not allowed

      Чимин не верит. Сидит в одинокой кухне и в янтарной жидкости пытается разглядеть ответы на вопросы, которые по-хорошему стоило задать еще давно.       Чонгук действительно ушел из дома. Неизвестно куда и на сколько, вернется ли вообще. Где он будет ночевать сегодня? Сколько у него денег с собой? А если заболеет? И наплевать, что он давно не ребенок, что давно уже может сам за себя постоять и позаботиться хоть за двоих, сейчас в пьяной голове — образ напуганного десятилетнего мальчика, который в ночи появился на его пороге. Он переводит взгляд на дверь, гипнотизирует её, будто бы она могла вернуть прежние времена, прежнего Чонгука и прежнего Чимина. Будто, открыв ее, снова вернешься в Пусан, в нелёгкие, но не менее счастливые дни, когда еще океаны черных глаз соседского мальчика не были искажены горем. Пак глушит накатывающую меланхолию вместе со спиртом, едва соображая позвонить Чону, но осекается с первым же набором — абонент недоступен.       Против всяких ожиданий, Чимин окунается с головой в работу, сгребает в центр своего внимания накопившиеся дела, даже объявляет о скором релизе своего романа, который он тянет уже который год.       Тэхен сидит в квартире Пака над рукописями, внимательно подходя к любому сомнительному выражению, но целиком на работе сосредоточится все же не удаётся. Ещё с порога в глаза бросается бардак в каждом углу, горы бутылок алкоголя и башни из коробок китайской лапши. Ким кидает листы на стол, не дойдя до середины. — Чимин, что происходит? — О чем ты? — А как будто есть из чего выбирать. — Перестань и говори нормально. — Где Чонгук?       Пауза. — Ушел. — В магазин? На учебу? Куда ушел? — Не знаю! — кричит Чимин и сильно бьет кулаком по столу. — Целую неделю уже не знаю, где он и что с ним! Хлопнул дверью и был таков, на звонки не отвечает, в универе его нет. — Да что у вас, блять, происходит вообще...       Разговор льётся вместе с коньяком из дорогущей бутылки, правда по факту Пак в одиночку ее опустошает. Ким слушает внимательно и поит цветок в высоком горшке. Чимин давно разучился делать правильные выводы, теперь же деловито рассуждает, с какого потолка могли взяться все ругательства, обиды, страх, слезы. Как Чонгук мог просто взять и кинуть его. — Брось, Чимин, ты просто боишься своих чувств к этому ребёнку, поэтому ведёшь себя, как сука последняя. Он к тебе со всей душой, а ты типа не замечаешь. Ты один у парня родной остался, как думаешь, что он чувствовал, когда ты предложил ему на другую квартиру валить? — градус ещё больше подвешивает Тэхену язык, он не скупится на фразочки. — Не знаю. Я думал, что ему нужно пространство, что так будет лучше. Все же радуются, когда от родителей съезжают... — Да, вот только «все» не трахаются со своими родителями. — Тэхен! — А что? Спешу тебя удивить, за развращение малолетних статейка есть. — Ой, опять ты не о том... — Нет, Чимин, как раз об этом. Ты уж разберись со своими желаниями и приступами агрессии, к психологу, что ли, походи...

