not allowed

      В шестом часу Чонгук возвращается домой. Хотя домом эту двухэтажную огромную квартиру, в которой нет ни одной детали и ни одной вещи, которая бы не выполняла своей четкой функции, назвать едва ли язык поворачивается. Его встречает лишь гуляющий ветер и пустота – видимо, старший снова уехал на какую-то конференцию, не оставив ни записки, ни СМС-ки.       Нет, он не был удивлён, зол или расстроен (ну, разве что самую малость) таким поведением, потому что привык за два года совместного проживания с Пак Чимином.       С тем самым Пак Чимином, красивое и серьезное лицо которого украшает витрины книжных магазинов, наряду с красочными надписями: «Спешите купить! Бестселлер современной корейской прозы!», «Самый читаемый автор современности! Тираж более трёх миллионов экземпляров по всей Южной Корее!». Задумчивый взгляд поражает с быстро сменяющегося экрана уличного билборда, напоминая всем, а особенно Чонгуку, о своём феноменальном успехе.       Чон прошёл на кухню, затем заглянул в свою комнату, в комнату Чимина, ванную. Он хотел быть уверенным в том, что старший забыл. Да, совершенно забыл, что сегодня Чонгук успешно выпустился из школы и блестяще написал экзамены. Что так усердно готовился по всем предметам, только бы увидеть легкую улыбку на губах Чимина, почувствовать маленькую тёплую руку на плече и услышать заветное, но такое редкое «молодец».       Пак не вспомнит и на следующий день, и даже тогда, когда Чон спросит его: «Чимин-хён, ты знаешь, какой вчера был день?». Но в ответ получит лишь сухое: «Суббота, а что?».       Холодильник по обыкновению пустой и Чонгук думает, что неплохо бы было приготовить что-нибудь не слишком сложное на ужин, потому что хен никогда не ест на публичных мероприятиях, говоря, что еда там такая же безвкусная, как и наряды присутствующих. Поэтому парень переодевает белоснежную рубашку и строгие брюки на гигантскую серую толстовку и скинни джинсы, немного порванные на коленях, натягивает кроссовки и, вооружившись наушниками, спускается в ближайший магазин.       Прохлада в восемь вечера прогоняет нагнетающие мысли, которые иногда посещают Гука, когда он остаётся совсем один, а музыка в плеере говорит быть сильным, ведь впереди его обязательно ждёт что-то хорошее.       Чонгук привык к Чимину, но не понимает. Никогда не понимал, почему хён, хоть они и живут вместе, не обращает на него внимания, не говорит «я дома» или «с возвращением». Не говорит «спасибо», когда парень подскакивает аж в пять утра каждый день, чтобы приготовить Паку обед, ведь знает - сам тот просто забудет про такое чувство, как голод, углубившись в написание очередного романа. Хён не обращает внимания даже тогда, когда Чонгук бегает по всей квартире (исключая, естественно, комнату Чимина) с тряпкой и шваброй, наводя чистоту и порядок. Чонгук старается стать лучшим во всем: учеба, спорт, танцы... Только ощущение, что все бестолку. — Снова работаешь день и ночь, хён? — Угу... — Знаешь, сегодня вывесили результаты теста по истории Кореи, и я на третьем месте! — Угу. — Да, неважно... Что хочешь на ужин, жареный рис или удон? — Рис.       Но даже несмотря на откровенную холодность и безразличие старшего, Чонгук готов поклясться, что когда-то давно просто вырвал своё сердце из пылающей груди и безвозвратно отдал Чимину. Он любит его настолько, что не в силах отказать. Гук буквально никогда не говорит нет.       Особенно, когда дело доходит до постели. Чон не отказывает, когда Пак силой валит его с ног в самых неожиданных частях квартиры, говоря одними только глазами, что готов не только трахнуть, но старательно вытряхнуть из младшего весь рассудок и заставить забыть собственное имя. Не отказывает, когда Чимин в порыве страсти вставляет резко и глубоко, хоть и больно, но он знает, что привыкнет. Не может возразить, когда копну его темных каштановых волос тянут назад, заставляя выгибаться, выбивая мольбы со слабыми нотками страдания. Не противится ни на лестнице, ни в ванной, ни на кухонном гарнитуре, ни прижатый грудью к большому панорамному окну, которое выходит на оживленную улицу Сеула.       