Сошествие

Охранник бегло прочитал записи в документах и поднял глаза. Перед ним стоял мужчина лет тридцати, среднего роста, предположительно иудей. Согласно анкете, родственников в Преисподней не имел, умер пару десятков лет назад от неизвестной болезни. – Всего один вопрос… – он снова заглянул в документы, – Елеазар. С какой целью ты сюда нанялся? – Денег заработать, – мужчина пожал плечами, словно это было очевидно. – Ну и просто интересно, как там типа… все устроено, – добавил он, немного подумав. Охранник вздохнул и лениво поставил печать. – Знаю я вас таких, любопытных. Сначала вам интересно, а через пару дней сбегаете в ужасе и больше здесь не появляетесь. Мужчина вежливо улыбнулся в ответ и, словно оправдываясь, снова пожал плечами, после чего молча забрал бумаги и ушел. Двести девяносто второй год от Рождества Христова подходил к концу. На Земле не прекращались гонения на христиан, однако всем в Римской империи давно было очевидно, что уже ничто не могло остановить распространение учения Иисуса, день за днем приобретавшего все новых последователей. Вмешиваться в земные дела он не мог, дела в Раю давно были приведены в порядок, но было кое-что еще, что не давало Иисусу покоя вот уже долгое время и занимало его мысли практически каждый день. Кое-что, на что он не мог решиться годами, но без чего его Небесная жизнь не удовлетворяла его в полной мере. Он каждый день гулял по берегу моря, которое никогда не знало штормов, и эта безмятежная и слишком идеальная картина больше не приносила ему необходимого душевного равновесия. Каждая новая волна, тихо набегающая на песчаный берег, напоминала Иисусу о его бесполезности в его нынешней жизни и о том, что где-то далеко есть человек, который нуждается в его помощи. Вот уже несколько месяцев Иисус тайком налаживал связи, которые в его окружении назвали бы сомнительными; собирал поддельные документы и готовился сделать то, что грозило бы ему серьезными проблемами в случае, если бы об этом узнал отец. Может ли ложь быть оправдана, если она совершается во благо? Для себя Иисус ответил на этот вопрос утвердительно. В жесткой бюрократической иерархии работников Ада есть особая должность – независимые инспекторы. Это люди, которые не присутствуют в Преисподней постоянно, но попадают туда по пропускам, чтобы проследить за работой смотрителей или демонов, которые, в свою очередь, следят за порядком в жизни грешников. Хотя слово «порядок», пожалуй, было бы слишком громким: в их обязанности входило принимать новоприбывших, следить за тем, чтобы все выполняли работу на каторгах, и наказывать провинившихся. Наказания не отличались ни оригинальностью, ни эффективностью: побои, лишения обеда и… побои. Только если где-то вспыхивали восстания, виновников помещали в подземные темницы, в которых те были лишены всего, включая любые контакты с кем-либо. Особо опасные бунтари проводили в таких темницах годы, а то и десятилетия полной изоляции, и вернуться оттуда в здравом рассудке удавалось немногим. В остальном жители Ада были полностью предоставлены сами себе, и практически во всех сферах жизни там царил нерегулируемый хаос, борьба с которым никем не предусматривалась. Иисус не был до конца уверен, действительно ли отец не знает о том, что он достал пропуск инспектора и собирается незаконно проникнуть в Ад под чужим именем, или только делает вид; но в конце концов решил, что если ничто не воспрепятствует ему, то это божий знак, что он все делает правильно. Проходя на контрольно-пропускной пункт после Чистилища, первым, на что он обратил внимание, был резкий неприятный запах: пахло одновременно гнилью, помоями и беспросветным отчаянием, которым это место было буквально пропитано. Найти Иуду Искариота было не так трудно, как он думал: один из ответственных за распределение сказал, что им здесь интересуются довольно часто. – Представляешь, один парень на прошлой неделе подарил мне нож за то, что я назову его адрес. Сказал, что для того, чтобы набить рожу этому ублюдку, ему не нужно оружие, – смеясь, поделился он с Иисусом, проверяя документы. – Обычно я не разглашаю такую информацию за бесплатно, но ты, я погляжу, какая-то крупная