. Для неё я был монстром, я знал это. Тогда начался тот пожар, в котором я пострадал.       Таких кукол было несколько, таким образом, я раздробил их не больше пяти. Но затем я просто понял, что мой гнев бессмысленен, и перестал это делать. Тогда мой отец заказал особенную куклу, при помощи которой я мог следить за происходящим, сидя в тайной комнате в сердце дома.       Когда она пристально смотрела на куклу, мне снова хотелось разломать её на кусочки как тогда. Злость и ненависть к этому фарфору засели у меня в сознании, и, чтобы не закричать, я пальцами сжимал стену, царапая её ногтями, но всё равно было тяжело успокоиться.       Гнев буквально сжирал меня изнутри, я бы успокоился, если бы Мелоди не следовала правилам по отношению к этой дрянной кукле, но она помогла мне: когда она начала читать правила, было так забавно слушать её мнение, и я был согласен с тем, что можно их переделать или вообще их не придерживаться, ведь они были для куклы, не для меня.       А на фразе про поцелуи я случайно что-то задел и надеялся, что она не заметила этого, искренне веря в её невнимательность и рассеянность. Она была очень милой. Безусловно, целовать куклу — это чересчур, родители же часто это делали, и мне было всё равно. Но я был против поцелуев для куклы, если это была она. Лучше бы она целовала меня. Я согласен на любой поцелуй, но, конечно, я бы хотел поцелуй взрослых, я ведь взрослый, мне уже двадцать.       Помню, как она вдруг отключилась и уснула, не долив молоко в стаканы, я тогда очень испугался. Не хотел, чтобы она спала на полу, поэтому я взял её на руки. Она такая лёгкая. Этот контакт с ней разносился теплом по моему телу, словно электрический разряд. Я так волновался, что мои ноги чуть ли не подкашивались, но я собрался и принёс её в детскую. Нёс медленно и осторожно, боясь, что она проснётся, потом я уложил её рядом с куклой, завидуя этому фарфоровому болванчику.       Признаюсь, я мог бы стоять с ней на руках до бесконечности, чувствуя её еле ощутимый для меня вес, приятный аромат, такой слабый, напоминающий запах медикаментов.       Тот мимолетный рассказ про то, что её били по рукам, отпечатался в моей голове, не давая покоя. Я смотрел на её нежные руки и силился держаться. Под рубашкой была ещё одна кофта телесного цвета, сильно прилегающая к телу. Она, как и я, прячет свои шрамы.       Хотел бы я найти того учителя и выпотрошить его за то, что он оставил раны на прекрасных руках той, которую я так люблю.       Я полюбил её с первого взгляда. Я уже люблю её всю и даже её шрамы. Полюбит ли она мои? Даже если нет, я буду согласен и на то, что она просто будет со мной, этого будет достаточно, хоть, возможно, я буду страдать от неразделённых чувств.       Я буду хорошим, правда. Я сделаю всё, чтобы ты не бросила меня.       Бессонница убивала Мелоди, но она игнорировала приём лекарств. Я понимал её, но всё же очень переживал.       Чтобы как-то скрасить её дни, я сделал заказ на аппаратуру, которая могла утолить её скуку. Она была рада, это было так смешно, хочу сделать её счастливой и видеть её улыбку чаще.       Очень хотелось быть на месте того телевизора, опять почувствовать её объятия, её тепло.       В те моменты, когда она от усталости падала или спотыкалась на ровном месте, хотелось выйти из тени и поймать её, не дав пораниться, как делают с маленькими детьми, но ещё рано для этого, я не уверен, не могу решиться и выйти. Очень боюсь, что она закричит от испуга, когда увидит меня.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

      Мы смотрели «Таинственный сад», Мелоди он понравился. Этот факт был так важен для меня, я ведь занимался садоводством вместе с отцом. Он доверил мне ухаживать за парком у нашего особняка, поэтому я часто пах землёй и свежестью, и мне приходилось смывать эти запахи, которые иногда казались мне раздражающими. Да и времени на уход за растительностью не хватало, потому что я не мог оставить мою Мелоди.       Скоро я покажу ей сад, а может, она сама его найдёт. Всю неделю она не выходила из дома, и на следующей мне бы хотелось с ней погулять, держась за руки, и просто сидеть в саду и наслаждаться ароматом цветов.       Было ещё много фильмов, которые мы смотрели целыми днями с перерывами на дурацкий план, но его я выбросил и надеялся на то, что она забудет его, и частично она забыла.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