***

      Снаружи душно и небо укрыто серостью, кажется, собирается дождь. Чонгук просто идёт. Сначала быстро стартует у подъезда, затем через пару кварталов замедляется, вспоминая, что идти-то ему некуда, останавливается. Точнее, он не уверен, что сможет куда-то придти. А что у него есть? Севший телефон и пять тысяч вон в кармане не особо придают уверенности.       Чонгук решает дойти до ближайшего торгового центра, чтобы там зарядить телефон и уже решать, что делать. Путь предстоит около четырёх километров, но младший, питаемый все ещё бушующей обидой, решается. Пусть случится что угодно, хоть в полицейском участке переночует — всяко лучше, чем выносить этот пустой бесстрастный взгляд карих, когда-то тёплых глаз.       Совсем скоро улицы затапливает дождь, льёт нещадно. Насквозь промокший и замёрзший Чон забегает в открывшиеся автоматические двери. — Алло, Хосок, прости, спишь? — тараторит парень, пока челюсть снова не начала дрожать. — Ну-у, собирался, а что? — Можно прийти переночевать у тебя? — шмыгает носом и вслушивается в тишину по ту сторону трубки, — Пожалуйста? — Сейчас скину адрес, жди.       Хосок больше не ложится, достаёт с верхней полки энергетик и усаживается листать социальные сети, стараясь занять себя хоть чем-то помимо ожидания. С чего вдруг самый прилежный и спокойный парень звонит ему в полночь, да ещё с такой нетипичной просьбой? Хорошо ещё, что он один живет, иначе бы тут и яблоку упасть негде было.       Спустя полтора часа Сок начинает волноваться. За окном дождь, ветер завывает, а одногруппник его невесть где ходит, так ещё и трубку не берет. Может, заблудился? Тогда надо выйти и поискать в районе. Но только эта мысль мелькает в голове, как раздаётся звонок в дверь, а на пороге стоит насквозь сырой, шмыгающий носом Чонгук.       Они не говорят. Ночной гость следует за Хосоком на кухню и уже готовится к расспросам, но их не следует даже после заваренного чая. — Не спросишь, почему я пришёл? — Хотелось бы, конечно, но согрейся для начала, а то пока зубами стучишь, язык себе откусишь.       Чону зверски хотелось знать. Он не из тех, кто оставляет ситуацию неясной и спокойно живет с этим дальше. Поэтому, замечая под ногами собеседника внушительную сумку, не выдерживает. — Что в сумке? — Вещи. — Ты ушёл из дома? — Скорее выгнали. — Что? — Хосок хлопает глазами в чистом недоумении, — Ты учишься лучше всех в группе, никогда не гуляешь допоздна, да и характер у тебя приятный. Какими скотами должны быть твои родители, чтобы выставить за дверь такого ребёнка? — Язык поприкуси, Хос, — от упоминания папы и мамы в груди неприятно защемило, — И я не живу с родителями. — Ладно, возможно я перегнул… Сосед по квартире? — Да. — Тогда почему не позвонил предкам? — Они… заняты. — Что-то не сходится. — Чего ты хочешь от меня?! — Гук снова еле останавливает истерику, он не может больше держать лицо и выдумывать ответы на вопросы, которые Хосока интересовать вообще не должны, — Я сказал, что останусь только на ночь, потом я уйду! — Ладно, не хочешь разговаривать — твоё право. Но имей в виду, что я в любом случае с благими намерениями, — Чон поднимается и ставит чашку в раковину, — На диване одеяло с подушкой, ванная прямо и направо. Спокойной ночи.       Чонгук всхлипывает. Он не должен был кричать на того, кто помог ему. Честно сказать, он и сам устал от своего вранья, от всей этой ситуации с Чимином, которая висела на его шее тяжким грузом последнее время. Возможно, Хосок должен знать правду, хотя бы потому, что не бросил, не послал на все четыре стороны, не накричал в ответ. — Мои родители умерли, — громко говорит Чон и слышит, как Хосок останавливается в проходе, — Сегодня. Мой день рождения на самом деле сегодня, если не сказать вчера. На мое десятилетие они просто не вернулись домой. После этого меня практически сослали в детский дом, если бы Чимин не наплёл органам опеки с три короба. — Погоди, ты хочешь сказать, что… — Я восемь лет жил вместе с профессором Паком, — Хосок удивленно охает, уже повернувшись к Гуку лицом, — Когда мне исполнилось шестнадцать он начал спать со мной. Не то, чтобы я был тогда против, на самом деле, я хотел этого, вот только дальше перепихов наши отношения не зашли, — Чона несёт, откровенно, со слезами и дрожащим голосом. Потому что накопилось, и нет больше никого, кто был бы на его стороне, — И сегодня, когда я пришёл с универа, он заявил, что купил квартиру, на которую я могу съехать хоть завтра. Не могу поверить, что ему всегда было настолько плевать на меня.       Чонгук чувствует на своих напряженных плечах тепло чужих рук. Хосок гладит его по спине и рукам, стараясь заземлить этот ураган эмоций. С трудом, правда, верится во все только что сказанное, и если бы не плачущий Гук на кухне, он бы давно рассмеялся и похвалил за замечательную фантазию. Но такова реальность, которая, видно, тоже способна удивлять. — Можешь пожить у меня, пока не утихнет.