Он удовлетворяет все желания хёна, лишь бы тот почаще говорил «хороший мальчик».       Чонгук еле-еле перескакивает через лужи, оставленные утренним летним дождем, а супермаркет вот уже совсем близко. Парень прикидывает приблизительный список покупок: так, вчера была острая лапша со свининой, значит мясо ещё осталось, нужно только придумать гарнир... — О! Чонгук-а, это ты? — его окликают, как только Чон вынул наушники и дернул ручку двери. В паре метров стоял среднего роста мужчина, одетый в пестрый, но строгий брючный костюм, большие и немного пьяные глаза смотрели через тонкие стекла очков в золотистой оправе, а волосы небрежно уложены. Обеими руками он придерживал бессильно повисшего на его плечах, кажется изрядно подвыпившего, друга. Спустя пару секунд Чон стал узнавать в чертах незнакомца коллегу и приятеля Чимина – Ким Тэхена. А это не подающее признаков жизни тело, стало быть, и есть сам Пак. — Здравствуйте, Тэхен, ч-что случилось? — парень обеспокоенно указал глазами на своего хёна. — Прости за выражения, но этот придурок накинулся на алкоголь, как только закончилась официальная часть мероприятия. Спустя два часа, клянусь, если бы не я, он бы поуши вляпался в какое-нибудь говно, и пропал его имидж пафосного писателя, — оба они устало переглянулись и тяжело вздохнули, — Понимаю, это очень внезапно, но не мог бы ты забрать его домой? Я сейчас жуть как опаздываю, пожалуйста, Чонгук-иии. — Ничего, не первый раз, — спящий Чимин аккуратно перекочевал с одних сильных плеч на другие под благодарственные возгласы Кима.       Видимо, Чонгуку сегодня светит только лапша быстрого приготовления, но даже это не так удручает, как голодный напившийся хен, который теперь надежно устроился на спине младшего.       Последнее время Чимин пьёт, Гук не мог не заметить. И не какое-то там пиво, а самый настоящий дорогой виски, от которого быстро улетает в астрал, потому что потребляет горькую жидкость вместо еды. Младший терпеть не мог такие периоды, когда хён целиком и полностью погружался в книгу, над которой работает, забывая обо всем мирском и человеческом. Бесполезно оставлять еду – он ее в упор не видит. Не имеет смысла уговаривать поспать, отдохнуть или перестать так агрессивно пить, ведь Чон Чонгук – всего лишь комар, жужжащий иногда над ухом и чертовски мешающий сконцентрироваться на работе.       Каждый раз младший надевает розовые очки, старается оправдать хёна, не слышать всей той грубости и пренебрежительности, льющейся в его сторону всякий раз в ответ на простые бытовые вопросы: «Хен, я протру пыль в твоей комнате?», «Чимин-хен, пойдёшь в душ первым?», «Хен, я оставлю тарелку здесь, не забудь поесть, хорошо?»       Ведь большего и не надо. Чонгук не просит любить его настолько же сильно, жертвенно и без остатка, он привык к безразличию, нужно лишь быть уверенным, что объект его многолетнего обожания не гробит свою жизнь диетами, недосыпом и вредными привычками.       Стоит ли говорить, что последний месяц чиминова запоя у Чона просто сердце кровью обливается, но кто он такой, чтобы указывать? Парень? Любовник? Навязавшийся мальчишка?       Пак теперь мирно сопит на диване в гостиной, все ещё одетый в свой приталенный чёрный костюм, только очки в толстой оправе Чонгук снял и положил рядом на столик. Рано или поздно его нужно будет раздеть и отнести в комнату на втором этаже, но пока что смущенный мыслью об этой необходимости Гук нервно пил воду на кухне, заглушая голодные завывания желудка.       Да, пусть их близость давным давно ушла за рамки простых соседей по жилплощади, Чимин не позволял к себе прикасаться в повседневной жизни. Однажды Чонгук, не дождавшись устного ответа, попробовал привлечь внимание Пака, прикоснувшись к полуоголенному плечу, на что получил удар по руке и гневную тираду о том, что нельзя так людей пугать и вообще, куда это он своими холодными пальцами лезет! Никогда Чимин не был с ним нежен, не учитывал и не пытался спрашивать о желаниях в сексуальной жизни, только без конца брал, грубо, больно, впечатывая затылком в пол или стену, смахивая местами на голодного тигра, которому случайно на глаза попался беззащитный кролик.       