Исчадие в толстовке

***

      — Эта последняя!       Чонгук обернулся и кивнул, указывая в сторону кухни. Тяжёлые ботинки мужчины тут же простучали по пыльному полу, испарина на лбу поблёскивала в свете старой люстры под самым потолком. Чонгук закрыл входную дверь и вернулся в небольшую гостиную, где его ждал хозяин квартиры и заполнял документы.       — Заключим договор на год, а там посмотрим, согласен?       Хозяин квартиры — мужчина лет сорока с коротко стриженными чёрными волосами и проседью на висках поднял глаза с бумаг на парня и вопросительно вскинул брови. Чонгук присел на диван рядом, отпихивая маленькую бордовую декоративную подушку в сторону, и склонился над журнальным столиком, заглядывая в договор.       — Да, давайте. Продлить аренду недолгое дело, — кивнул он, почёсывая тёмный затылок.       — Все мои контакты здесь, — мужчина указал на визитку из картона цвета слоновой кости, на которой красовалось имя Джонни Ким и пара мобильных номеров. — Если вдруг что, то звони, не стесняйся.       — Хорошо, — ответил парень и сдержанно улыбнулся, разглядывая собравшиеся морщинки вокруг карих глаз мужчины.       — Так, — раздалось на пороге гостиной, и двое обратили своё внимание к работнику, что рукавом вытирал взмокший лоб. — Все вещи занесли. Могу быть свободен?       — Да! — воскликнул парень и подскочил с места, огибая столик и поправляя капюшон худи. — Спасибо большое!       Он рассчитался с работником, вновь закрыл за ним и свёл брови на переносице, изучая короткие царапины по всей поверхности двери. Хоть она и была замазана свежим слоем краски, запах которой всё ещё витал тонким шлейфом в воздухе, следы от когтей просвечивали сквозь светлую эмаль и мурашки гуськом прокрадывались от пяток к тёмной макушке Чонгука.       — Тебе ведь риелтор всё рассказала, не так ли?       Чонгук подскочил на месте и резко развернулся, с грохотом роняя стоявшие в углу коробки. Владелец квартиры стоял позади. Его силуэт в тёмном коридоре освещался лишь тусклым искусственным светом, который пробивался из-за угла гостиной. В коридоре освещение отсутствовало, как и в почти всей квартире. От этого становилось не по себе, но не являлось тем, что нельзя было исправить.       — Д-да, рассказала. Мне было любопытно, почему арендная плата такая маленькая. Она всё рассказала.       Чонгук шагнул вперёд, переступая через выпавшую из коробки обувь, и двинулся в сторону гостиной. На лице хозяина читалась озабоченность и неловкость. Он стоял на пороге, запихнув руки в карманы своей ветровки, и обеспокоенно бегал взглядом по лицу парнишки.       — Да, эта история немного портит всю малину и отпугивает жильцов, но хорошо, что ты не из трусливых.       Чонгук натянул на лицо улыбку, пытаясь спрятать за ней обеспокоенность, которая, на самом-то деле, ни на секунду не отпускала его. Он отзеркалил позу мужчины, пряча подрагивающие руки в кармане худи, и остановился напротив, глядя ему прямо в глаза.       — Я простой студент, который учится двадцать пять на восемь. Вряд ли со мной сможет что-нибудь случиться, кроме недосыпа или нервного тика.       Чонгук пожал плечами и ещё раз улыбнулся, но на этот раз нервно, и это не прошло мимо глаз мужчины. Он хлопнул его по плечу приободряющее и даже понимающе, и вернулся в гостиную, жестом приглашая проследовать за ним.       — Этот дом старый. Квартира моей бабушки, которая, царство ей небесное, померла лет двадцать назад. Мне она ни к чему, а продать не получается. Моя мать мне всю плешь проест, если я ещё раз заикнусь об этом, — мужчина остановился на пороге небольшой комнаты, которая по всей видимости приходилась спальней, и подпёр плечом косяк. — Вот и решил сдавать. Сначала сам тут жил, пока учился. Мне столько же, как и тебе тогда было, как сейчас помню…       Чонгук остановился рядом и с интересом заглянул в полупустую комнату, в дальнем углу которой стояла кровать с деревянным изголовьем, застеленная пёстрым покрывалом. Напротив — письменный стол и стул, который, кажется, держался только на честном слове. В противоположном углу приткнулся платяной шкаф с массивными дверцами и ручками из металла в форме двух морских коньков с большими кольцами. Через окошко возле стола пробивалось вечернее зарево, покрывало над полом вспыхивало огнём от попавших на него лучей, тучи временами пускали тени на дощатый пол, закрывая тем самым годами копившуюся здесь пыль.       — Тут грязновато, да. Давно никто не жил, а убираться времени не было. Если наведёшь здесь порядок, то вычту из первого месяца пару тысяч, идёт? — продолжил хозяин, а Чонгук болванчиком закивал, радуясь, что приобрести новый ноутбук он сможет уже совсем скоро.       — Здесь кладовая, — сказал мужчина, подходя к небольшой двери на кухне и отпирая засов. — Там полно всякого хлама. Я его потом вывезу, сейчас некуда. Это же не проблема?       — Нет, я туда вряд ли сунусь, пусть стоит. Мне мешать не будет.       — Тут ещё есть место. Если вдруг какими-то вещами пользоваться не будешь, то запихни их сюда, ладно?       — Понял, — согласился парень, напоследок заглядывая в кладовую и ставя себе пометку полазить там, когда наконец останется один.       — Бабка у меня была с причудами, — продолжил рассказ хозяин, вышагивая по гостиной вдоль двух больших окон, — так что странностей здесь есть всяких. Этот камин, к примеру. Нет, дом старый и камины есть в каждой квартире, у неё была какая-то особенная любовь к нему. Я, кстати, не в курсе, работает ли он вообще, — мужчина подошёл вплотную и склонился, заглядывая в трубу. — Вроде чистят, но я не уверен.       — Я спрошу у соседей, если вдруг надумаю его разжечь, что навряд ли, опять же, — Чонгук стоял у кресла и с любопытством рассматривал кованую решётку с чёртиками и думал, что смотреть на них, освещённых огнём, будет весьма интересно.       — Ну и замечательно, — мужчина остановился рядом с парнем, и лицо его вмиг из дружелюбного стало серьёзным. — Чонгук, если вдруг что-то случится или тебя что-то побеспокоит, напиши или позвони мне сразу, хорошо?       Парень вдохнул шумно через нос и кивнул, придавая своему лицу уверенность. Хозяин квартиры хлопнул его по плечу и сказал:       — Тогда я пойду. Одну копию договора оставляю тебе. Оплату за первый месяц я взял, так что увидимся в следующем.       Он салютовал свёрнутыми в трубку документами и улыбнулся, осматривая на прощание высокую фигуру парня. Хоть мужчина и не верил во все эти страшные сказки, касающиеся его квартиры, но пропавшие жители тринадцать, десять и семь лет назад всё никак не вылетали из головы. Слухов об этой квартире ходила масса. Поговаривали, что дух покойной бабки никак в своём доме чужих принять не мог. Иные же твердили, что все, кто жил здесь сходили с ума и сбегали без пожитков. Вариаций уйма, но к истине так и не удалось прийти. Мужчине никогда не было в радость приходить в эту квартиру и находить её пустой. Входная дверь всякий раз была истерзана, располосована то ли ногтями, то ли когтями, то ли чем-то ещё, словно все, кто жил здесь, отчаянно пытались вырваться; будто прогрызали себе отсюда дорогу, но ни следов драки, крови, вообще какого-то сопротивления не было. Лишь расцарапанная дверь и открытая решётка камина с рассыпанной вокруг золой.       Чонгук никогда не считал себя трусливым или пугливым. Думал, что остаться одному в новой квартире не так уж и страшно, тем более, что соседями вокруг кишмя кишит, а стены тут картонные: слышно каждый шорох, разговор, чих и просто храп, но, закрыв дверь за хозяином квартиры и оставшись наедине с кучей неразобранных коробок в месте, где до него пропало как минимум человека три, почувствовал себя слегка… жутковато. Этой ночью спать в наушниках Чонгук точно не станет.       