***

      Чимин постукивает ручкой по столу и нервно ерошит взглядом аудиторию. Его нет. Нет и шабаш. И как бы не хотелось, допытываться от каждого из 49 студентов с неприкрытым интересом о местоположении их одногруппника он не мог. «Пришли — спасибо, не пришли — большое спасибо» — его слова. А между тем почти четыре недели пропусков.       Пак не знает, с чего стоит начать, как быть, к кому обратиться. Встретит — либо убьет, либо запрет в квартире, это он себе обещает.       Ошмётки мягкосердечного Чимина собираются кучкой возле сердца и начинают бояться, волноваться. Что, если секунду он медлит, а с его Чонгуком уже что-то случилось? Что, если минута, и Чонгук уже не его? — В группе кто-нибудь болеет? — ответ причитался со старосты. — Чон Чонгук, но он не ходит, чтобы никого не заразить, — докладывает Хосок, а сам глазками сверкает. Как же, болеет! Только твои пары, ирод, и пропускает!       Тем не менее, следующим днём сообщает другу, мол, тиран твой спохватился. — Вон, Сонха целый месяц в больнице лежала, а он отмечал, что она есть.       Гук убеждает себя, что его не волнует. Не касается. Он умеет принимать свои решения и не пойдёт. Плевать на успеваемость, на первый процент, главное со стипендии не вылететь, а лекции эти уж точно не повлияют. Зачем быть теперь первым, для чего выигрывать на олимпиадах? Кому нужны все эти кубки, медали, достижения? Кому он сам вообще нужен?       Вопреки всему, Гук боится встречи. Страшно поднимать глаза на улице выше носков своих ботинок, страшно заходить в книжные магазины, потому что везде отсвечивает это неумолимо идеальное лицо с презрением в глазах. Чимин абсолютно выше всяких чувств, эмпатии, чужого мнения и уж тем более любви. Самые цепляющие романтические драмы, самое жестокое обращение с любимыми.       Чонгук много читает постов в интернете. Чаще про здоровые отношения и токсичных людей — это то, что ему сейчас необходимо. Незнакомые люди всегда знают, что тебе нужно. Поэтому говорят, что нужно выкинуть токсичных людей из своей жизни (будто это также просто, как выбросить мусор), искать новых знакомых, занимать себя хобби. Чонгук выучивает признаки здоровых отношений наизусть, но все равно не понимает, как это. С Чимином никогда не было, никогда не будет. Эту правду нужно высечь себе на веках, чтобы не поддаваться воспоминаниям о тёплых глазах и нежных объятиях. Такое ощущение, что они достаются только детям. — Долго собираешься бегать? — спрашивает Хосок сгорбившегося над конспектами Чонгука. — До конца года. — Тебе не позволят, ты же знаешь. — Тогда буду сдавать письменные работы через тебя. — Мне кажется, или ты просто боишься с ним видеться? Не строй крутого, не умеешь. — … и что с того?       Хосок уже хотел пошутить, но Чонгук дрожал. — Эээй, парень, — он встряхивает Гука за плечи, — Время лечит, знаешь? Ничего, что тебе страшно. Всем страшно, но это уйдёт через год-два.       Чон не думал, когда уходил, что это навсегда. Сейчас необходимость жить другой жизнью свалилась на него, словно снежная лавина.

***

      Время идёт, первый курс близится к концу, Хосок говорит, что парень отлично справляется. На самом деле, он и сам в это старается верить. Чонгук после того вечера просидел в гостиной, где и спал, пытаясь осмыслить и абстрагироваться от чувства, что Чимин вот-вот найдёт и задушит его. От злости. Он убеждён, что способный поднять руку способен и убить. Сок сидит вместе с Чоном, молча соглашаясь, а на следующий день предлагает найти работу.       Нужно жить дальше. Неважно, как много ты отдал жизненных сил не тому человеку, нужно вспомнить о себе. Теперь все иначе, он наконец оторвался от этой нездоровой многолетней связи, осталось отпустить воспоминания, какими бы они ни были.       Гук листает сайты с вакансиями и звонит в первое же место, которое было поближе к университету. На том конце ему отвечает мутный мужской голос и говорит приходить в любое время с резюме. Чонгук радостно сообщает обо всем Хосоку, не скрывая даже обещанной зарплаты, но друг на него только недоверчиво фыркает и уговаривает пойти вместе, но Гук же взрослый, самостоятельный, а значит с этим этапом своей жизни точно справится без посторонней помощи.       Здание доверия не внушает. Какое-то все обшарпанное, затертое, с барахлящей неоновой вывеской, Чонгук колеблется всего раз. Не находится ни охранника, ни рецепции, но парень уверенно ищет что-нибудь, похожее на дверь администрации. — Ты по объявлению? — невысокий, курящий прямо в помещении мужчина окликает его. — А? Да. — Проходи.       Душный кабинет завешан жалюзи, в полумраке виднеются плакаты с полуобнаженными мужскими телами, на которые Гук старается не смотреть. Спешно достаёт из рюкзака листочки и кладёт на стол. — Студент, значит? — Ну, да. — На официанта хочешь? — Да, сэр…       Чужой взгляд облепливает его с головы до ног, будто хочет найти что-то, только никто ему в этом помочь не может. Взгляд масляный из-под наплывших век, от чего ноги подкашиваются. Неприятно сосет под ложечкой, в такой тишине от чего угодно занервничаешь, а мужчина все молчит, все пялится. — Тебе есть 18? — Ч-что? — Совершеннолетний? — Да… — У тебя отличные данные, можешь попробовать на стриптизера.       Да куда он, черт возьми, попал? — Н-нет, я думаю, я не подхожу на такую работу, до свидания.       Чонгук вылетает из здания и бежит до первого поворота, где уже переводит дыхание. Какой же он наивный… Наивный дурак! Надо было посмотреть сайт, а не звонить на радостях, не бывает все так легко. Почему он пошёл один. У Хосока наверняка хватило бы смелости послать этого старого извращенца куда подальше.       Нет, стоп. Он опять на кого-то полагается, снова кто-то должен нести за него ответственность. Нет, так нельзя, неправильно! Чон и так висит обузой на шее друга, не способный даже работу нормальную найти. Он такой жалкий, недостойный…       Дома Сок подлетает с расспросами, а Гуку и рот открывать стыдно, потому что предупреждали.       Решение приходит также спонтанно, как и проблема. Спустя месяц Чонгук краем уха слышит жалобы одногруппника, мол, персонала мало, бариста не хватает. Но он, конечно, не настолько смелый, чтобы запросто подходить к людям и заводить непринужденные беседы, поэтому слезно просит Хосока пойти с ним, сложив все обязанности оратора на него. — Хей, Чонсок-и, как жизнь? Слышал, у вас в кафешке завал. — И не говори, никто работать не хочет… — Как никто? Вон, Чонгук хочет! — Сок притягивает того за шкирку, демонстрируя, как лот на аукционе. — Отлично. С его внешностью от девушек отбоя не будет.       Чон улыбается натянуто и сразу же после занятий идёт с Хосоком по указанному адресу, ужасно нервничая. Вдруг это кафе тоже какое-то странное? — Сделай лицо попроще, а то с такой миной в сферу обслуживания не берут.       Его тошнит от слова «обслуживать».