Потратив достаточно нервных клеток и выпив уже половину двухлитровой бутылки воды, Чонгук решился покончить с этим максимально быстро, без лишних мыслей и стараясь держать своего друга в узде. Вот только приоткрытые, налитые алым цветом помады губы, которые магнитом притягивали к себе простых смертных, заставляли парня десять раз сглотнуть и подумать о самых случайных, бесполезных вещах: ВВП Новой Зеландии составляет 185 млрд USD на 2016 год, курс доллара 1114,80 вон, в китайском языке существует 14000 идиом, интересно, как называется фирма краски, которой белили потолок? Чимин был сейчас настолько уязвимым, что, помимо прочих фактов, в голове проскользнула мысль о совсем ничего не значащем поцелуе. О таком, о котором Чонгук всегда мечтал: нежном, чувственном, долгом (ведь губы Пака только для таких и созданы). Гораздо отличном от тех, которые больше походили на изнасилование языком: рваные, кровавые и ужасно непонятные. Как уже упоминалось, Чимин будто хотел съесть парня, а не заняться с ним любовью.       Сон старшего казался невероятно глубоким, подкрашенные ресницы чуть ли не прилипли к нежной коже, в последнее время имевшей нездоровый бледный оттенок. Ни одна мышца на теле не дергалась, а биение сердца по ритму подобно синему киту. Он же не проснётся от легкого прикосновения, так? Только совсем чуть-чуть, на минуточку, а потом Чонгук отнесёт его в комнату, Пак даже не узнает.       Расстояние между их лицами стремительно сокращалось, пока не замерло на отметке в четыре сантиметра, или около того. Чон придерживал огромный капюшон двумя руками, чтобы случайно не задеть и не увеличить риск быть замеченным. Остановился, всматриваясь в так давно знакомые черты. Сколько лет прошло с их первой встречи? Семь? Нет, кажется, ещё больше. По крайней мере, именно семь злополучных лет назад маленький десятилетний мальчик понял, что в мире не существует больше никого, кроме Пак Чимина и его сияющей улыбки, полной надежды и теплоты, в которых он так отчаянно нуждается до сих пор.       Да, много времени прошло: Пак изменился. Может, для тех, кто знал его не очень хорошо, стал замкнутым, резким, прямолинейным, неприятным... Но Чон никогда им не поверит, ведь все может увидеть сам.       Тёплое дыхание обжигало и без того красные от смущения щеки Чонгука, волнение отскакивало от стен и высоких потолков, возвращаясь эхом, заглушая сомнения. Совсем близко, словно во сне. Еще секунда, и дрожащие губы накрывают другие, медленно обхватывая и слегка посасывая. И пусть спящий партнер никак не реагировал, Чону всё равно было невыносимо удивительно, словно это был его первый поцелуй. Он знал, что подобных головокружительных бабочек не испытает еще очень долго, вот почему все никак не мог отстраниться от таких недоступных и таких желанных ощущений.       Наконец сознание по крупицам начало возвращаться, и их губы перестали сливаться в единое целое. Сразу стало как-то тоскливо, что с наступлением следующего дня все вернется на свои места... Гук уже собирался встать с колен, как его схватили за запястье. — А ты забавный, Чон Чонгук, —хрипло заключил Чимин, наблюдая за испуганным лицом парня из-под полуприкрытых век. — Х-хён, прости, я... — ему не дали договорить, свалив прямо на черный ковер и блокируя пути к отступлению. — Что ты? — Пак явно был все еще под шафэ, мутный взгляд и излишняя болтливость выдавали не только градус, но и количество выпитого, — Хочешь сказать, что не решил воспользоваться мной, пока я в отключке? Просто случайно поцеловал? — старший зубами прикусил и оттянул нижнюю губу Гука, вызывая небольшое кровотечение, — Ты знаешь, что заслужил наказание, давай, скажи это. — Я был плохим мальчиком... — под прожигающим взглядом Чимина, в котором даже можно разглядеть пляшущих чертиков, парень был готов сказать все что угодно, сделать все что угодно. — Не слышу, что ты там мямлишь. — Я был плохим мальчиком, накажи меня, Чимин-хён! — Ну, раз ты просишь, — эта ухмылка на лице старшего одновременно возбуждала и пугала. Чонгук сам уже давно хочет ослабить напряжение под жесткой ширинкой джинс, но, зная Пака, тот не позволит этому случиться еще очень долго.