Пока парень орудовал метлой и смахивал грязь и пыль в одну большую кучу, закат перерос в глубокие сумерки. Музыка на стареньком ноутбуке грохотала, но комендантский час был ещё далеко, а, значит, можно было и пошуметь, тем более убираться под ритм собственного взволнованного сердца было не лучшей затеей. Беспорядок плавно лишался своей приставки, комнаты постепенно приходили в божеский вид, а тёмно-синее осеннее небо за окном окропило брызгами из звёзд. Распаковку Чонгук решил оставить на завтра, ведь учёба начиналась лишь через пару дней, а спина в двадцать два уже не та, что была в восемнадцать. Сидячая жизнь будущего магистра не шла на пользу здоровью, и Чонгук, после душа застелив кровать свежим чистым бельём, думал о записи в фитнес зал, когда влажная шевелюра коснулась подушки, а его веки тяжелели, наливаясь свинцом.       Вот так всегда.       При переезде думается, что вещей у тебя не так и много, но когда десять огромных под завязку набитых коробок стоят в гостиной и смотрят на тебя своими прищуренными от осуждения глазками, невольно задумываешься, где же ты успел всего понахватать. И ладно, если бы то были подушки да одеяла, тогда понятно, почему нужно столько места, но когда безделушки и какой-то хлам один за другим вылезают на пол, складывается ощущение, что к старости можно превратиться в тех великовозрастных одиночек со стопками бумаг, упирающихся в потолок, велосипедными колёсами разных сортов на стенах и тринадцатью наборами декоративных уточек по семь штук в каждой, купленных в сувенирных лавках городов, куда ты успел заглянуть, будучи в командировке.       С предыдущего места жительства Чонгук выбросил такого добра мешка три: по сути — ненужный хлам, который просто «лежал как память», и который было жалко выбросить. Но у Чонгука начиналась новая жизнь, а она, как говорится, должна быть с чистого листа и не обременена прошлым. Поэтому в новую квартиру парень заехал с пятью коробками и парой пакетов в надежде, что новая жизнь эта начнёт пестрить не вещами, а воспоминаниями.       Но копаться в чужом добре — это как перелопачивать чужую голову, узнавать о человеке посредством перебирания старых книг, тетрадей с корявым почерком и выцветшими чернилами; сидя в кладовой, рассматривать чёрно-белые снимки, с которых улыбались юноши и девушки, уже давно предавшие себя земле. Держать в руках чужие воспоминания — бесценно, ведь жизнь всякого человека уникальна, несмотря на некую схожесть. Она в мелочах, которые он любил и ненавидел, которые хранил как зеницу ока и которые он не берёг вовсе. По тому, как хранятся вещи, можно много узнать. К примеру, бабка господина Кима терпеть не могла математику и всячески измывалась над цифрами и формулами в старом потрёпанном учебнике, но она бережно хранила вещи в сундуке. То были простые платья, поеденные молью и лишённые красок из-за времени, которое они там пролежали, но аккуратно сложенные блузы и туфли явно навевали приятные воспоминания всякий раз, когда бабушка доставала их и рассматривала.       Чонгук убрал всё, как было, и поднялся с пола, отряхивая сзади штаны от пыли. Он собирался было уходить, как его взгляд упал на маленькую шкатулку, что стояла на полке прямо перед глазами. Не пыльная, словно только недавно сюда поставили, металлическая с какими-то чудаковатыми узорами на крышке и парочкой чёртиков по краям: таких же, как на решётке в камине. Чонгук наклонил голову вбок, рассматривая её и решая, что она неплохо смотрелась бы на полке. Парень не то чтобы был знатоком хорошего вкуса, но уют в доме создать хотелось. Он взял её, положил на ладонь: маленькая, похожая больше на табакерку, чем на шкатулку для украшений, и отчего-то тёплая, словно с камина её и не убирали.       Парень закрыл дверь кладовой, подошёл к кухонному столу, продолжая рассматривать незатейливый предмет, налил себе воды из графина и двинулся в гостиную. День снова близился к вечеру. Зарево пробивалось через чистый белый тюль, отпечатывая на нём тени от оконных рам. В воздухе пахло свежестью и пиццей, которую совсем недавно привёз доставщик. Парень подошёл к камину, отодвигая в сторону рамку с фотографией, где он маленький с отцом стояли под большим деревом и улыбались в камеру. Последний снимок, где отец ещё жив. Этот «хлам» Чонгук не смог выбросить. Шкатулка встала как влитая, словно там и должна быть; словно она вернулась на отведённое специально для неё место.       