***

      Мужчина просыпается около четырех вечера, объятый запахом едкого спирта. А ещё чем-то несёт непонятно откуда. Тэхен приходил несколько месяцев назад и говорил, что ему нужно к психологу. Что за бред.       Чимину кричать хочется от того, что очередное утро не дарит звонкого голоса с кухни, тихо открывающейся двери и заботливо оставленных таблеток от похмелья. Что все это не бесконечно длинный блеклый сон. Но реальность все ещё не имеет свойства меняться сама собой.       Он смотрит на своё лицо в отражении и не понимает, что не так. Чем больше он думает, тем сильнее раздражается: чего не хватало? Одну только карьеру строил потом и кровью для того, чтобы хватало денег на двоих, чтобы этот ребёнок ни в чем не нуждался, а по итогу ушёл. Ушёл! От Пак Чимина! К которому в постель залезть пытается каждая шавка, у которой наглости хватает.       На восемь вечера запланирована конференция, где его обязательно спросят о романе, а Тэхен, чтоб его черт побрал, отказался заходить в этот свинарник, воняющий, как «придорожный бар». Даже собственный редактор накануне выпуска кинул, кто ещё, блять, на очереди?!       Пак направляется в салон, где его синяки под глазами и взлохмаченные волосы приводят в порядок. На мероприятии появляется, не изменяя традициям — тихо, но с шиком. Разглядывает гостей в неоправданно дорогих брендах, косится в сторону стола с закусками. В помещении просторно и очень мало мебели, играет живой оркестр, свет распылен и направлен под наклоном, так что все погружено в приятный полумрак. Гости стоят кучками у стендов с выпусками свежих книг, авторы которых находятся здесь же, купаясь в комплиментах критиков и коллег. Книги Чимина тоже здесь, он раздаёт благодарности и ничего не значащие приятности каждый раз, когда к нему подходят. Очень скучно.       Единственный коллега по работе появляется рядом сам, не заставляя себя искать (хотя как можно «искать» человека, одетого в невероятно пестрый кричащий костюм). Он оглядывает Пака с ног до головы, заглядывает в глаза и резюмирует: — Алкаш. — Сам такой.       На сцену поднимается организатор вечера под аплодисменты зала. Она поправляет прическу и, подглядывая в бумажки, приступает к той части, где гости с трибуны отвечают на вопросы приглашённых журналистов. Чимин поглядывает иногда в сторону сцены, но мыслями совсем не здесь. — Когда ты соизволишь придти и утвердить рукопись? — обращается он к другу, который словно намеренно не отрывал глаз от молодой писательницы на подиуме. — Когда ты соизволишь прибраться в квартире и опуститься с небес на землю. — Перестань, я с тобой всегда так разговариваю. — А я и не жалуюсь. — Если ты снова о нем, я уже все сказал. Хочет играть, как в детском саду — пожалуйста, меня это не касается. — Ага, и уборщицу ты не наймёшь, потому что «это тебя не касается» — Ой, за- — Чимин-хён.       Пак оборачивается на звук с глазами по пять рублей, успев разлить от неожиданности шампанское в бокале. Но чистый мальчишеский голос принадлежал чужим чертам, одетым в униформу персонала. — Вас вызвали на сцену пять минут назад, поднимитесь для небольшого интервью?       Мужчина запоздало кивает, все ещё не отойдя от потрясения. На подиуме его слегка слепит прямой свет, от чего сконцентрироваться удаётся ещё позднее. Вопросы как всегда, под стать шоу: «Что? Где? Когда?» Достаточно размыто отвечать и вовремя переключаться на другого человека, ничего сложного. — Скажите, писатель Пак, как обстоят дела в вашей семейной жизни? У вас есть кто-то?       Повисает тишина, косые взгляды сыплются на бедную девушку, смело протянувшую диктофон. Все знают, что Пак Чимину не задают таких вопросов. Он слышит шёпот, мол, кто ее сюда вообще пустил, есть ли она в списках, и тоже об этом думает. Но любому событию суждено произойти в какой-то момент жизни, готовился ты к нему или нет, приходится решать здесь и сейчас. — Не думаю, что книги в этом зале лежат для того, чтобы мы болтали о том, кто с кем спит. — Вы что-то скрывае- — Всем спасибо за внимание, уступаю место коллегам на этой прекрасной трибуне.       