***

       Чимин с трудом разлепляет отёкшие веки. Тело ломит непонятно от чего: то ли потому, что столько времени спал на узком диване в гостиной, то ли потому, что ночью он занимался чем-то другим вместо сна. В памяти всплывают только обрывки прошедшей конференции и чонгуковы стоны, воспоминания мешаются между собой и кажется, будто всего этого не было на самом деле. Что все это - очередной дурацкий насыщенный сон. Но потом Пак находит свой телефон где-то на полу и читает сообщения от коллеги в духе: «Вчера ты так напился, просто жесть! Хорошо Чонгука поймал, а то пришлось бы тебя в свой район везти.»       Да, вчерашний день определённо был.       Он пытается сесть, затем аккуратно потягивает конечности одну за другой, чтобы не дай бог ещё чего себе не вывихнуть. Осматривается — никого. В желудке урчит страшно, голова раскалывается, во рту невозможно сухо. Вот они — прелести взрослой жизни, все налицо. Действительно, ты сам себе хозяин, но и всех своих болячек тоже хозяин — ты, и всех последствий, и ответственность на тебе висит за свою и за чужую жизнь.       Пак плетётся в ванную, стараясь избегать зеркал и не смотреть на своё наверняка помятое, с подтёками туши лицо, которое не лишним было бы сейчас умыть. После он натягивает какие-то домашние штаны, найденные на сушилке, и падает обратно на диван. Печатает Тэхену коротенькое «спасибо» и ощущает, что чего-то не хватает. Он что-то забыл. Эта мысль крутится далеко, где-то на периферии сознания, зудит и отвлекает от чего-то более важного и насущного. Например, как много он успел наворотить на конференции, будучи напившимся вдрызг, как много фотографий было сделано, и какие это фотографии.       Менеджера для этих дел у Чимина отродясь не было и ни в какой организации он не числился. Добился всего, как говорится, сам и гордо нёс своё членство в обществе свободных (независимых) писателей.       Хлопает входная дверь, от чего Пак, до этого погруженный в абсолютную тишину, легонько дёргается. — О, хен, уже проснулся? Я вчера не попал в магазин, поэтому пришлось утром ходить. Что поесть хочешь?       Слишком много вопросов от слишком энергичного Чонгука. Чимин мало соображает из-за ноющей боли в голове. — Что угодно, — и снова валится на подушки, утыкаясь в них лицом. — Хен, на столе таблетка и стакан воды, — Чон ещё перед уходом их на видном месте оставил, зная старшего наперёд, — Ты их не заметил что ли? — Как я тебе их замечу, если мои очки хер пойми где, — Пак шумно глотает воду, в один присест осушая стакан, — И вообще, вопросов многовато для утра. — Сейчас два часа дня, — младший разбирает пакеты и улыбается себе под нос, сам не понимая, что его так умиляет в потерянном во времени и пространстве 27-летнем парне.       Чимин на это только громко вздыхает и плетётся в свою комнату-кабинет, вспоминая, что оставил перед уходом немало незаконченной работы.

***

— Вы, должно быть, шутите.       Лицо Пака не выражает никаких эмоций, а интонация не позволяет различить ни удивления, ни возмущения, так что сидящий напротив него ректор одного из самых престижных Сеульских университетов решает продолжить. — Поймите, что мы, в первую очередь, заботимся о студентах, о качестве их образования. Я не прошу вас ломать свой график, чтобы подстроиться под нас, достаточно будет всего лишь двух часов в неделю в удобное вам время.       «Целых двух часов в неделю» — исправляет в голове Пак. — Вы думаете, мне выгодно принять ваше предложение? Конечно, образование — важная вещь в наше время, но я не думаю, что научу этих детей чему-либо. Я писатель, а не лектор, — Чимин надеется поставить точку в этом бессмысленном разговоре и уже десять раз пожалел, что вообще согласился на эту глупую встречу. Он достаточно получает с продаж своих произведений и не нуждается в каких-то левых подработках. Только время зря потратит.       Сам Пак в своё время учился в таком заведении, которое не могло похвастаться своей блестящей репутацией, и не понаслышке знает, насколько неквалифицированными бывают преподаватели. Какого это — учиться самостоятельно, терпеть необоснованные придирки, занижение оценок от стариков, да ещё и работать параллельно, стараясь не пропускать лекции ради хорошей посещаемости. В то время он зашивался на работе и учебе, но это не значит, что сейчас собирается играть Мать Терезу. — Вы будете получать восемьдесят тысяч долларов в месяц, — нажимает последний раз ректор, не сводя глаз с почти не изменившегося в лице писателя.       