Дело тридцатого года

      Хэнк не хотел себе признаваться, что в лице юного напарника нашел не только друга, но и сына. Именно этого ему так не хватало несколько последних лет его никчемной жизни. Коула Коннор, само собой, никогда не заменит, но он напоминает о потере куда больше, чем хотелось бы. Парень в метр восемьдесят, на вид лет тридцати, обладающий нечеловеческим интеллектом и физической сопротивляемостью похлеще прущего напролом танка, своей детской наивностью не переставал напоминать о жизнерадостном мальчике, чья жизнь оборвалась три года назад.       О Коуле напоминало все: от того, как Коннор обиженно надувает губы, до нескончаемых вопросов обо всем подряд. Иногда парня клинило: он хотел знать все и сразу, и, полагаясь, очевидно, на обширный жизненный опыт старины Хэнка, не затыкался с расспросами самого странного характера. Зачем люди читают книги, в которых заведомо написана неправда, имея в виду художественную литературу. Зачем тратят деньги на диски и пластинки, когда удобнее покупать подписки в интернете. Почему женщины не знают, что надеть. Почему люди переплачивают за бренд. И так далее, и тому подобное. В точности, как Коул.       – Я с Сумо на прогулку, – протяжно закричал Хэнк с порога вечером все того же дня, нацепляя на собаку ошейник с поводком. – Пойдешь с нами?       Нет, он не пойдет. Все провода внутри сидевшего на диване Коннора перекрутило, в затылке коротнуло. Наконец-то. Он весь день ждал момента, когда останется один.       – Боюсь, что на улице слишком холодно, Хэнк. Мои схемы могут повредиться, – печально отозвался парень, вытягивая шею и мысленно врезав себе за лицемерие.       – Надеюсь, это не наглая отговорка, чтобы заставить меня отморозить свою жопу, пока твоя будет на диване в теплом помещении, – прорычал мужчина, натягивая утепленные перчатки.       Хэнк захлопнул дверь, не попрощавшись. Так и не переодевшийся после работы Коннор буквально вскочил с места, чуть не запутавшись в пледе, укрывавшем его ноги. С его губ сорвалось негромкое ругательство, когда он едва удержал равновесие. Он повел плечами и медленно потер ладони.       Словно впервые он просканировал гостиную, обводя ее глазами, хотя она в мельчайших деталях отображалась в его памяти. От андроида не ускользнуло, что было не так в бессменной обстановке, и он подошел к кухонному столу. Стандартная черная фоторамка в очередной раз перевернута. Робот медленно протянул руку и поднес фото к глазам, изучая, снова видя портрет шестилетнего мальчика, и который раз выводя на оптический привод дату его смерти.       Каждый день Хэнк переворачивал рамку, и каждый день Коннор поднимал ее и бережно ставил, как положено.       Сведя брови к переносице, Коннор стоял неподвижно и думал. И то, и другое он мог делать часами. Спросить напрямую о жене было бы очень рискованно. Хэнк бы уже сам рассказал, если б собирался. На виду ни единой фотографии, что подтверждала б ее существование. И андроид принял решение найти таковую. Зная лицо, он узнает все, что ему нужно.       Он подошел к нише со скрипящими дверцами, машинально предположив, что альбомы складированы там, где не попадались бы Хэнку на глаза. Чего тут только не было. Навалено столько, что и внутрь уже нельзя зайти. На полу поношенные туфли и зимние ботинки; на вешалке, помимо всего прочего, старомодное пальто, потрескавшаяся кожаная куртка и безразмерная ветровка; какие-то обувные коробки и даже две пары хоккейных коньков – для взрослого и для ребенка. Коннор зажмурился, словно сдерживая накатившие слезы.       Он не был в утробе; даже отдаленно не мог представить, что такое детство. Создатель отнял у него эту возможность. Не для этого его собирали. Вот тебе работа, молодой человек, будь добр выполнять: никого не волнует то, что у тебя может быть душа. Детей у него тоже не было, да и не будет. Дети – плод репродукции, процесса слияния двух живых клеток. Он не живой. Откуда ему в полной мере знать, каково это – взять на руки свою плоть и кровь? Быть гордым за каждое достижение своего чада? Чтобы потом… потерять его, как несчастный Хэнк. Неполноценность разъедала андроида изнутри. Каждый раз, когда его называли человеком, светящееся искусственное сердце болезненно ударяло по аналогу грудной клетки. И как Маркус так легко скандировал, что он живой?       «Мне никогда не быть, как люди», – от безысходности замотал головой детектив, стискивая стальные кулаки. Он распахнул глаза, уставившись на барахло с верхней полки ниши. Среди всякого хлама мелькнул корешок фотоальбома.       – Есть! – выдохнул юноша, мимолетно улыбнувшись.       Он привстал на цыпочки, вытягивая находку и нечаянно задевая стоявшую рядом картонную коробку. Она рухнула на пол; содержимое рассыпалось. Неуклюжий и весь вибрирующий от любопытства Коннор присел на корточки, принимаясь перебирать лежавшие в коробке вещи. Там были пожелтевшие, полностью исписанные телефонные книжки и ежедневники. Обложки клеенчатые, древние, все разных цветов. Даже не верится, что лейтенант записывал что-то в такие: в наше время даже сотовые телефоны в диагонали больше этих крохотных блокнотиков.       Коннор осознал, что ни разу в жизни не писал от руки. Ему и не нужно было: все телефоны, адреса и задачи умещались в его памяти, где он имел к ним постоянный доступ – даже таймер мог выставить на особо важную встречу. Так дико – видеть рукописный ежедневник. Почерк – это отражение личности. По нажиму, наклону и размеру букв можно определить характер человека. У андроида нет личности. Он даже не может быть правшой или левшой, действия любого характера способен выполнять обеими руками. Скорее всего, его рукопись была бы чем-то похожа на машинописный текст, которому можно придать какой душе угодно шрифт.       Юноша вспомнил слова лейтенанта Андерсона о том, что он был из того вымирающего типа людей, что любили бумажные книги. Он увлеченно рассказывал об их шероховатых страницах, от времени желтевших и издававших терпкий древесный запах с ноткой горького миндаля. Обоняние у детектива было, однако запаха он не чувствовал. Ведь запах – часть вкуса, а вкусовые рецепторы у него по понятным причинам не предусмотрены. Запахи для Коннора были не более чем химическими формулами и эмоций не вызывали. Проще говоря, старые книги пахнут продуктами деградации целлюлозы.       Молодой человек стал собирать хрупкие блокноты обратно в коробку, по ходу пролистывая каждый от корки до корки. Номера, имена, адреса. Неподдающиеся дешифровке каракули. Ничего, что приблизило бы парня к разгадке. Он бережно отставил коробку раритета в сторону и сел на пол, облокачиваясь спиной о кресло, вытянув ноги и положив одну на другую. Альбом в буром кожаном переплете лежал у него на коленях. С замиранием сердца он открыл первую страницу и стал рассматривать снимки. Медленно. Методично.       Церемония присвоения детективу Андерсону звания лейтенанта. Коннор знал точную дату: двадцать второе августа двадцать девятого. Хэнк высок, плечист, гладко выбрит, в парадной форме и в фуражке. Уже не так молод, но в расцвете сил. На лице гордость и целеустремленность. Его руку пожимает начальник ОБН, рядом стоит выпятивший грудь капитан Фаулер из отдела убийств. На этой же фотографии Коннор разглядел еще нескольких старожил полиции Детройта, с которыми он ежедневно пересекался, но никогда не разговаривал. На той же странице портретный снимок Хэнка в три четверти на сером фоне, очевидно постановочный, как для доски почета. Объекта его интереса здесь не было, так что он аккуратно перелистнул страницу.       Фотокарточка сорокачетырехлетнего новоиспеченного лейтенанта с младенцем на руках. Месяц после повышения. Мужчина, прищурив от счастья глаза, улыбался. Юноша, разглядывавший фото, тоже не сдержал улыбки. У Хэнка из прошлого абсолютно ничего общего с Хэнком нынешним. В голове не укладывалось, что статный, отлично сложенный полицейский со снимков и горбящийся, с трудом застегивающий на брюхе рубашку старый ворчун, которого знает Коннор, это один человек с разницей в три года. (Андроид посчитал со смерти сына). Ныне седой, патлатый, небритый – лейтенанту только пятьдесят три, а он выглядит на все шестьдесят.       Коннор поморгал и пошевелил губами, рассматривая фотографии дальше. Именно рассматривая, а не сканируя для обработки сотни привычных вычислений. На карточке, датированной тридцатым годом, Хэнк держал еще слепого щенка сенбернара. Кругленький комочек шерсти, едва умещавшийся на широкой мужской ладони. Лицо лейтенанта озарено светом, он счастливо и глупо улыбался. Коннор поймал себя на том, что губы застыли в растянутом положении, и что вернуть лицу серьезное выражение невозможно. Он вспомнил, как сам говорил, что некоторые девианты проявляют интерес к другим существам. Ему нравились собаки, кошки, птицы и (не оскорбительно ли это?) – люди. Как можно было назвать эту кроху Сумо? Разве только Хэнк знал, что пес вырастет огромным, ленивым и неповоротливым.       