Огорченные вздохи журналистов и новое лицо в свете прожектора. Чимин степенно стоит у стола в полумраке и не может дождаться, чтобы поехать и нажраться, как откровенная скотина.       Ещё месяц спустя мужчина понимает, что ничего не меняется. Разве что выносливость его печени, а весь его алкогольный спектакль сыграл в ящик. Чонгук все ещё не появляется на занятиях, но руки держат и перебирают листы с его сочинением долгие часы. Оно, безусловно, идеальное, как и сам Гук, просто почему-то Пак только сейчас понимает, сколько всего не замечал. Взять вот почерк — и тот лучше, чем у Чимина.       Ким все ещё держит редакторский бойкот, выступая последние месяцы крайне непрофессионально, напоминая по случаю наведаться к доброй тете в большом мягком кресле. Пак непоколебим, хотя и до конца уверенным в себе гражданином его не назовёшь.       Теперь во время попойки он собирает, как пазл, кусочки порванных старых их с Чонгуком фотографий и плачет. Вот они первый раз пошли в парк аттракционов, малыш тогда сиял от счастья ярче всех разноцветных огней. Это был первый раз, когда он туда ходил за все десять лет. Здесь они залезли в фотобудку и старались сделать лица пострашнее. Чонгук тогда пошёл в среднюю школу и немного смущался, когда Чимин забрал его с церемонии и повел отмечать это дело мороженым. И было ещё много-много фотографий с другими знаменательными днями, проведёнными в родном Пусане...       Они прекратились со вторым гонораром Чимина, полученным за рукопись. Он окончил универ, продал квартиру и наспех, не спросив Гука, переехал в Сеул, где с космической скоростью менял съемные квартиры. Постоянно работал, в перерывах писал новую книгу, бегал по издательствам, а по выходным снимал напряжение, засыпая с безропотным ребёнком в одной кровати. Он долго не мог спать от осознания, что делает с Чонгуком, который вроде бы недавно был таким маленьким и смешным, теперь же высоким и хорошо сложенным благодаря танцам. Его раздирало на части от отвращения к самому себе, но остановить тянущуюся к телу руку становилось все сложнее.       Вскоре, после успеха его третьей полноценной книги, жизнь приобрела новые краски, новое окружение, новую ложь. Чимин быстро перестал верить кому-либо в индустрии успешных людей, давал свои черновики только другу с университета и доверял свою агрессию только человеку в новой роскошной квартире.       Воспоминания прокручиваются в пьяной голове, переживаются вновь. Пак не понимает, как мог писать романы про счастливую любовь, пока сам ее только разрушал. К тридцати годам он это осознал. — Тэ-эхьо-он, — стонет в трубку Чимин, затирая в руке одну из фотографий, — Я така-ая скотина... — Что, подружка, опять нахуярилась?— сонно и возмущённо басит Ким в трубку, обреченный на разговор по душам в три гребаных ночи. — Не шути, я тут жизнь осмывслваю, а он ш-утит. — Ну, и что ты там переосмыслил, в таком случае? — Что я скоти-ина. — А новенькое что-нибудь? — … я очень его люблю. Я всегда любил, и не могу поверить, что сделал все это... он такой беззащитный, такой хороший, я просто не достоин такого чуда в жизни, вот и просрал все, что можно… — Послушай, Чимин, — смягчился Тэхен, — на тебя последние недели больно смотреть. Да, ты просто ахуеть, как обосрался, но нужно для начала вылезти из запоя, а потом уже надеяться что-то исправить. Ты знаешь, я твой друг и желаю тебе только добра, поэтому, прошу, давай я запишу тебя- — Давай. — Серьезно? Не будешь потом трезвый упираться, мол, ничего не было? — Я не настолько пь-ан сщас... — Как скажешь. Утром отправлю тебе место и время, — Ким делает паузу и глубоко вдыхает, — И помни, если ты не хочешь делать это для себя, сделай это ради Чонгука.