Но вот в голове у Чимина все кардинально повернулось. Конечно, в пик продаж он мог заработать сумму и в два раза больше, но сейчас, когда работа над романом протекает как назло медленно, а тираж прежних не проходит незаметно для кармана, предложение старикашки в тошнотворном сером костюме кажется куда заманчивей. Чимин встаёт, достаёт из кармана брюк визитку и кладёт ее на стол. — Пришлите все СМС-кой или на почту, не люблю по телефону разговаривать.       Оказавшись дома, Пак решает выпить. Его сознание ведут недавно приобретённые привычки, он не задумывается, сколько и чего себе нальёт, да и когда весь этот запой в принципе прекратится. — С возвращением, Чимин-хён, — щебечет только что вышедший из душа Чонгук, промакивая волосы пушистым полотенцем.       На приветствие только кивает и проходит на кухню, открывает заветный шкафчик в самом низу гарнитура. — Чонгук? — Да? — Где бутылка виски? — Чимин недоумевает, ведь совсем недавно залезал сюда и точно помнит, что оставалась целая. — Которая? — Гук присел рядом с хеном и участливо заглянул на пустую полку, — А, так ты не помнишь? На прошлой неделе ты сам же ее разбил. — Я разбил? — Да, случайно, — старший недоверчиво косится на Чона, но у того в глазах искрится чистая церковная праведность. Он никогда ему не врал, Пак это знает, поэтому чертыхается тихо и берет то, что осталось. — Как прошла встреча?       Они сидят за небольшим столом, придвинутом к чему-то вроде барной стойки, и на котором уже был поставлен закусон. Чонгук разместился так, чтобы быть максимально близко к старшему, а тот настолько безучастно и пусто смотрел на алкоголь, будто вовсе не наливал себе сейчас. — Сначала было скучно, я вообще не понимал, что этот мужик от меня хочет, но когда речь зашла о деньгах, все стало предельно ясно, — Пак опрокидывает вторую рюмку и чувствует, как расслабляется, — По итогу я теперь работаю сраным лектором в каком-то там универе. «Wanso University of Seoul» или как-то так…       Чонгук хватается за брошенную фразу, стараясь в потоке других тем не потерять заветное название. Он без семи дней как выпускник, нужно было присматривать университет по интересующей специальности и так далее… Но что может быть лучше, чем иметь возможность видеться с любимым хеном чаще, чем пару часов в день? От одной только мысли о Чимине в роли строгого преподавателя, медленно расхаживающего по аудитории и надменно поглядывающего на всех присутствующих, мурашки табуном пробегают по спине, а внизу живота приятно и горячо потягивает.       Пользуясь моментом, Чонгук решается задать вопрос, который трезвый Чимин даже слушать бы не стал: — Хен, а как ты относишься к тому, что я… поступлю в университет? — парень на секунду замирает всем телом.       Чонгуку важно знать. Обучение стоит недёшево, по крайней мере, пока он не войдёт в первый процент и не выбьет себе место на стипендии (а по-другому просто не может произойти). Недолгая пауза. По отсутствующему лицу Чимина опять не понять, что он там переваривает у себя в голове, но в итоге ответ выдаёт положительный. — Да, делай, что хочешь. Не мне тебе указывать, чем в жизни заниматься.       Более Чимин не говорит, упиваясь какое-то время горьким содержимым бокала. А у Чонгука мысли только тем и заняты, что осознанием необычайной красоты хена (в который раз). Его лицо в той степени утонченно, правильно и уникально, что само по себе излучает превосходство, не оставляя шанса на сомнения. Каждый изгиб стройного, подтянутого тела притягателен. Стоит взгляду только упасть на очерченную просвечивающей футболкой талию, проследить вниз за изящными бёдрами, ниже, к самым икрам, и уже невольно приклеиваешься, намертво, до гулкого сглатывания, до жара по всему телу. Чонгук любуется слегка покрасневшим от выпитого алкоголя лицом. Пак вновь о чем-то неспешно рассказывал, сам не зная, о чем именно. Иногда замолкал и в тишине аккуратно слизывал со слегка блестящих губ остатки виски, так, что младший мог отчетливо слышать каждый звук, как в тех асмр видео, которые он смотрел часами. Но на Чимина можно было смотреть вечность. От этого в груди разносился пожар, охватывая пламенем все тело, спускаясь в паховую область и залегая там тягучей лавой. Если в начале вечера Чон старался отвлечь себя, то теперь это невозможно бесконечное «хочу» пересилило всякое самообладание, и он уже не стесняясь сверлил взглядом своего подвыпившего хена, поминутно сглатывая, кажется, слишком громко. — Чонгук. — Д-да? — Нехорошо на меня вот так пялиться.       