Чонгук сделал пару шагов назад, неторопливо отхлёбывая из стакана и гордясь проделанной работой. Он смотрел на полку, где в лучах закатного солнца поблёскивал старенький металл. Черти на решётке отбрасывали тени, зарываясь в золе, и парень поджал губы, размышляя, не пробежаться ли до магазина за парой баночек светлого.       Вернулся он с упаковкой из шести штук и мешком древесного угля. Соседка, которую он встретил по пути, сказала, что камины рабочие и чистятся регулярно, что лучше избавиться от старой золы и протопить помещение, если там давно не жили.       По пути отхлёбывая из жестянки, Чонгук нашёл в кладовой кочергу и металлический совок с большим ведром, перепачканные в золе. И не то чтобы парень был профессионалом в чистке каминов, повышающийся градус в крови с непривычки шептал о том, что он сможет справиться на раз-два.       Золы оказалось много, словно топили камин частенько, но так и не удосуживались его прибрать. Задвижки скрипели, когда парень, следуя инструкции в Google, их выдвигал, руки были перепачканы, пока Чонгук закидывал угли один за другим. Не поломав, спички оказалось не так-то просто зажечь, но он справился. Треск и запах дыма наполнили гостиную. Чонгук выключил свет и пристроился на полу напротив камина.       Огонь — штука странная. Он в силах как создать уют, так и уничтожить его. Он завораживает; его языки облизывают закопчённый кирпич, он греет и успокаивает. Огонь за окном скрылся за горизонтом, предоставляя возможность своему младшему брату, заточённому за кованой решёткой, согревать одного единственного человека.       Пока пицца остывала, парень наслаждался хмелем и теплом, исходившим от камина. Он подпирал ладонями пол за спиной и всматривался в отблески пламени на стенах, как вдруг рамка с фото с грохотом упала, и стекло со звоном разлетелось по керамической плитке, защищающей пол от искр. Чонгук встрепенулся и поджал под себя ноги, с опаской глядя на треснувшую деревянную рамку, лежащую ничком неподалёку. Он испуганно втягивал шею и скользил взглядом по полке, где мгновение назад фотография стояла как ни в чём не бывало.       Парень неуверенно поднялся на ноги и с опаской взглянул на камин. Черти на решётке словно зло хихикали, уголь трещал громче, подхватывая их веселье, а Чонгук перевёл взгляд на шкатулку, что отливала багряным и смотрела прямо на него.       В тишине помещения слышалось только его сдавленное дыхание и треск камина; соседи, что недавно устроили ночную уборку, стихли. Шкафы в квартире сверху не шкрябали по потолку, за стеной утихла ссора семейной пары. Весь дом затих, словно падение рамки с фото стало сигналом к молчанию. Чонгук отступил на шаг, когда шкатулка, под весёлое перешёптывание языков пламени, встрепенулась и подскочила на месте. Парень нахмурил брови и взглянул на камин, рассчитывая, способна ли вибрация, исходящая от него, передвинуть предметы на полке. Он взглянул на несчастную рамку, что умирала на полу, а стёкла, как кровь, отражали яркие алые вспышки огня. Шкатулка снова дёрнулась и подскочила к краю полки, когда один из углей пискнул и отскочил к решётке. Затем, одна за одной искры летали, ударяясь о копоть на кирпиче, пламя пробиралось выше по трубе, словно его подпитывал не древесный уголь, а воздух и учащённое сердцебиение парня, что стоял в паре метров и боялся пошевелиться.       Его сознание кричало залить огонь, погасить его, но страх сделать хотя бы шаг навстречу был сильнее. Огонь полыхал, пуская рыжие нити сквозь решётку, словно пытался дотянуться до Чонгука; вцепиться своими обжигающими пальцами в парня, изловить и забрать себе. Шкатулка на полке дребезжала крышкой, подпрыгивала, облизываемая добравшимися до неё языками пламени, а парень даже не заметил, как осел обратно на пол и упёрся спиной в бортик кресла. На его перекошенном от немого испуга лице отплясывали чёртовы тени, в чёрных, наполненных ужаса глазах блестело синее пламя. Шкатулка дребезжала сильнее, словно отбивала чечётку в своём собственном ритме, пока с глухим звуком не приземлилась на плитку и не пустила по ней трещину. Эта металлическая вещица стояла прямо напротив разбушевавшегося пламени, сдерживаемого одной хлипкой решёткой, и словно выедала из парня душу. Чонгук прижал ноги к груди, будто она могла вот-вот схватить и утащить. Впервые за долгое время из уголков его глаз катились слёзы, которые тут же окрашивались в оранжевый и оставляли на щеках парня дорожки из огня. Сбитое дыхание и уже ясный ум, дрожащие конечности и набат в ушах. Чонгук схватил попавшуюся под руку жестянку и одним ударом сбил шкатулку.       