***

      «Добрый день», «Капучино и тыквенный чизкейк готовы для вас», «Приходите ещё» — Гук не сказал бы, что ему совсем не нравится. Он работает в кофейне уже добрые полгода, отточил навыки бариста до совершенства, имеет хорошие отношения с начальством и коллективом. После прохождения стажировки жизнь закрутилась, поток дел унёс сознание парня, не дав опомниться и подумать лишней мысли. Он все ещё живет с Хосоком, но теперь помогает с квартплатой и покупает сам себе еду, по выходным они едят стряпню Чонгука и смотрят фильмы Марвел, о которых Чон до этого не знал. Сок показал ему современные танцы, городские фестивали, на которые парень никогда не ходил, потащил по всем молодежным лофт-проектам, магазинам, кафешкам. У Чонгука тогда искры из глаз пошли и голова закружилась. Создалось впечатление, что до этого он и не дышал вовсе. За столько лет жизни в Сеуле ни разу не вышел дальше маршрута школа-дом-магазин, запертый обязательствами. Так много он упустил, столько мест ещё не увидел, и столько же теперь хочет посетить. Чон хочет впитывать все прелести молодежной жизни, как губка, как до этого впитывал знания со школьной доски.       И он почти не думает о Чимине. Честно сказать, Чонгук до сих пор боится произносить его имя или вспоминать недавние события, теперь ставшие подобием тумана, в который иногда забредаешь, но можешь выйти на свет. Иногда они действуют, как ведро холодной воды с утра, как самый страшный кошмар, как паническая атака.       Когда кто-то находится к Гуку слишком близко, он отодвигается. Когда кто-то пялится на его тело, его тошнит. Потому что мысли приводят его к временам сладостно-мучительного повиновения, непонятных отношений, несбывшихся надежд под жирным красным крестом.       Чону только восемнадцать, они с Хосоком откладывают на квартиру побольше, чтобы переехать вместе, потому что так стало удобно.       Одному теперь не скучно дома, а другому нужно за что-то держаться. Гук соврёт, если скажет, что не привязан, как балласт к жизнерадостному другу, что не мыслит теперь жизни, если в квартире он будет совсем один. Променял одну кобылу на другую. Суть не изменилась, Чонгук совсем не вырос.       Но вырасти он ещё успеет, а пока резво участвует в крысиных бегах за место под солнцем на больших просторах столицы.

***

— По-опко-о-орн, — поёт Хосок прежде, чем упасть рядом на диван, перед которым стоял табурет с ноутбуком. — Какой мы по счету смотрим? — Гук устало потирает глаза пальцами. — Ты что, это только второй «Тор», а ты уже сливаешься. Как прикажешь посвящать тебя в фендом с таким настроем? — Но мне правда не нравится его предыстория. Ладно, первого «Тора» ещё я мог осмыслить, но можно не продолжать эту галиматью? — Не нравится Тор, посмотри хотя бы на Локи, — он продолжил что-то кудахтать про важность для понимания вселенной и последних фильмов мстителей, но Чонгук не слушал. Вместо этого он пялился в стенку и вновь уходил в бесконечное пространство своих размышлений. — Эм… Хосок? — Ну что ещё? — Я подумал, сколько я у тебя уже живу, хоть ты и говоришь, что все нормально, я же тебя стесняю в какой-то степени? — О боже, мы уже обсу- — Спасибо, что терпишь меня… Я хочу сказать, у меня столько тараканов в голове, а ты все равно возишься со мной, хотя у тебя друзья и получше есть… — Чонгук, ты думаешь я провожу с тобой столько времени только из жалости? — А разве нет? — Господи, ребёнок, — Сок громко вздохнул, а потом навалился на друга сбоку, — Если я и зависаю с тобой, то мне это нравится. Смотри, ты умный, талантливый, веселый, спортивный, да много чего ещё! Кто не захочет такого друга? Я вот хочу! — Правда? — Абсолютная. Знаешь, многие из моих знакомых просто прожигают свои годы, не стремясь увидеть что-то вокруг себя, мне с ними откровенно скучно. Сам посуди: бухло, гулянки, девчонки… Ты не такой, понимаешь? Ты хочешь узнавать, идти к чему-то, у тебя все время есть цель и это офигенно. Я рад, что мы с тобой на одной волне. — Ты так говоришь, что я сейчас расплачусь, — Чонгук вытирает руками покрасневшие глаза, — … спасибо тебе. — Ну-у, плакса, за такое не благодарят. — Я просто не заслужил такого друга, как т-ты. — Глупости! — Хосок крепко обнимает парня, — Каждый заслуживает поддержки и любви. Ты, может думаешь, что это не так, если столько дерьма случилось уже в твоей жизни, но это правда. Ты молодец и я горжусь тобой. — Угу… — Чонгук берет себя в руки и старается дышать, — Извини за это, ну, давай дальше смотреть.