шишка. Черт с тобой, пойдем, покажу, как туда проще добраться. Что мы обычно понимаем под словом «прощение»? Помилование? Конец обиды? Всегда ли простить человека – значит забыть о его поступке? Немалую часть своего учения Иисус посвятил важности прощения, и, следуя собственным проповедям, простил Иуду еще при жизни. Но одно дело – простить, и совсем другое – понять и внутренне примириться с чужим поступком. На это у Иисуса ушло почти триста лет. В этом долгом процессе рефлексии сыграли свою роль и ночные кошмары, в которых раз за разом несколько человек прижимали его кресту и, игнорируя крики боли, вбивали в ладонь первый гвоздь; и молчаливый отказ Иуды в ответ на протянутую руку, когда Иисус спустился в Ад и попытался дать ему второй, последний шанс принять его прощение. Но тяжелее всего Иисусу дались бесконечные поиски ответа на вопрос – почему? Среди всех пережитых ужасов он с наибольшим содроганием вспоминал момент, когда ему открылось имя предателя. За ним давно велась охота, и рано или поздно один из сотен желающих сдать его Римскому правительству непременно добился бы своей цели. Но среди всех людей на этот шаг решился именно тот, чье предательство было для Иисуса больнее любых ран. Тот, кого он любил, принял на себя бремя, которое мог легко оставить другому. И лишь сейчас Иисус нашел в себе силы окончательно принять решение Иуды. Хижина, в которой жил Искариот, внешне ничем не отличалась от всех остальных; разве что на стене виднелись множественные следы от нацарапанных кем-то ругательств. Самого Иуду он нашел на работе: их бригада занималась какими-то совершенно бессмысленными на вид раскопками. Среди полусотни измученных, уставших лиц он почти сразу отыскал то самое лицо, которое так хотел и вместе с тем боялся увидеть столько времени. Это точно был он – совершенно никак не изменившийся за все эти годы. И только одна деталь во внешности бывшего лучшего друга не принадлежала Иуде, которого он знал раньше. Это были пустые и абсолютно безжизненные глаза. Апатия и депрессия были довольно частым явлением в Аду. Тысячи людей ежедневно получали приговор, обрекающий их на вечные страдания. И хотя Ад ломал каждого, большинство со временем мирились со своей участью, подстраиваясь под действующие здесь законы жизни, некоторые даже умудрялись достигать каких-то высот в местной иерархии; но были и те, кто навсегда «выключались», так и не справившись с осознанием своего положения. Их отличало полное безразличие во взгляде и действиях, они ни с кем не контактировали, делали только необходимую работу днем и спали ночью. Они не наживали имущество, а потому не представляли интереса для криминала, зато за неспособностью постоять за себя могли стать легкой жертвой разгневанной охраны или обычного громилы, у которого выдался неудачный день. Несмотря на то, что на улице не было ни намека на ветер, Иисус внезапно вздрогнул и поежился словно от холода. Все это время он был настолько озабочен построением, а затем выполнением плана, как сюда попасть, что не успел подумать о том, что он скажет Иуде, когда найдет его. Десятки раз он представлял себе их встречу: в одних сценариях Искариот, выслушав его, бросался к нему с объятиями; в других в своей фирменной манере посылал куда подальше. Но только сейчас Иисус осознал, что понятия не имеет, как начать разговор с человеком с таким мертвым и апатичным взглядом, каким Иуда смотрел на свою лопату, выполняя ежедневную норму работы. Ему вдруг резко захотелось убежать, покинуть это отвратительное место и навсегда забыть увиденное. Но если проповедническая жизнь на Земле чему и научила Иисуса, то это самообладанию, поэтому, взяв себя в руки, он сделал глубокий вдох, а затем развернулся и вышел с места каторги, решив встретиться с Иудой только после того, как тщательно все обдумает. Следующие несколько дней он наблюдал. Он все еще надеялся, что ошибся в своем мрачном заключении, и Иуда вовсе не так плох, как казалось на первый взгляд. Но чем больше Иисус узнавал о его жизни, тем больше развеивались сомнения в том, что Иуда нуждается в серьезной помощи. Человека, которого он когда-то знал, поглотило беспощадное мироустройство Преисподней: осознание безвыходности своего положения без остатка уничтожило в нем стремление бороться – одно из тех качеств, за которые Иисус полюбил Иуду, когда принимал его в свои ученики. Как-то раз Иисус увидел, как во время работы один из смотрителей начал кричать на Иуду, по-видимому, что-то требуя, на что тот ответил полным безразличием, как будто вовсе не понимая, что обращаются к нему. Тогда смотритель разозлился и толкнул его – Иуда упал, и тот стал избивать его ногами. Искариот машинально прикрывался от ударов, но не предпринимал ни одной попытки ответить или постоять за себя. Иисус отчаянно боролся с желанием вмешаться: документы, которые были у него при себе, позволяли ему сделать это, но такое поведение было не характерно для начальства здесь, к нему возникли бы вопросы, и тогда его авантюру могли раскрыть. Он изо всех сил сжал кулаки, пытаясь сохранить спокойствие, чтобы оставаться на месте; он снова захотел отвернуться, сбежать, только чтобы не видеть происходящее, но не мог – нужно было оценить состояние Иуды после драки и убедиться, что тот в порядке, хотя Иисус догадывался, что такое происходит далеко не впервые. Именно тогда он решил действовать, молясь, чтобы не было слишком поздно, и глубоко под маской полной отрешенности все еще скрывался человек, постоянно отпускающий саркастичные шутки и вступающий в жаркие споры обо всем, с чем был не согласен – его когда-то любимый человек. Серьезным препятствием было также то, что Иисус не мог появляться в Аду каждый день: его визиты должны были проходить незаметно для домашних. Он говорил им, что иногда спускается на Землю, и, хотя отец этого не одобрял, под клятвенное обещание Иисуса ничем себя не выдавать, он дал свое разрешение. Его поддельный пропуск в Ад действовал еще полгода, но и там нельзя было светиться слишком часто: его должность подразумевала свободное посещение, а такой интерес к работе вызвал бы, в свою очередь, интерес к его личности, что тоже грозило разоблачением. В следующий раз Иисус пришел с огромной корзиной, наполненной фруктами. Контрабанда из Рая не была здесь чем-то необычным: несмотря на то, что она была запрещена, в обоих мирах на нее смотрели сквозь пальцы. Иисус помнил, что Иуда всегда любил сливы – он не раз ругал его за то, что Искариот воровал их из чужих садов, но тот начинал забавно кривляться в ответ, надкусывая их и пачкаясь соком – в итоге Иисус сдавался и заливался смехом вместе с ним. Улыбаясь про себя нахлынувшим воспоминаниям, Иисус аккуратно разложил их вместе с яблоками, персиками, абрикосами и виноградом, а сверху накрыл корзину тканью, чтобы она не привлекала лишнее внимание. Пока Иуды не было дома, он оставил ее возле стены его хижины, надеясь, что это хоть немного поможет вернуть друга к жизни. Однако, вернувшись на другой день, Иисус обнаружил корзину нетронутой. Сверху лежал свернутый кусок пергаментной бумаги, судя по всему, оторванный от одного из городских настенных объявлений. Внутри кривым почерком была нацарапана записка. «Кто ты и что тебе нужно?». Иисус вздохнул и огляделся по сторонам. Вокруг не было ни души: в это время дня все жители Ада отрабатывали свою норму на каторге или же прятались от охраны где-нибудь за городом. Район, в котором жил Иуда, считался устаревшим даже по меркам Преисподней. Кое-где уже стояли многоэтажные римские инсулы, здесь же на каждом шагу все еще теснились одноместные хижины. Дверей они не имели, вместо них личное пространство жильцов скрывали лишь грязные занавески. Иисус вошел внутрь в надежде, что Иуда хранил чернила у себя – в противном случае он не знал, где их достать, а записка требовала срочного ответа. Воздух в маленьком помещении был еще более затхлым, чем снаружи; за день все тепло скапливалось внутри глиняных стен, и арка входа никак не помогала в проветривании. В углу стояла одинокая кровать, напротив – пара пустых горшков и стол, где Иисус и нашел чернила с ручкой. У него ушла пара минут на то, чтобы сформулировать ответ. Внезапно вокруг стало настолько тихо, что Иисус слышал только скрип наконечника пера по бумаге и учащенное биение собственного сердца. «Просто возьми это. Я твой друг» – вывел он, после чего