Робот расплывался в улыбке уже несколько минут подряд. Он не знал, что вызывало такую реакцию – счастливое выражение на лице лейтенанта или щенок у того на ладони – что бы то ни было, оно ломало его установки и коды, разбивало на тысячи осколков все, что осталось в нем от машины, заставляя смотреть дальше и глупо, по-детски радоваться.       Юноша с любопытством подметил, что некоторые кармашки для снимков пустовали, но после тридцатого года пробелы исчезли. Сплошные фотографии сына Хэнка в пеленках, в ходунках, вставшего на ножки. Вот мальчик на карусели, вот на трехколесном велосипеде, за которым гонится счастливый пес, вот в парке на качелях, а вот он смеется, когда Сумо преподносит ему брошенную палку. Значит, фото делал сам Андерсон, тогда как в начале альбома снимки мужчины с Коулом и собакой, были сделаны другим человеком, предположительно тем самым, что был запечатлен на отсутствующих фотографиях.       За окном завыла метель. Светодиод панически замерцал. Коннор зажмурился, пытаясь совладать с собой. Его амбициозное расследование зашло в тупик. Без фото он никогда не узнает имени. А значит – правды. С поселившимися в голове вместе с девиацией тараканами юноша утратил упрямство и бесстрастие, с которыми выполнял миссии. Все потеряно, впервые мелькнуло у него в голове. Что-то человеческое было в этой простой, полной отчаяния и безысходности мысли.       Альбом закончился на фотографии шестилетнего Коула, той самой, что стояла в рамке на кухне. Коннор часто заморгал. Он пролистнул остаток альбома. В середине заложен был немного помятый билет на карусель стоимостью в два доллара.       Лицо юноши посерело, если можно так выразиться. С того дня, как фото счастливого мальчика оказалось в черной рамке на кухне лейтенанта, пошел отсчет о медленном уничтожении Хэнком самого себя с помощью этилового спирта, холестерина и избытка кортизола в крови.       Входная дверь заскрипела.       Так вот что такое настоящая паника. Коннор впал в ступор, был не в силах пошевелиться, только огляделся по сторонам, открывая-закрывая рот, как если бы ему не хватало кислорода. По его прогнозам, лейтенант возвращался только через десять минут.       – Сучья метель.       Но вот он здесь, бросает собачий поводок на пол, отряхивает от снега волосы, топчется на коврике, сбивая комья с ботинок, и обмахивает короткую дубленку перчаткой. Сумо тоже отряхивается, его поводок опасно болтается туда-сюда, угрожая зацепить какую-нибудь хрупкую вазу.       – Слушай, Коннор, ты прикинь, – с порога заговорил Хэнк, нарочно громко. Стоит ему зайти за поворот, он увидит напарника, и что будет дальше, представить невозможно. – Сейчас перехожу дорогу, жду, пока загорится зеленый. Перед машиной на красный пробегает бабка. Водила сигналит, естественно. – Коннор, всем телом дрожа, стоял на коленях и пытался надеть крышку на коробку, которая внезапно перестала закрываться. – И представляешь? Спрашивает меня, где здесь офис окулиста! Я чуть не помер со смеху, пока домой шел.       Улыбка мгновенно сползла с лица Андерсона, когда он увидел Коннора на корточках с альбомом в руках. Губы Хэнка дрогнули. В этот момент он не мог не поддаться человеческой привычке сравнивать. Коннор показался точной копией нашкодившего Коула. Глаза, преисполненные вины, и одновременное выражение лица полностью отрицающее ее. Приоткрытый в ужасе рот, жалобно сведенные к переносице брови, напряженная шея. Это разбило мужчине сердце. Он думал, что мог ему доверять.       Хэнк уже собирался раскрыть рот для того, чтобы прочитать парню гневную нотацию, как вытащил револьвер. Он с горечью вспомнил, осознал, наконец, что перед ним не его сын, а какой-то пластмассовый манекен копа, созданный исключительно для расследований, а теперь со скуки копающий и под него. Все эти действия заняли меньше секунды, пока Коннор выпрямлялся в полный рост. Индикатор настроения бешено засверкал алым цветом; парень лихорадочно готовил самооправдание. В голове пусто. Впервые в жизни андроид не может составить ни единого предложения. Будучи беспомощен, он примирительно выставил перед собой ладони.       – Хэнк, – прохрипел он, наблюдая за мужчиной. Лицо того окаменело, зубы скрипели. – Я знаю, как это выглядит... и могу все объяснить.       Лейтенант вставил один патрон в камору и порывистым взмахом руки крутанул цилиндр. Резко вздернув пистолет, он заставил барабан со щелчком войти в паз и прицелился прямо парню в лоб.       – Поторопись, пока я тебя не расхерачил, – зарычал он срывающимся голосом.       Один патрон в казенной части, вращающийся барабан. Шанс один к шести, что револьвер окажется заряжен. Шестнадцать и шесть в периоде процентов. Коннор скосил глаза на чернеющее дуло. Оттуда на него смотрела готовая в любой момент вылететь пуля. Та самая, которую Хэнк так желал пустить себе в висок в течение трех лет, нашла Коннора с первого же вращения русской рулетки.       Болтливый, надоедливый, на все заметливый андроид, молчал, как рыба, то и дело косясь на пистолет. Хэнк не мог знать, заряжен ли он, но Коннор знал наверняка. Это не первый раз, когда Хэнк держит его на мушке, однако сейчас все по-другому. Когда робот сам начал бояться смерти? Он регулярно проводил самопроверку, не дававшую ответа на этот вопрос. И сейчас – в этот миг – заглянув в лицо небытию, забоялся. Он может и не живой, но единственный. И у него был только один шанс сделать все правильно. Шанс, безвозвратно упущенный.       – Лейтенант, – в отчаянии только и выдохнул он. Лицо перекосила гримаса боли. Можно было даже угадать влагу, заблестевшую в его глазах. – Простите.       Хэнк в два шага сократил разделявшее их расстояние. Коннор зажмурился и от страха сгруппировался, перекрещивая перед собой руки. Мужчина свободной рукой подхватил с пола альбом, яростно его захлопывая, вместе с коробкой заталкивая его обратно в нишу. Руки мгновенно постаревшего мужчины дрожали, и пока он пытался запихать вещи на полку, из переполненного шкафа выпала картонная папка с эмблемой полиции Детройта.       – Блядь! – заорал Хэнк, едва папка упала на пол. Он уже наклонился, чтобы поднять ее, но Коннор оказался быстрее и ловчее. Моложе, чуть не подумал лейтенант. – Верни сейчас же!       – Хэнк, здесь написано «Дело тридцатого года». – Андроид застыл на месте и удивленно заморгал. – Почему она пуста? – упрямился он, явно позабыв о том, что пистолет до сих пор у Хэнка в руке.       – Не твое, сука, дело! – гаркнул он и пригрозил револьвером, заставляя Коннора, снова заслонявшего лицо руками, испуганно отступить на шаг назад.       – Я понимаю, что вы не хотите об этом говорить, – сочувственно ответил юноша, краем глаза следя за пальцем Хэнка, описывающем круги около спускового крючка. Шанс увернуться от выпущенной в упор пули составляет ноль целых четыре тысячных процента.       – Да что ты понимаешь, железка! Проваливай сейчас же! – во весь голос надрывался лейтенант. Сумо, подбежавший к ногам Коннора, заскулил и обеспокоенно вилял опущенным хвостом.       – Я думаю, вам стоит опустить оружие, – дрогнув сердцем, не унимался парень. – Мы можем поговорить. В стрельбе нет необходимости.       – Неужели ты думаешь, что на меня подействуют твои психологические трюки? – после паузы отрубил Хэнк, гадко скаля зубы и тряся табельным для пущей убедительности. – Пошел на хуй из моего дома, повторяю последний раз!       Коннор стоял, как вкопанный. Взбесившись окончательно, Хэнк схватил напарника за предплечье и поволок к парадной двери. Юноша был не в силах оказать физическое сопротивление и причинить лейтенанту боль, и, шаркая ногами по полу, только попытался что-то возразить вслух.       – Хэнк, не делайте этого, – умоляюще прошептал он. Его пробило дрожью с головы до пят. – Метель…       – Заткнись, – скрежетнул зубами мужчина, нажимая на ручку двери. В лицо хлестнул ледяной ветер.       – Пожалуйста, Хэнк, – одними губами произнес Коннор, которого с трудом выволокли на крыльцо. На нем даже ботинок не было. Он собирался развернуться к мужчине лицом, как по его пояснице пришелся увесистый удар ногой. Юноша сорвался со ступенек, выставляя вперед руки, видя, как приближается покрытый слоем снега асфальт, и рухнул на дорожку ничком.