Сошествие

Иуда бежал, безуспешно пытаясь остановить вырывающиеся из груди рыдания. Слезы застывали у него на щеках, которые тут же намокали снова, глаза щипало, а нос больше не дышал. Пробежав несколько улиц, Иуда выбежал за черту города, и уличный шум остался позади, доносясь до него едва различимыми отголосками. Впереди не было ничего, кроме пустырей и пары сгоревших деревьев. Когда-нибудь и эту территорию застроят жилыми домами: пространство Ада бесконечно расширялось, принимая все новых мучеников; но пока это было одно из немногих мест, где Иуда мог остаться наедине со своими мыслями. Он подошел к одному из деревьев, уродливо растопыривших свои голые ветки, и со всей силы врезал кулаком по стволу. Удар тут же отозвался болью в содранных костяшках, но за ним сразу же последовал второй, третий, четвертый. Из-за темноты Иуда не видел пятна крови, остающиеся на местах ударов, но даже в том случае это бы все равно его не остановило. Двести девяносто два года Иуда провел в Аду, и проведет еще столько же, умноженные на сотни миллионов лет, пока все миры – живое и мертвое – все на свете не исчезнет вместе с его Создателем. Иуда часто жалел, что за смертью не следует забвение. Что нельзя умереть и просто перестать существовать, ничего не мысля и не ощущая, как будто ты никогда не рождался. Уже попав сюда, несколько раз он пытался покончить с собой; он знал, что есть люди, которые пытаются каждый день, надеясь, что однажды у них получится. Но отрубленная голова оставляла тебя в сознании, заставляя сращивать ее обратно с телом, а вырванное сердце продолжало биться в руке. Преисподняя была низшим из миров, и выбраться из нее было невозможно, а значит, все попытки самоубийства здесь были обречены на провал и грозили разве что временно подорванным здоровьем. Однако Иуда нашел способ примириться с тем, что отныне будет бесконечно проживать один и тот же пустой и тошнотворный день. Он полностью ушел в себя, перестав мысленно и эмоционально реагировать на все происходящее вокруг. Его больше ничего не волновало, больше не было боли и мыслей о прошлом и будущем, было только здесь и сейчас, на которое ему было совершенно наплевать. В конце концов он даже гордился – если это можно назвать способностью испытывать гордость – тем, что ему удалось отключиться; он действительно считал эмоции лишней обузой, только усложняющей существование. Эта установка помогала ему держаться все это время – но в его маленький мир спасительного эскапизма ворвался человек, которого Иуда больше всего на свете хотел бы забыть. Своим появлением Иисус разрушил все, к чему он так долго шел: его защитная оболочка, огораживающая его от внешнего мира, была уничтожена. И хладнокровный, безразличный ко всему Иуда кричал, срывая голос, и бил мертвые деревья в попытках унять растущий внутри болезненный сгусток воспоминаний и чувств. Лишь когда сил на ярость больше не осталось, Иуда обнаружил, что издает звуки, напоминающие хрип. Горло саднило, по пальцам были размазана кровь, и он, зажав рот рукой, в бессилии упал на колени, продолжая мелко трястись от теперь уже беззвучных рыданий. Все, чего он хотел – чтобы все исчезло. Заснуть и больше никогда не просыпаться. Иуда лег на холодную землю, закрыл глаза и попытался не дышать, заранее зная, что это не поможет. Усталость взяла свое, и он заснул, но события прошлого, слишком долго удерживаемые в плену, теперь не оставляли его даже во сне. Ему снился день, когда он последний раз, не считая сегодняшней встречи, видел Иисуса. На тот момент он только попал в Ад и мысленно все еще находился в последних событиях на Земле, поэтому не сразу заметил несвойственную этому месту воодушевленность и волнение. Новости распространялись быстро: не прошло и пары часов, как все местные знали, что на входе некий Иисус Христос, по слухам, божий сын, сломал ворота и вместе с союзниками освобождает праведников. Со всех углов Преисподней тысячи людей стекались к месту, через которое они однажды попали в заточение, и через которое сегодня надеялись его покинуть. Иуда еще никогда в жизни не видел столько народа. Охрана, первое время пытавшаяся навести порядок, позже получила распоряжение не мешать Христу, и сосредоточила