аккуратно положил ручку, вернул записку на прежнее место и бросился бежать прочь. Сердцебиение отдавалось в висках, легкие горели, но он не останавливался, пока не увидел пропускной пункт в Чистилище. Если это место настолько угнетающе действовало на него всего за несколько часов нахождения в нем, как люди могут проводить здесь целую вечность? Ни один грешник не заслуживал такой участи. Иуда точно не заслуживал. Наконец придя домой, Иисус, ни с кем не разговаривая, ушел в свои покои, где в бессилии упал на кровать и впервые за долгое время, не сдерживая себя, разрыдался. На третий день корзина все так же стояла на месте. Фрукты уже начали подгнивать, а на обрывке бумаги появилась еще одна запись, сделанная все теми же чернилами, но крупнее и размашистее предыдущих, словно ее автор хотел подчеркнуть, что на этом переписка завершена. «У меня нет друзей». Иисус понимал, что злиться на Иуду бесполезно, и тот просто соблюдал местные правила осторожности. Но он злился на себя, злился на тот факт, что ему пришлось на свой риск прийти сюда уже третий день подряд, и злился на всю Преисподнюю с ее дурацкими законами, хотя прекрасно понимал, что к их созданию во многом приложил руку его отец. Он скомкал записку и со всей силы бросил ее как можно дальше. Лишь увидев, как она перелетела через несколько крыш и приземлилась где-то вне поля его зрения, он немного успокоился. Предпринять еще одну попытку ему удалось только через несколько недель, и теперь он был настроен решительно. Все это время Иисус обдумывал новый план действий, выбирал место, время и, главное, слова для предстоящего разговора. На этот раз он принес Иуде теплый плед – как-то раз оставшись в Аду на ночь и продрогнув до костей, он обнаружил, что ночи здесь вовсе не такие жаркие, как дневное время суток. Раскрывать себя до нужного момента все еще не входило в его замыслы, поэтому оставленная записка снова была без подписи. «Нам правда нужно многое обсудить. Приходи сегодня в восемь в паб на соседней улице». Иисус искренне надеялся, что анонимное приглашение или хотя бы красивая бумага, которую здесь было не так-то просто достать, вызовут у Иуды любопытство, и их первый за сотни лет разговор все же состоится сегодня. Но узнать это Иисусу предстояло только через несколько часов, которые он собирался прождать в этом отвратительном месте, и которые – он уже чувствовал – будут длиться как еще пара сотен лет. Под вечер все питейные заведения Ада наполнялись посетителями. Уставшие от работы, но еще имеющие силы на общение и веселье, жители Преисподней стекались выпить пива, вина или же чего покрепче. До поздней ночи в пабах не стихали разговоры, песни, смех и ругань. Здесь проворачивались все криминальные дела, нередко происходили серьезные разборки и драки. Казалось, будто тошнотворная и искусственная дневная жизнь наконец уступала место жизни настоящей, полной страстей и порочных наслаждений. Когда Иисус направился к месту встречи, было еще рано: большинство людей в это время только возвращались с работы. Несмотря на это, Иисусу два раза успели предложить опиум и три раза – секс-услуги. Все, что на Земле считалось развращающим и присущим низшему обществу, здесь вовсю участвовало в торговом обороте и никем не порицалось. Добравшись до едва открывшегося паба, Иисус занял самое неприметное место в углу, откуда он мог видеть весь зал, и стал ждать, надеясь, что Искариот заявится не тогда, когда каждый квадратный метр будет полностью забит людьми. Впрочем, Иисус все еще не был до конца уверен, что он вообще придет. Вопреки его опасениям, знакомая фигура появилась у входа почти точно в назначенное время. Войдя внутрь, Иуда настороженно огляделся по сторонам, но кивнул хозяину – Иисус понял, что он уже бывал здесь раньше, хотя частым гостем явно не был. Когда Иуда сел за свободный стол, он оказался спиной к нему, но Иисус мог догадаться, что тот пытается рассмотреть каждого, ломая голову, кто мог его позвать. Вдруг он почувствовал, как его конечности немеют, а от решительности, с которой он зашел сюда полчаса назад, не осталось и следа. Всего несколько метров разделяли его с Иудой – его когда-то лучшим учеником и самым