      Я вышел из тени, потому что был не согласен: Мелоди неплохая, она хорошая, Мелоди очень строга к себе — и я не выдержал и уже был готов услышать её крик, но этого не произошло. Она не испугалась?       В эту минуту я был так рад, это чувство всё росло и росло, окончательно отбросив сомнения, но я всё же боялся сделать что-то не так, потому соблюдал осторожность.       И вот она попросила моей помощи. Моё сердце словно впервые ощутило дорогую каплю тепла. Она протянула мне руку, она спасла меня, мой свет, моё тепло. Она так добра, я сделаю всё, о чём она попросит. Пожалуйста… Я хочу, чтобы ты нуждалась во мне, как и я в тебе.       Когда мы дошли до комнаты, я уложил её на кровать, как это делали мои родители с той куклой. Нет, не так, она не кукла, она моя Мелоди.       Она сказала, что я хороший, и я ответил ей всё так же по-детски:       — Ничего страшного, правила не нужны, просто будь со мной всегда и не бросай меня.       Она закрыла глаза, не дослушав меня, но ничего, я спрошу ещё раз, а пока пусть отдыхает. Я дотронулся до её волос, они такие тяжёлые и немного жёсткие, но я люблю каждую деталь в ней и хотел бы прикоснуться к каждому сантиметру её кожи, ощутить её губами.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

      Сон — лекарство для нервов и тела, он насыщал, успокаивал, только во сне меня ничто не волновало, я могла заснуть хоть среди военных действий, зная, что проснусь в тишине и спокойствии.       Я боролась с усталостью и с бессонницей, что манила в сон и в то же время не давала уснуть, как лживые родители, которые говорят, что любят, а сами уходят и не возвращаются. Если ты действительно любишь кого-то, разве ты его бросишь? Нет, это не любовь, если и правда любишь человека, то привязываешься к нему, хочешь всегда быть рядом. Разве я не права?       Душа болела…       Я проснулась. Уже наступил новый день. Как долго я спала?       Я отправилась в ванную, попутно заметив записку, в которой Брамс говорил, что очень переживает за меня. Оказалось, я спала очень долго, и врач сказал, что это летаргический сон, поэтому пришлось ставить мне капельницу. Конечно же, он не позволил никому увидеть мои шрамы и сам поставил капельницу, он умел и был аккуратен. Брамс просил прощения за то, что увидел их, но он не считал их ужасными и любит меня.       Всё так чудно, словно в какой-то сказке. В доме произошли некоторые изменения.       В руке всё ещё чувствовался укол от капельницы, и она немного болела.       Оказавшись в ванной, я умылась. Взглянув в зеркало, я заметила, что теперь я выглядела посвежевшей, наверное, благодаря капельницам и коктейлям из витаминов, что в меня вкачивал Брамс, очень мило и заботливо с его стороны.       Но всё же меня кое-что смущало: я ведь пришла сюда работать только на месяц, а получилось так, что я стала девушкой парня, скрывавшего своё лицо под фарфором. Всё это как-то…       Не успела я довести свои размышления до конца, как услышала стук со стороны открытой двери в ванную. Там стоял парень, высокий, крепкий, всё в той же маске, но в другой одежде. И… Он побрился. Тогда, впервые, когда я его увидела, волосы покрывали его шею и грудь, и одежда выглядела грязной, а сейчас он казался таким чистым.       Он смотрел на меня, иногда немного смущаясь, отворачиваясь, смотря вниз, на свои ноги в тапочках. Он выглядел мило. Смущённый и робкий, не зная, что сказать, он трепал свою одежду однотонного цвета. Он дёргал свою белую майку, поверх которой был надет коричневый пуловер, за край, перебирал, потом, словно уже собрался с мыслями, поднимал на меня взгляд, держа себя за пальцы.       Я внимательно смотрела на него, как на ту куклу, но мои чувства были другими. Его синие глаза, да, синие, не голубые такие красивые. Тогда я не смогла различить цвет его глаз, сейчас же видела ясно.       — Как ты себя чувствуешь? — так неуверенно спросил он детским голосом. Он старался притворяться маленьким мальчиком или был таким глубоко в душе?..       — Лучше. Спасибо, ты позаботился обо мне, хоть это я должна заботиться о тебе.       Пальцами я тёрла переносицу, не зная, что ещё сделать и куда себя деть.       Он замер на месте, сосредоточенно смотря на меня, и я услышала его приятный, уже не детский, а мужской голос:       — Теперь ты моя, и я должен заботиться о тебе. Ты останешься со мной.       Кажется, он разозлился? Или просто хочет, чтобы я знала?       — Хорошо, Брамс, только не злись.       Я сокрушённо и виновато склонила голову, а потом шагнула к нему, беря его за руку. Сначала он растерялся, но быстро сориентировался и уже он держал мои руки в своих.       — Я не злюсь, Мелоди.

***

Музыкальный дар

      Кроме клавесина, в доме имелась скрипка, ещё пара инструментов и, конечно же, гитара. У меня была способность играть на ней, и мне нравилось это, я не просто перебирала струны, а вспоминала песни или придумывала свои.       Иногда мои песни выливались, подобно затопившему город дождю.