Она с бряком отлетела в сторону, а огонь тут же утих, возвращая себе размеренное потрескивание. Чонгук тряхнул головой, отгоняя беспокойные мысли. Он поднялся на ноги, не прекращая смотреть на шкатулку, но когда крышка резко открылась и оттуда появилась багровая кисть, украшенная длинными кривоватыми пальцами и чёрными острыми, как бритва когтями, на ватных ногах он метнулся к выходу.       Под аккомпанемент плохо сдерживаемых всхлипов, он перебирал скудную связку ключей, но так и не мог найти того, который отпирал дверь. Царапины, скрытые за толстым слоем краски, будто светились изнутри. К Чонгуку вдруг пришло озарение, откуда они появились и что скоро здесь будут и его собственные.       — Кто-нибудь, помогите! Отоприте эту дверь! — кричал парень, колошматя изо всех сил и надрывая горло от криков, но ничто и никто не реагировал и не рвался на помощь.       Позади послышался какой-то скрежет, и он обернулся. В отблесках горящего камина, свет, что пробивался из-за угла в коридор тянулась длинная костлявая тень, и тень эта на ногтях подтягивалась в сторону парня.       Чонгук не оставлял попыток и плечом пытался выбить дверь, сбить её с петель, пинал её, но всё было тщетно: она, словно неприступные врата защищала внешний мир, но не того, кто оказался запертым в этой небольшой квартире. Парень сделал шаг назад и развернулся, чтобы добежать до гостиной и набрать номер хозяина квартиры — единственного человека, который пришёл ему на ум, — как в коридоре появилось нечто, отдельными чертами напоминающее человека. По пояс это существо было погружено в шкатулку, когда торс, две длинные костлявые руки и голова, украшенная длинными острыми рогами торчали наружу. Из темноты два жёлтых глаза с отблесками пламени прожигали в груди Чонгука две дыры. Парень вжался спиной в дверь и вцепился в ручку, ворочая её и измываясь как только можно; не оставляя попыток сбежать от приближающегося ужаса.       Нечто из шкатулки замерло в паре метров и тяжело утробно дышало, а затем, резко упало навзничь и начало хрипеть, вцепляясь руками в металл; всхлипывая и рыча оно пыталось отпихнуть от себя шкатулку, выбраться наружу, но казалось, что каждое лишнее телодвижение причиняло адскую боль. Оно каталось по полу, надрывая горло от глухих хрипов, цеплялось когтями в косяки и колотило шкатулку о все поверхности, что попадались на пути. Так стонали животные, попавшие в капкан. Чонгук следил не отрываясь и обливаясь холодным потом, пока это нечто предпринимало попытки выбраться из цепкой хватки старой шкатулки. Оно шкрябало ногтями по полу, оставляя глубокие борозды на некогда гладкой поверхности, оно бодало стены, полосуя по обоям и сдирая несвежий ремонт. Оно шипело, когда касалось шкатулки, ведь та обжигала, и кожа существа дымилась от малейшего взаимодействия. Чонгуку показалось на долю секунды, что оно хочет выбраться из шкатулки не потому, что пришло по чонгукову душу, а потому что ему просто больно. И в этот самый момент, когда парень поднялся на ноги, чтобы в наилучший момент проскользнуть мимо и запереться где-нибудь, существо замерло и резко повернуло голову в его сторону. В мгновение ока оно преодолело расстояние в жалкие пару метров и схватило парня за ногу, до крови впиваясь цепкими когтями в икру и срывая с его уст громкий крик нахлынувшей боли. Светлую штанину заволокло алым, кровь окропила цепкие пальцы. Чонгук пнул по морде этого чёрта из табакерки, и тот взвизгнул от боли, отпуская ногу и давая парню немного форы. Окровавленной рукой существо