близким другом. Больше всего на свете Иисус хотел бы сейчас перенестись как можно дальше отсюда – в то время, когда они шли к Иерусалиму, все еще беззаботные, даже несмотря на груз ответственности, лежавший на них. По вечерам, пока Симон с Андреем ловили рыбу на ужин, Иуда занимался кострами. Он мог подолгу возиться, пытаясь разжечь сухие ветки, и Иисус часто оставался с ним за компанию. Они разговаривали обо всем на свете, а когда у Иуды наконец получалось развести огонь, он победно улыбался, и на его лицо падал теплый свет, пока весь город вокруг погружался во тьму. И не было ни страха, ни съедающих воспоминаний, ни знания, которое, открывшись позже, в один миг сделало его самого близкого друга таким далеким. Иисус зажмурился, чтобы прогнать картины прошлого, и, желая опередить новую волну сомнений, резко встал из-за стола и подошел к Иуде. К тому моменту Иуда уже не рассматривал посетителей, а рассеянно смотрел куда-то перед собой и взволнованно ковырял ноготь. Когда Иисус приземлился напротив, он, вздрогнув, резко поднял голову и уставился на него. Было видно, что он действительно удивлен, если не шокирован; его глаза, все такие же пустые и холодные, округлились и теперь казались еще больше обычного. Несколько секунд они провели в полной тишине: все происходящее вокруг словно исчезло, оставив только их двоих, сидящих друг напротив друга и смотрящих друг другу в глаза. Иисус понял, что затянувшееся молчание пора прервать. – Одна из самых опасных ловушек, в которые хоть раз в жизни попадал каждый из нас, – начал он, осторожно подбирая слова, – состоит в том, что мы смотрим на вещи однобоко. Мы делим мир на черное и белое, плохое и хорошее, совершенно забывая о том, что мир един, и одно не может существовать без другого. Когда я впервые тебя встретил, мне понадобилось три дня, чтобы узнать, что ты хороший человек; потом три года, чтобы убедиться в этом; а после – почти триста лет, чтобы понять, где я ошибся. Они все говорят, что тебе вскружили голову деньги, но я знаю, что дело не в них. У меня была миссия, ради которой он, – Иисус бросил взгляд наверх, – послал меня туда. У всех нас была такая миссия. Но он дал нам свободу воли – по идее она давала мне право изменить сценарий, сделать все так, как хотелось бы мне… но я не мог, – Иисус ненадолго остановился, заметив, что стал говорить достаточно громко, и их разговор мог привлечь нежелательные уши. Он перевел дыхание и продолжил, понизив голос. – Твое предательство начиная с того дня, когда я о нем узнал, стало моим худшим кошмаром, потому что именно тебе я доверял больше всех остальных. Но у тебя был точно такой же сценарий, который ты, как и я, не стал менять, приняв свое предназначение. Иуда продолжал все так же смотреть на него, совершенно не изменившись в лице. Он сидел абсолютно неподвижно, казалось, что он даже не дышал; и только дрожащее пламя свечи, стоявшей на столе, отражалось в его глазах пляшущими бликами. – И пусть я не знаю всех деталей, – добавил Иисус, – не знаю, какую роль в твоем решении сыграли, например, наши с тобой разногласия в планах, – он на секунду замолчал, глядя на свет, – но я точно знаю, что ты хотел как лучше. Иуда молчал. Его руки все так же лежали на столе, как и в момент, когда Иисус подсел к нему. Чтобы вывести друга из ступора, Иисус осторожно дотронулся до одной из них пальцами. Это сработало: Иуда опустил глаза, и его взгляд упал на круглый побелевший шрам на тыльной стороне ладони Иисуса. Он был бы почти незаметен, если бы не падавший сбоку свет от пламени, который придавал ему темные очертания. Иуда резко одернул руку и задрожал, уставившись на руки Иисуса еще более ошарашенно, чем прежде. Его щеки покраснели, а глаза заблестели от слез. – Я все равно никогда себе этого не прощу, – произнес он так тихо, что Иисус разобрал слова только по движению его губ. После этого Иуда вскочил и выбежал из помещения. Не то от неожиданности, не то от страха привлечь лишнее внимание, Иисус остался сидеть на месте. Через несколько секунд он об этом пожалел и захотел броситься следом, но было уже поздно, и шансов догнать Искариота, наверняка знающего этот район лучше него, у Иисуса не было.