***

      Как быстро летит время, думает Чимин. Как быстро меняются привычки и рушатся приоритеты. Он не может сказать, что все хорошо и Тэхену не стоит беспокоиться о его состоянии, и он не говорит.       Пак планово посещает психолога раз в две недели, выпустил свою новую книгу под названием “Not Allowed” и, конечно, уволился из университета. Потому что нет смысла в подработке, когда новое творение взрывает рейтинги продаж которую неделю. Потому что нет смысла больше вспоминать скромно сидящего сзади мальчика и преданно смотрящего в его глаза. Потому что все прошло.       По наставлению психолога (очень милая женщина в возрасте, напоминающая Чимину его мать) он переезжает на другую квартиру, поменьше, но зато ничего лишнего. Нанимает домработницу и платит ей сполна, с главным условием, чтобы она не пересекалась с ним во время работы.       За эти полгода терапии он действительно изменился. На первом сеансе Пак появился с шиком и похмельем, полный недоверия к каждому вопросу, даже если он был про возраст. Но потом, по ходу течения беседы, Чимин, сам того не замечая, вывалил ей все, что теснило его голову последние месяцы, а она все слушала и что-то записывала. Мужчина чувствовал себя выжатым лимоном под конец монолога.       На третий сеанс он отказался от алкоголя, а на пятый стал принимать препараты для нервов. Однажды он позвонил бедной женщине в двенадцать ночи и пообещал двойную плату за то, чтобы она его выслушала. Он плакал и в перерывах говорил, как скучает по Чонгуку, как ищет его везде, где бывает, как специально гуляет по центру, чтобы столкнуться с ним и сказать, как ему жаль. Уже заикаясь он уточнил, что не пьяный. Просто осознание так резко свалилось на голову, что истерика вылилась сама собой. Пак представляет теперь, как страшно было Гуку от его присутствия рядом, от его взгляда, что он просто все эти годы его насиловал, и это страшно. Потому что сам Чимин всегда боялся испытать подобное.       Полгода терапии дают свои плоды и теперь Чимин не ищет. Лучшее, что он может сделать — отпустить. И каждый день полон напоминаниями об этом: «Не ищи», «Ты его не заслужил», «Он боится тебя», «Это не твоё дело». Пак живет дальше, ставит себе задачи, работает, посещает мероприятия, а вечером засыпает, смотря на фотографию в рамочке, всю в складках и потертую, но такую любимую.       Сегодня важный день — подписание контракта с крупным издательством на выпуск всех книг Чимина. Недавно к этой же компании присоединился Тэхен и уже доработался до главного редактора. Конечно, чего ещё ожидать от того, кто много лет работал с сенсацией, не слезающей с чартов. По сути, встреча для Чимина — лишь формальность. Независимый писатель передаёт право на печать определенному издательству, после этого дня каждая газета взорвется заголовком.       А пока что Пак успешно встаёт на полчаса позже ожидаемого и бежит в ванную, ведь до места встречи даже на машине добираться не близко, а портить свой имидж опозданиями хотелось меньше всего. Чимин не красится, не наряжается во что-то солидное, теперь эта привычка осталась только на случай светских конференций. На нем солнцезащитные очки и маска, да и выглядит он стандартно помято, шанс узнать на улице — малый процент. Да он и не айдол, чтобы кучка сопливых школьниц снимала его исподтишка на телефон.       На середине пути Чимин отмечает важную деталь: он забыл позавтракать. Ничего не случится, если он просто заедет за кофе, время ещё есть, просто сошлёт на пробки. Со слов Тэхена, начальство там терпеливое, привыкшее ждать писателей и по два года, так что опоздание на пару минут должны вообще не заметить.       В кофейне приятный темный интерьер, мало посетителей в одиннадцать утра, поэтому Пак снимает очки и опускает маску, подходя к кассе и рассматривая меню. Спросонья аж глаза разбегаются, какой большой выбор, но все же останавливается на классическом эспрессо и поворачивается к кассе, чтобы сделать заказ.       Мужчина не верит своим глазам. Он все ещё спит? Заработался, и теперь у него визуальные галлюцинации? Чимин по щелчку пальцев забывает про кофе, про встречу, про то, кто он есть сам и как оказался в ситуации, которую доводилось видеть только в самых счастливых снах. — Чонгук…       Младший отрывает взгляд от кассы и на секунду зависает. Разве бывают такие совпадения? Разве так вообще происходит? Чон был уверен, что разозлится, что оттолкнёт, что ему будет плевать. Он не раз прокручивал такой сценарий в своей голове, предполагая, как будет себя вести: независимо, отстранённо, холодно. Как всегда себя вёл с ним Чимин. Он представлял, как отплачивает старшему той же монетой, как заставляет его мучатся от собственного молчания, как выливает весь страх, преследовавший его на уличных постерах.       Но почему теперь он чувствует, что готов заплакать от облегчения? — Что будете б-брать? — вместо ответа — бегающие глаза и приоткрытый рот. — Чонгук-и, — Чимин тянется всем телом к нему, будто насекомое на свет, желающее узнать, что это за маленькое солнце. — Вы будете ч-что-то заказывать? — его трясёт и Чон решает поменяться с коллегой, обуславливая свой побег походом в уборную.       Пак следует за ним, не понимая, с какой именно целью, но четко уверенный, что сейчас либо он ухватится за этот шанс, либо потеряет навсегда. — Что тебе нужно?       Они стоят возле дверей в служебный туалет, от зала их отделяет перегородка. Пак мечется, не знает, как бы не спугнуть младшего. Сам, кажется, вот-вот сойдёт с ума. — Чонгук-и, зайчик, давай пойдём домой, — старший подаётся вперёд и лбом в плечо упирается, — к нам домой, пожалуйста, там без тебя совсем плохо. — Не думаешь, что мне пора уже жить отдельно? Или уборщицу нанимать нынче дорого? — сломавшимся голосом язвит Чон, а сквозь обиду втихаря расплывается от неожиданной нежности. — Чонгук-и, солнце, — Пак приподнимается на носочках и заключает его в невесомые объятия, аккуратно перебирая волосы на затылке и озвучивая все, к чему пришёл, и что давно хотел, — Я люблю тебя больше жизни, слышишь? Так сильно люблю, что все разрушил. Мы ведь самые родные друг другу люди, разве можем разбежаться вот так? Я не прошу тебя прощать меня, я не заслужил, просто дай мне возможность знать, где ты и что с тобой, пожалуйста, Чонгук…       Гук вместо ответа тихонько плачет, зарывшись носом в подставленное плечо, плачет столько, сколько за восемнадцать лет не плакал, сколько сдерживал и копил в себе. Осторожно, но крепко сцепляет руки на талии Чимина, обнимая в ответ. Чувство, будто его кидают изо льда в костёр, сжигают, а после воскрешают из пепла, ещё немного и ноги совсем перестанут держать дрожащее тело. Чон все ещё слабо верит в такое долгожданное «люблю», в осуществление самой смелой фантазии и старший эти мысли словно читает — шепчет сотни и тысячи извинений, называет самым дорогим сокровищем, самым любимым, самым замечательным.       Они стоят так бесконечные минуты, растворяясь друг друге, осознавая все, что было, и что теперь будет дальше.