Кто-то ушёл на дно, а кому-то всё равно. Погрустили, а завтра забыли, будто не были и не любили. Кто-то ушёл наверх, то есть ушёл на век, И следит, улыбаясь, за нами, сквозь глаза наших воспоминаний Так пускай наступает холодным рассветом на нас новый день. Всё останется в этой Вселенной, всё вращается в этой Вселенной. Возвращается к нам, запуская круги на воде. Ничего не проходит бесследно, ничего не проходит бесследно.

      После музыкальной терапии мы с Брамсом проводили время вместе. Он не отходил от меня ни на шаг, был милым и пытался вести себя тихо и скромно, но всё-таки как ни крути его рост и тело говорили о том, что он не ребёнок, а взрослый, зрелый мужчина.       Вечером, сидя перед телевизором, Брамс вдруг изрёк:       — Ты правда будешь со мной? — этот детский голосок так забавлял и умилял меня.       — Конечно, куда я денусь. Даже если бы и было куда, я никогда не убегаю от проблем, хотя у меня их и нет, я скучно живу, — ответила я со вздохом сожаления или облегчения. Меня всегда терзали смешанные чувства, чаще всего никогда не могла определиться.       Пока я летала в своих мыслях, Брамс, как обычно это делает, сделал слегка наивное, детское выражение лица, приложив указательный палец к подбородку, эдакая гримаса милашки.       Всё же вернувшись из мира мыслей и посмотрев на часы, я произнесла:       — Пора спать.       Брамс отскочил назад, поражённо посмотрев на меня. Ему просто хотелось быть немного ближе ко мне. Он много часов мог просидеть рядом со мной, нежно прикасаясь к моей коже, поглаживая скулу и переходя на щёку.       Папа никогда не был в состоянии объяснить ему это чувство внутри. Он никогда не был так смущён. Он чувствовал мой запах, хотел, чтобы я поцеловала его на ночь, и терпеливо ждал этого, как хороший мальчик, и боялся.       Когда я села на кровать и так уверенно и легко наклонилась, он немного отстранился, испугавшись, и дёрнулся, словно вспомнив, как с отвращением сморщилось личико его первой возлюбленной, отталкивающей его ручками, и как слёзы быстро покатились из его глаз.       Очень медленно я замерла, внимательно смотря на него, зевая от усталости, желая уснуть, и не придала значения тому, что он отстранился.       — Поцелуй? — тихо сказала я, смотря в его широко открытые глаза, которые, казалось, наполнились слезами.       Присмотревшись, я поняла, что что-то не так, похоже, он плакал. Хоть мы и жили вместе, он больше не скрывался и у нас образовались доверительные отношения, но маску он не решался снять, разве что для того чтобы побриться. Я провела рукой по его маске.       — Брамс, в чём дело? Тебе больно?       Он лишь покачал головой и взял мою руку в свою. Я глядела на него, устало улыбаясь, и мне ничего не оставалось, кроме как сказать ему:       — Брамс, ты ведь хочешь, чтобы я осталась с тобой?       Он вдруг резко поднялся и пристально посмотрел на меня, кивая.       — Ты не ребёнок, так?       Он задумался и теперь более уверенно покачал головой, подтверждая мои слова.       — Значит, я не твоя няня, а, скорее всего, твоя девушка?       Он вдруг содрогнулся, положил руки на мои плечи и произнёс «да» недетским голосом.       — Значит, мы с тобой встречаемся и живём вместе. Тогда тебе стоит перестать носить маску, ведь я уже видела твоё лицо.       Я положила ладонь на его плечо. Долго ждать не пришлось: рукой он потянулся к маске, стягивая её с лица. Я же, встретив его пристальный взгляд, целую его в шрамы на лице, отчего он каждый раз вздрагивал, как лист на ветру, который вот-вот оторвётся, а после уже накрываю его губы своими, и теперь он обнимает меня, прижимаясь всем телом.       Что ж, я остаюсь с ним, думаю, я решила это ещё тогда, когда впервые увидела его. Он не делал мне ничего плохого, не обижал, да, может, иногда и был пугающим, и в такие моменты многие бы убежали от него, но не я. Я тоже странная, как и он, поэтому мы подходим друг другу.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