И младший уже знает, к чему все идёт. Точнее, все уже пришло. Чимин встаёт резко. Круглый табурет с грохотом падает на кафель, а чонгукова задница оказывается прямиком на столешнице, и плевать кто хотел, что там, так, между прочим, тарелки с едой стоят. Впивается короткими пальцами в подкаченные бедра, чувствует инстинктивное напряжение через ткань домашних штанов, пытается ноги шире развезти, но Чон машинально колени вместе сводит и глаза в упавший предмет мебели вперивает, всеми фибрами ощущая этот пристальный, плотоядный взгляд. Такой манящий, отталкивающий. Глаза, устремлённые на него – чёрные омуты, где утонули все семь смертных грехов, а на самом дне поджидает демон-искуситель. Пак не терпит непослушания, никогда ни о чем не спрашивает, поэтому с силой давит руками и кусает в основание шеи, вызывая у младшего задушенный писк. — Будешь брыкаться — без смазки натяну, ты же знаешь.       И Чонгук больше не зажимается, не отводит взгляда, наблюдая за мнущими его оголённый торс руками и стараясь вытерпеть острые, зализанные укусы, на месте которых завтра точно останутся синяки. Чимин не ходит вокруг да около, не разменивается на прелюдии, — ткань чёрных брюк уже натянута до предела — в миг срывает чужие штаны с бельём вниз, спуская к щиколоткам. В конце концов одежда оказывается на полу, а по спине Чона бегут мурашки. Чимин-то полностью одет и сейчас минутно прожигает взглядом его накалившееся тело. Кажется, только его одного хватает, чтобы ощутить касания.       Тюбиков с лубрикантом по квартире было раскидано бесконечное множество, Чимин парень продуманный. Ловким движением достаёт небольшой предмет из встроенного в стол ящика и передаёт в дрожащие руки младшего. — Будь хорошим мальчиком и растяни себя. — Да, х-хен…       Чонгука невозможно трясет от возбуждения. Сочащийся предэякулятом член пристал к животу, обильно смазанные пальцы едва ли не соскальзывают со сжатого колечка мышц. С Чимином всегда так: нервно, больно и очень развратно. Но Чон находит в сексе с хеном свою собственную сладость, свой апогей возможностей, своё бессознательное наслаждение, каждый раз разрушаясь и восставая из пепла пролитых слез.       Младший проталкивает два пальца наполовину из-за неудобной позы и медленно двигает, разводит внутри, дышит отрывисто, все сгорая под темными, полными грязного желания глазами. Двух фаланг становится недостаточно, но руку невозможно согнуть так, чтобы нормально протолкнуть третью, и Чонгук почти скулит, размыто смотря на бездействующего старшего. — П-папочка, прошу, помоги мне.       Пак срывается. Если бы его шею или руки сдерживали цепи, они бы со звоном разлетелись на кусочки по всей кухне, потому что Чимин хочет. Хочет владеть, хочет управлять, вгонять до основания, душить чужую волю.       Младший не заметил, как быстро расстегнулась ширинка на чужих брюках и как предельно возбужденный член полностью заполнил его. Времени хватило только на удивленный вздох и распахнутые глаза, в уголках которых начала собираться влага. Руки инстинктивно ухватились за сильные плечи старшего, чтобы не упасть спиной на посуду, еду и виски. В голову ударило лёгкое головокружение, но Чон держался, ведь скоро хен найдёт простату и боль притупится яркими вспышками удовольствия. По крайней мере, так всегда происходило. Чимин начал грубо и ритмично двигаться, крепко сминая талию и глуша редкие всхлипывания Гука рваными, влажными поцелуями, перекрывая кислород умелым языком. — Я хочу слышать, как ты стонешь, малыш.       Приказывает. И хотя удовольствия от процесса младший получает мало и сильно сомневается, что кончит сегодня, если не уделит внимания своей ноющей эрекции, все равно подчиняется. Театрально выдаёт самые развязные, высокие стоны, от которых Чимин рычит утробно и вбиваться сильнее начинает, не оставляя Чону шанса прикоснуться к себе. Старший бёдрами двигает порывисто, затем вдруг выходит из почти уже не смазанной дырочки и переворачивает младшего на живот. Чонгук упирается носом в посуду, пытается руку под подбородок положить, но снова ощущает глубокий толчок и накативший жгучий дискомфорт. Ему нужно было больше лубриканта, но Чимин не послушает, даже если Гук будет кричать от боли.       Младшего настойчиво втрахивают в столешницу, руками фиксируя податливое стройное тело и иногда покусывая загривок. Квартира наполнилась звуками шлепков двух тел друг о друга и звоном посуды, которая чудом ещё не упала вслед за табуретом.       