все силы на то, чтобы сдерживать потоки людей у главных ворот. Со всех сторон доносились обрывки разговоров, где-то раздавались крики и плач. Каждый человек в многотысячной толпе пытался оценить свои шансы на спасение. В конце концов Иуда перестал в ней ориентироваться и просто позволил течению нести себя туда, где маленькая фигурка в белом, стоя на камне, протягивала руки к людям, которым затем охрана помогала выбираться из давки, открывая путь в высший мир. Иуда не помнил, сколько прошло времени, когда он обнаружил, что стоит в первых рядах. Ревущая толпа позади продолжала толкать его к воротам, от которых его теперь отделяло только плотное кольцо из охранников. Он поднял голову и увидел его: учителя и лучшего друга, человека, которого он любил и которого предал. Иуде показалось, что смерть его только преобразила: от него словно исходил свет, а на лице читалась абсолютная уверенность в своих действиях. Поначалу Иисус не замечал его, несмотря на то что стоял совсем рядом, но затем повернулся в его сторону и, пробегая взглядом по лицам, остановился на Иуде. Как и во время их сегодняшней встречи в пабе, несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза, а затем Иисус протянул ему руку. Искариота словно прошибло молнией, живот скрутило, и он почувствовал подступающую к горлу тошноту. Неужели Иисус в самом деле готов забрать его в Рай после всего, что он сделал? Предлагал ему место рядом с ним, в лучшем мире, где все будут общаться с ним на равных, делая вид, что ничего не произошло? И как он сможет каждый день смотреть мессии в глаза, если даже эти несколько секунд дались ему с таким трудом? Иисус ждал с протянутой рукой. Кто-то рядом с Иудой толкнул его локтем в бок, нетерпеливо прокричав: – Чего застыл, не видишь, он к тебе обращается? Тогда Иуда опустил голову, отвернулся и, медленно пробираясь сквозь толпу, побрел обратно – туда, где находился его новый дом. Что бы ни имел в виду Иисус, его протянутая рука не могла стереть из прошлого совершенное Искариотом. Был ли этот жест вежливой формальностью, или же учитель действительно решил смиловаться над ним, не имело значения – Иуде не было места в Раю, и он прекрасно это понимал. В тот день он принял свое наказание – вечное и не предусматривающее амнистии заточение в Аду.

***

Иисус вернулся только через несколько дней, твердо намереваясь все же довести разговор до конца. В этот раз он подкараулил Иуду на работе, когда тот отошел к выгребной яме. Путь к ней лежал через несколько пустых в это время суток улиц, на одной из которых Иисус нагнал его и прижал к стене. Вопреки или же, наоборот, благодаря образу жизни в Преисподней Иуда все еще казался физически сильнее него и при желании мог с легкостью высвободиться, но вместо этого лишь изнуренно вздохнул. – Иуда, послушай… – Ты можешь просто оставить меня в покое? Что тебе нужно? Снова зовешь с собой на Небеса? – это был первый раз после смерти, когда Иисус услышал его голос – тихий и такой же бесцветный, как его взгляд. Даже если Искариот и был раздражен, его интонация выдавала только усталость и скуку. – Нет, это больше невозможно, – Иисус на мгновение растерялся, но затем продолжил. – Но я хочу помочь. У меня есть все, а я не могу жить спокойно, зная, что ты здесь в таком состоянии, живешь в этой тесной урне и мерзнешь по ночам, в то время как у меня есть возможность хоть немного облегчить тебе жизнь. Ты можешь не принимать мое прощение, только, пожалуйста, дай мне шанс помочь тебе. – Вы только посмотрите на этого праведника, – Иуда попытался съязвить, но после стольких лет без общения эмоциональность в голосе давалась ему плохо, и его слова прозвучали жутко. – Шлет подарки, перекидывается записками, теперь предлагает пожизненную гуманитарную помощь. Если хочешь знать, как у меня дела, то у меня все в порядке, ни на что не жалуюсь. Мне от тебя ничего не нужно, – Иуда отодвинул Иисуса, чтобы освободить себе дорогу, и собирался уйти, но тот успел схватить его за запястье. Искариот остановился и вновь уставился на него вопросительно-усталым взглядом. – Это нужно мне. Пожалуйста, сделай это ради меня. Еще одна встреча, и после нее, если захочешь, больше никогда меня не увидишь, – Иисус