      Для Брамса всё происходило впервые: отношения, поцелуи и прочее — всё в новинку. Но беря меня за руку, он становился увереннее. Иногда я думаю, что самый странный и пугающий человек здесь — это я, ведь он слишком милый, а я могу быть, как мне кажется, безэмоциональной.       Мы жили с ним под одной крышей уже как год. Что самое интересное — он не давался мне, то есть, когда я целовала его, обнимала, а потом мои руки опускались ниже, снимая его одежду, он отстранялся, хотя могу сказать, он был до одурения возбуждён. И я задавалась вопросом: почему он не хочет секса со мной? Ему не нравилось моё тело?       Когда я изъявила ему свои претензии, он сказал то, что меня поразило и заставило пристыдиться. Он ответил, что до брака нельзя.       Как бы там ни было, я всё же находила лазейки, чтобы поприставать к нему. Со стороны могло показаться, что благородного, чистого юношу заперли с сексуальной маньячкой.       Однажды я подловила его в душе, сославшись на то, что просто хочу помочь ему потереть спинку, а сама стала поглаживать его красивую задницу и увидела то, чему нужна была разрядка. Забравшись в ванну и встав под душ вместе с ним, я уверенно схватила его и теперь могла ощутить, как сложно ему приходилось. Он такой большой и твёрдый, ух, придётся немного размяться, когда я полезу на него.       Я прижимала его к стенке, не давая шанса вырваться. Он скулил и просил меня остановиться, но я лишь укусила его влажное плечо, отчего он сгорбился, пряча своё лицо в моей шее, тяжело дыша и повторяя моё имя. Нет, а что он хотел? Уже почти два года мы живём вместе, а он всё никак не привыкнет к близости, которой я пытаюсь добиться. Мы уже мастерски освоили предварительные ласки, поцелуи, объятия. Нет, я не озабоченная. Или всё-таки?..       Кажется, я измучила его своими приставаниями, и он сдался, но только после того, как он вдруг встал на одно калено и надел кольцо на мой палец, и я, конечно, сказала «да».       Толька тогда я думала: «Вот сейчас я тебя прямо на этом столе…» Но нет, он попросил, чтобы мы сделали это не здесь. Кто из нас ещё странный? Но его щепетильность можно отнести к особенностям воспитания, ведь отец не особо много рассказывал ему, что надо делать, зато мать объяснила, что каждый уважающий себя и свою возлюбленную мужчина должен поступить правильно: сначала брак, а потом брачная ночь.       Этой ночью не было покоя ни мне, ни ему. Он показал всю свою страсть, которая в нём накопилась, и я была довольна, этого стоило ждать два года, ну, точнее два года и четыре месяца.       Сначала, конечно, он робел, хоть и просмотрел всякие видео в интернете. Брамс хотел, чтобы его первый раз был особенным, и он таким и был. Сначала он был податливым и я занимала ведущую роль, направляя и показывая, как мне нравится, а дальше он уже пошёл сам, и он был чертовски хорош.       Я стала его невестой и склонила его к половому акту, да, я плохая. Мы поженились, правда, это он меня заставил, я просто несильно верила в брак, но он уговорил меня, и лучше вам не знать, на что способен его язык.       Через три года брака у нас родились близнецы Фил и Холл, потом ещё Эмбер и Иви. Да, мы не останавливались, хотели забить детьми весь дом, правда, мы уже переехали в другое место, а тот дом, в котором были только плохие воспоминания, мы продали. Мой Брамс не любил выходить на улицу, он занимался хозяйством и детьми.       У нас был бизнес, который приносил хорошие деньги, поэтому мы были обеспечены и наслаждались тихими, спокойными днями. Конечно, потом мы купили ещё один домик, но только для нас двоих, где мы оставались наедине. Ведь когда у вас так много детей, тяжело побыть одним.       Хоть Брамсу было тяжело, но рука об руку со мной ему удавалось побороть страх и иногда выходить во внешний мир, безусловно, не одному, всегда со мной и нашими детьми.       Новый дом был большим, и в его планировке были предусмотрительны потайные ходы, уж от старых привычек всё же трудно отказаться, но они даже приносили пользу, например, там имелась тайная комната только для нас двоих, хотя Брамс сказал, что, похоже, наши дети раскрыли наш секрет, поэтому ничего не оставалось, кроме как просто закрываться в нашей комнате или ждать, когда дети уйдут на учёбу, чтобы заниматься одной лишь любовью, результатом которой становились новые дети. Мы не пользовались контрацептивами, да и Брамс был только рад, он любил детей, а ещё безумно любил меня, а я его.       Дети у нас просто чудесные, очень умные и красивые. Да, думаю, так считают все родители, но это правда, они такие смышлёные и искренне радуются каждый раз, когда узнают, что их мамочка опять беременна, а Брамс не перестаёт таскать меня на руках. Он и так гиперзаботливый, но, когда речь заходит о новой беременности, он просто превращается в ласкового монстра, который готов делать всё, даже с ложечки меня кормить и нежно покрывать поцелуями мой живот. Ему тяжело отлипнуть от меня, когда я вынашиваю наших детей. Мы самая счастливая семья на свете.