А Чонгуку невозможно. Приятнее не становится, даже трение члена о гладкую поверхность не помогает. Он скулит, слезы от усталости в сгиб руки прячет, хотя от кого? Паку все равно не до него, только до своего удовольствия и до приближающегося оргазма. Чон чувствует, как толчки становятся беспорядочными, а хватка на боках ослабевает. Он с усилием вокруг органа сжимается и на наигранном стоне выдаёт что-то вроде «Кончи в меня, папочка!». Этого хватает, чтобы Чимин хрипло простонал и горячо излился внутрь, все ещё держась за вымотанное, ослабшее тело. Когда старший уходит в ванную, Чонгук позволяет себе сползти со стола на холодный пол и уткнуться в собственные ладони. Он чувствует, как из заднего прохода вытекает сперма, и чуть ли не плачет от обиды.       Член упал ещё на середине. Впервые.       Целую неделю Гук думает, обсасывает каждую мелочь, все выискивая намёк на свой недочёт, хотя пытаться обнаружить его было равносильно поискам Философского камня. Трезвая часть его сознания чётко осознавала, что вина лежит исключительно на эгоистичных плечах Чимина, но, спрашивается, когда Чонгук последний раз эту самую часть слушал? А потому и ходил весь какой-то загруженный, мрачный, машинально выполнял все, что было нужно выполнить.       Если задуматься, то он последние года четыре живет на каком-то автомате. Сказано — сделано, а о большем парень даже не мечтал. Все таскался за Паком хвостиком, боясь шагу без его слова ступить, трепетал от одного брошенного «Чонгук-и», а когда дело дошло до сексуальной близости, прилип к старшему намертво, по всем фронтам.       Подойдя к семнадцати годам Чон не имеет ни друзей, ни каких-либо определенных предпочтений (кроме одного очевидного). Только отчаянную преданность, трудолюбие и зависимость похуже, чем наркотическая.       Чувство собственной незначительности нависло над Чоном огромной грозовой тучей, которую он старался не замечать, пока собирает документы для подачи в университет, пока ищет на сайте факультет, у которого в дисциплинарном листе мелькает так называемый «спецкурс» для первогодок, напротив которого красуется заветное имя.       Часто он залипает, сидя в ванной, пялится в невидимую точку перед собой немигающим взглядом, проводя под кипятком слишком много времени. Мозги плавятся.       Чимин, как и всегда, не замечает искаженного лица Чона, излишнего, непривычного молчания с его стороны — весь в делах и заботах, подготовке к началу учебного года. Что ему до чужих проблем, когда и своих за глаза хватает? Гук разбивается об эту холодность в дребезги, все глубже старается зарыться в уборке, готовке, учебе, танцах. Будто бы он в порядке, как и раньше. Его совершенно не грызут по ночам свинцово-тяжелые воспоминания из детства, не находят сомнения в правильности того жизненного пути, который он выбрал. Хотя, выбирал ли он? Скорее, просто не видел альтернатив.

***

      Впервые они встретились в Пусане. Ничего необычного или выходящего из ряда вон — всего лишь соседи «через стенку» в многоквартирном доме.       Чонгук торопится, волнуется, как-никак — первый день в младшей школе! За спиной перевешивает его самого потрёпанный, черный рюкзак, а одет мальчик ну до невозможности мило.       Чимин в спешке распахивает дверь своей квартиры, чуть ли не сшибая новоиспеченного первоклассника, путается в ключах, опаздывает. Распечатки лекций, схваченные только что со стола, по одной выскальзывают, плохо зажатые подмышкой. — У вас упало! — громко докладывает Чон и тут же наклоняется, чтобы собрать белые исписанные листы. Складывает кое-как и протягивает застывшему студенту, — Держите! — А, спасибо... — Пак запихивает макулатуру в сумку и ещё раз оглядывается на соседского мальчика, который радостно прощается, приговаривая, «Вы, наверное, опаздываете» и тоже направляется вниз по лестнице.       С тех пор, по стечениям вполне очевидных обстоятельств, они регулярно сталкиваются возле дверей, и если не утром, то обязательно вечером, часа в четыре. Чонгук улыбается, как хорошо воспитанный ребёнок, здоровается по всем правилам. Чимин отвечает тем же и постепенно, неосознанно привыкает к улыбчивым, звонким утрам, к мальчику с какими-то кроличьими чертами лица, к наполненности его одинокой жизни отдельно от родителей.       Нельзя назвать это дружбой или даже приятным знакомством — что можно узнать о соседе, с которым только здороваешься, да прощаешься? — взаимная вежливость, не более того.       Тем не менее, Чимин прикипел. Может, сам этого до конца не сознавая, вот только вырви прямо сейчас из его повседневной рутины чёрные блестящие глазки, смотрящие так искренне и наивно, — сразу все пойдёт наперекосяк. И день как-то не строится, настроение поганое, из рук все валится. А придёт Чонгук со своим «Доброе утро хённим», и так на душе легко становится, что не поверил бы, если бы ему рассказывали.       