сделал паузу, выжидая. Иуда продолжал смотреть на него. – Сегодня, в то же самое время в том же самом месте, – закончив, Иисус отпустил его и, развернувшись, быстро скрылся между глиняными стенами. Войдя в паб, Иуда первым делом бросил на стойку пару монет и попросил у хозяина вина. Затем он нашел Иисуса, сидящего все за тем же столиком, где они разговаривали в прошлый раз, и подсел к нему. Увидев его, Иисус открыл рот, чтобы что-то сказать, но Иуда поднял руку, жестом приказав ему молчать. В это время ему принесли вино в графине и поставили рядом побитый кубок. Иуда тут же наполнил его, а затем, не прерываясь, большими глотками выпил все содержимое. Вино в Аду было разведенным и настолько безвкусным, что даже самый последний раб в Риме счел бы ниже своего достоинства пить нечто подобное. Но это было единственное общедоступное вино в здешних заведениях; хороший алкоголь доставляли сюда лишь контрабандисты, и он всегда был в дефиците. Только после того, как Иуда поставил опустошенный кубок обратно на стол и выждал пару секунд, он посмотрел на Иисуса, выражая готовность начать разговор. Иисус несколько раз перевел взгляд с Искариота на графин с вином и обратно и сделал вдох, чтобы повторить свою мысль, но Иуда снова прервал его, задав вопрос первым: – Кто еще знает? – Никто, я… я делал все максимально осторожно, – Иисус пытался не подавать вида, что был сильно удивлен неожиданным воодушевлением Иуды к разговору. – Никто не в курсе, даже Петр. Но если что-то вдруг раскроется, я возьму всю вину на себя, и у тебя не возникнет проблем, – быстро добавил он. – Узнаю старого знакомого Иисуса, – Иуда закатил глаза, как часто делал это раньше. Иисус не мог не порадоваться этой маленькой, но все же первой победе его прежнего саркастичного друга над тем холодным и полным тоски человеком, которого он видел все это время. – Узнаю старого знакомого Иуду, – усмехнулся он в ответ. Они немного помолчали, и Иуда снова выпил. Позже, когда в повседневную жизнь людей войдут сигареты, он обзаведется привычкой бороться со стрессом курением; пока что же алкоголь был единственным помощником Искариота в этом разговоре. – Не стоит сваливать все на божественную миссию, – вино развязало Иуде язык, забрав взамен зрительный контакт: с самого начала встречи он словно избегал смотреть Иисусу в глаза, все время отводя взгляд либо куда-то в сторону, либо вниз. – В моем решении было столько же свободы воли, сколько в моем сегодняшнем решении встать с кровати или же прийти сюда. В отличие от Искариота, Иисус все это время не отрываясь смотрел на собеседника, жадно ловя каждое слово. Чем больше тот говорил, тем больше хотелось сказать ему в ответ, но Иисус боялся даже лишний раз пошевелиться: он приложил так много усилий к тому, чтобы разговорить Иуду, что теперь ни в коем случае нельзя было случайно спугнуть этот поток откровений. – У меня была своя стратегия, свой план, который, как мне казалось, не мог не сработать, – продолжал Иуда. – Твоих приспешников стало слишком много, и они готовы были развязать настоящую войну, не дожидаясь твоего приказа. Ситуация выходила из-под контроля, а ты не делал ничего, и тогда я решился… выдать тебя, – на последних словах голос Иуды дрогнул, – чтобы ты рассказал всю правду на суде и стал Иудейским Царем. Затем Иуда замолчал, но необходимости в продолжении больше не было. Они оба знали, что было потом, и теперь они оба понимали мотивы друг друга. Иуда понял еще на Голгофе, когда исчезла последняя надежда на то, что Иисус – тот самый Иисус, пророчащий истину и исцеляющий людей – сейчас остановит это, и все снова будет хорошо. Иисус размышлял над мотивами Иуды последние двести лет, но склонялся именно к этой версии, и сейчас лишь получил подтверждение своим догадкам. Иуда наконец поднял глаза на Иисуса, и какое-то время они просто сидели в тишине, если доносящиеся со всех сторон разговоры и звон посуды можно назвать тишиной. Пламя свечи нервно дрожало, а воздух вокруг словно стал тяжелым под давлением воспоминаний о прошлом. – Ну и как дела… там? – первым решился прервать молчание Иуда. Было не совсем понятно, имел он в виду Землю или Рай, но это было неважно – Иисус обрадовался его вопросу как