***

      Пак переносит встречу на другой день и сидит в кафе до самого закрытия. Чонгук сказал, что они поговорят, но только по окончании его смены. Он не спешит докладывать Тэхену, как и Чонгук — Хосоку, потому что пока слишком неясно, кем они выйдут из этих дверей.       Посетители расходятся, двери закрываются, на все заведение остаются только они одни с бешено колотящимися сердцами. — Я так рад, что с тобой все хорошо… — решает начать Чимин. — Неужели? — Да. Все, что я говорил — чистая правда. Если хочешь, я повторю это погромче. — Не стоит, я… я все слышал. — Так, и что ты хотел обсудить?       Чону до ужаса непривычно вновь видеть тёплые внимательные глаза, без осуждения и отвращения смотрящих на него. От такого невольно обмякнешь и пойдёшь куда только скажут. Но это совершенно не то, что нужно в настоящий момент сделать. — Хён, я должен убедиться, что ты не будешь меня преследовать или ещё что-то. — Да я бы… — Пак осекается, потому что глупо врать, что никогда и ни за что. Встреть он его на пару месяцев раньше, точно стал бы, — Да, хорошо. Я не буду. — Серьезно? — Серьезно. Если ты попросишь меня уйти сейчас — я уйду. Если попросишь никогда больше не появляться в твоей жизни — я согласен. Если тебе вдруг нужна будет моя помощь, я брошу все дела и поеду к тебе. Все, что угодно, лишь бы ты был счастлив…       Гук не знает, чему верить. Определённо потребуется не одна неделя, чтобы обдумать эту ситуацию, взвесить все возможные варианты, потребуется ещё больше, чтобы поверить снова.       Но если Чимин готов измениться, Чонгук готов его выслушать.