вцепилось в край шкатулки и предприняло ещё одну попытку вырваться. Его кожу уже не обжигало, ему удалось чуть выбраться, но почти сразу вся кровь, что обагрила металл, исчезла, словно впиталась в шкатулку, и существо вновь завопило от боли, когда кожу ладоней в очередной раз обожгло. Рогатый метнул переполненные злобой и болью глаза на парня и оскалился, показывая два ряда белых зубов с длинными верхними клыками. Только сейчас, пробираясь к свету, Чонгук заметил, что кожа чёрта багряная «от и до». В этом контрасте его пасть с вырывающимся наружу раздвоенным языком приобретала ещё больше звериного, нежели человеческого. Жёлтые глаза, обращённые к парню, хищно щурились, а рычание, что издавали обычно разозлённые боевые псы, эхом отлетало от стен.       Чонгуку удалось прошмыгнуть. Он пятился по коридору в сторону гостиной, когда нечто, смотря исподлобья, ползло следом и слизывало с пола сочащуюся из ноги парня кровь. Сердце Чонгука билось в глотке, норовя вот-вот вырваться наружу и ускакать прямиком в пламя. Выходов из этой ситуации почти не было. Идти ва-банк и быть растерзанным быстро или же сопротивляться и оттягивать неминуемое. Уповая на собственную глупость, Чонгук решился на первый вариант, жалея, что сбросил утром звонок от матери так и не успев поговорить с ней напоследок.       — Стой, — шепнул Чонгук, упираясь спиной в стену и выставляя руку вперёд. — Стой, я помогу тебе выбраться.       Существо, словно понимая речь, замялось и фыркнуло, мотнув рогатой головой. Из-под чёрных бровей недоверчиво выглядывали хищные глаза, но оно явно растерялось.       — Я потяну за шкатулку, а ты держись за косяк, — пытаясь унять дрожь в голове продолжал парень, выставляя ладонь вперёд. — Я брал её в руки, она мне боли не причиняет. Я потяну, а ты попытайся выбраться, ладно?       Существо то было разумным, потому что на его морду легла тень удивления и размышления. Оно метнуло взгляд на выглядывающий уголок камина, затем на шкатулку, а после на парня. Оно сбивчиво дышало, временами хмурясь от накатывающей боли, причиняемой шкатулкой, и впивалось когтями в дощатый пол.       — Мне незачем вредить тебе. Я так же не хочу страдать, как и ты. Позволишь помочь? — не оставлял попыток Чонгук и повернул кисть тылом вниз; протянул к существу, как предложение помочь. Жест этот оказался, по-видимому, знакомым. Чонгук понял это по тому, как изменились черты лица рогатого.       — Вот так, не шевелись, я обойду тебя. Ухватись за косяк покрепче и тянись, как только я скажу, хорошо?       Чонгук на пробу поднялся и замер, когда тот снова зверем взглянул на него. Парень на карачках, чтобы не быть выше существа, по стенке пополз вперёд, огибая замершее, но в любой момент готовое напасть существо.       — Берись крепче и тянись, хорошо? — произнёс Чонгук, готовясь схватиться за шкатулку, как за последний шанс выжить.       Существо фыркнуло, словно осуждало само себя за то, что собирается сделать, и вцепилось в косяк, готовясь к боли, что получит. Чонгук дрожащими пальцами потянулся к шкатулке, боясь сделать лишнее движение и спровоцировать рогатого. На секунду у него в голове мелькнула мысль не тянуть, а толкать, чтобы попробовать запихнуть его обратно, но тогда шансы на спасение были бы ничтожно малы. Даже меньше, чем сейчас.       — На счёт три я буду тянуть. Тянись и ты, готов? Раз, — Чонгук схватился за края шкатулки и вздрогнул от рыка. — Два, — он нашёл опору в виде подставки для обуви. — Три!       Сжав зубы, Чонгук тянул что есть сил, видя как дымится тело, выскальзывающее из узкой шкатулки; слыша, как рычит рогатый, подтягиваясь на руках и силясь поскорее вырваться из металлических оков. Много ли прошло времени, мало ли, но багровой кожи перед глазами Чонгука становилось всё больше; стали виднеться тощие бёдра, украшенные витиеватыми узорами — такими же, что и на шкатулке. Юркнул хвост, показались колени, и Чонгук с глухим ударом упал назад, сжимая в руке металлическую шкатулку и глядя на скрюченное, тяжело дышащее дымящееся тело в паре метров от себя.