спасению от бессмысленных и приносящих боль размышлений и начал долгий рассказ обо всем, что успело произойти за прошедшие годы. Иуда же принялся его слушать: сначала с тем же устало-отрешенным выражением лица, которое он, подобно маске, не снимая носил все это время; но затем проявляя все большее любопытство. Спустя несколько кубков вина и пару историй о римско-парфянских войнах Искариот уже то и дело прерывал Иисуса удивленными возгласами и саркастичными комментариями. Они обсудили свою родину и современную жизнь людей на ней, построили предположения о том, что будет с христианским движением в будущем, и даже успели посплетничать об общих знакомых. Большинство из них жили в Раю, и, к удивлению Иисуса, Иуда вовсе не показывал зависти, а, кажется, всерьез интересовался их делами. Со стороны их разговор выглядел как встреча двух старых друзей: в каком-то смысле так оно и было. Только сейчас Иисус понял, как он соскучился по Иуде. У себя Наверху он был окружен лучшими людьми, каждый из которых был ему по-своему дорог, но ни один из них не был Иудой Искариотом. С Петром, Иоанном и Марией они часто вспоминали дружеские шутки и славные моменты из проповеднической жизни, однако по какой-то причине только присутствие Иуды вызывало у него такую ностальгию по прошлому, что, казалось, стоит закрыть глаза, и грязный Ад вокруг исчезнет, уступив место горному ветру, запаху костра и огням Иерусалима вдалеке. – Кстати, как ты вообще сюда попал? – вопрос Иуды вернул его к реальности. Иисус самодовольно улыбнулся и протянул ему свертки документов с чужим именем. – Елеазар? – Иуда вскинул брови. – Слежу за порядком, могу поставить на место парочку демонов, ничего особенного, – Иисус в шутку изобразил пафосный тон, но тут его взгляд упал на темноту улицы. Он понял, что уже совсем поздно, народу в пабе заметно уменьшилось, и снова стал серьезным. – Этот пропуск скоро истечет, но я все равно хочу приходить к тебе. Вряд ли получится делать это чаще пары раз в год, но я постараюсь найти какой-нибудь способ, чтобы мы могли видеться. Иуда немного помолчал, словно не решаясь высказать крутящуюся в голове мысль, но потом все же ответил, глядя сидящему напротив собеседнику в глаза: – Я не слишком-то дружелюбно отреагировал на твое появление, но на самом деле это было очень важно для меня. Спасибо тебе. Иисус тут же захотел обнять Иуду, прижаться губами к его лбу, зарыться носом в волосы и больше никогда не отпускать, защищая от всего окружающего мира. Однако он сомневался в том, что место и обстоятельства, в которых они находились, уместны для такого порыва нежности, поэтому, с большим трудом подавив сентиментальность, он лишь молча кивнул, но этот ответ для Иуды был выразительнее любых слов. – В следующий раз принесу тебе зубной порошок, – бросил Иисус, вставая из-за стола. – Что это? – Узнаешь, – он загадочно подмигнул напоследок, после чего вышел из паба, скрывшись в темноте. Иуда посидел еще несколько минут, опустошая последний кубок вина, и тоже покинул заведение. Оказавшись на улице, он тут же поежился от ветра, но не стал торопиться домой, а какое-то время просто стоял, вглядываясь в темноту и пытаясь привести в порядок мысли. Сердце стучало так громко, что, казалось, заглушало шум листьев и пьяные крики на соседней улице. Он глубоко втянул воздух и медленно выдохнул, а потом неспешно направился к своей хижине. Он по-прежнему был в Аду, в окружении преступников и отбросов общества. Завтра с утра ему все так же предстояло вставать на бессмысленную каторжную работу и работать столько, сколько будет существовать вселенная, с перерывами на отвратительную кашу на обед и разбавленный алкоголь по вечерам. Но кое-что в его жизни изменилось этим вечером, заставив сердце Иуды стучать сильнее обычного, а его самого чувствовать себя так, будто его разбудили от затяжного сна. Он больше не был один, и теперь у него появилось то, чего можно ждать, ради чего вставать по утрам и чем занимать мысли в моменты, когда реальность была совсем невыносимой. Возможно, виной тому был избыток выпитого вина, а вовсе не нахлынувшие чувства, но домой Иуда дошел с розовым румянцем на щеках и уголками губ, растянутыми в плохо скрываемой улыбке.