Все было правда хорошо, даже слишком.       После продолжительных занятий легкий ветер улицы кажется таким новым, ободряющим. Закатное солнце проходится своим теплом по крышам и деревьям.       Чон радостно топает домой, ведь сегодня, как-никак, прекрасная погода и его день рождения. Родители наверняка вернулись домой пораньше, чтобы поздравить своего любимого сына с десятилетием. Стол украшают его любимые блюда, а в самом центре красуется торт с пылающими волшебным огнём свечками, задувание которых сулит исполнением желания.       Чонгук не ждёт какого-то особенного подарка, ведь его родители так много и тяжело работают, что видеть их дома в четыре часа дня — большая радость. Достаточно того, что они постарались и принесли лакомство.       Когда мальчик открывает своими ключами дверь, его встречает тишина. Не такая, какая бывает, если кто-то решил устроить «вечеринку-сюрприз» и вот-вот отовсюду должны выскочить гости, крича поздравительные слова. Или из-за поворота в комнату сейчас выйдут мама с папой, бережно неся в руках тортик и напевая всем известную песенку.       Глухая леденящая тишина, от которой Чона ещё будет передергивать вплоть до семнадцати лет.       Стрелки на часах ползли своим чередом, но никто не приходил. Не звенели ключи, не слышно было шагов, никто не звонил в предупреждающем жесте, и если сначала мальчик старался держаться на позитиве, то ближе к часу ночи сердце его оглушительно забилось от волнения и непонимания. Не могли же они забыть? Исключено. Невозможно.       Чимин ссутулился над очередной кипой домашней работы, которая все не желала заканчиваться, и только собрался немного размять затёкшую спину, как в дверь постучали. — Чонгук-и? Что случилось? — Чимин-хён... — Чон весь дрожал, то ли от холода, ведь он даже не обулся, то ли от волнения, — Мои родители, они... до сих пор не пришли, и я не знаю, почему. Они всегда приходили в мой день рождения, но их нет! Они... забыли про меня? — Ну-ну, что ты, — Пак мигом опустился на колени и взял в руки размывшееся от слез личико, — Я уверен, у них есть уважительная причина, чтобы задержаться, но они никогда не забудут о тебе. Если хочешь, я могу посидеть с тобой до утра. — Чон тут же быстро закивал в знак согласия.       Причина и впрямь оказалась уважительной.       Рано утром Чимину пришлось иметь дело с сотрудником полиции, который попросил разбудить ребёнка. Гук сонный, не выспавшийся из-за внезапных кошмаров, смутно понимал, о чем говорили его хён и какой-то высокий мужчина в форме, но и без того накатило ощущение чего-то нехорошего. — Кем вы приходитесь несовершеннолетнему? — Я из соседней квартиры, знакомый семьи Чон. — Все родственники, которых нам удалось обзвонить, отказались брать опеку, мы уже связались с организацией по вопросам защиты, они приедут через пару дней. — В смысле? — Уважаемый, мальчик — сирота, а по инструкции мы должны его направить в соответствующее учреждение. — То есть вы хотите выкинуть этого ребёнка в детский дом?! — Пак голос повышает, закипая посекундно. — При отсутствии попечителя другого выхода нет, поймите, — с нажимом, но стараясь сохранять спокойствие отчеканил мужчина. — Тогда им буду я.       Чимин тогда только думал, как отмахнуться от полиции, да спровадить этого мужика куда подальше. Поэтому говорил через чур уверенно, держался ровно, заверял о достаточном заработке, обещал собрать пакет документов и в срок пойти в органы опеки.       Как только дверь за стражем порядка закрылась, у Пака как камень с души упал, но в тот же миг, как он повернулся к Гуку, на его место водрузилась целая дюжина. — Мама и папа… не придут, да? — Чонгук-и, понимаешь, они…       Дальше Чонгук не слышит. Не хочет. Он не дурак и прекрасно знает, чем заканчиваются такие предложения. Вся его прежняя жизнь с душераздирающим треском рушится на глазах. Счастливые воспоминания бьются, словно фарфоровые чашки о кафель, мелко, больно. Больше нет никого, кто бы приголубил его, согрел, погладил по голове и сказал, что он все в этом мире сможет, ведь он их любимый сын. Не для кого больше становиться гордостью, не о ком заботиться в зрелости. Никто не расскажет, как жить дальше.       Исключено. Невозможно.       Через три года Чон узнаёт, что родители погибли на бензоколонке, на которой произошла утечка газа, а его отец решил закурить, пока ждал заполнения бака.       Жизнь никогда не спрашивает, готов ли ты пережить какой-то опыт. Она просто с размаху кидает тебя в него, как в реку щенка, чтобы он научился плавать, вот только получается лишь идти ко дну.