Изгой

Они добираются до бункера ближе к утру. Небо, висящее над головой пурпурно-алой пеной, подсвечивается мутным, дрожащим солнцем будто люминесцентной лампой. Рыжий несколько раз делает попытки вырваться вперед, быстрыми шагами разрезая снег, но затем все равно замедляется, чтобы дождаться Бешеного. Он не понимает, зачем делает это. Зачем бросает короткие взгляды, проверяя, по-прежнему ли тот идет за ним и не свалил ли подобру-поздорову. Это просто блядски смешно. В такие моменты Рыжий давится злостью и раздражением, желая развернуться и послать Бешеного обратно в родной бункер, чтобы спасал братца, а не волочился за ним, прикрывая его задницу. Он хочет спросить: кто мы друг другу? Но не спрашивает. Наверное, ответ и так очевиден. Зачем одному утопающему нужен другой утопающий? Бешеный не нагоняет, идет спокойно, его шаг четкий и размеренный. Словно знает, черт возьми, что Рыжий никуда не денется. И смотрит он прямо и пристально, обжигая взглядом, будто клеймо ставит. На колючем затылке, напряженной шее и плечах, даже на мочках ушей. У Рыжего горят лицо и шея, словно его ошпарили паром из кипящего чугунного котла. И когда тринадцатый все же выныривает перед глазами жестяным куполом, он взвинчен до предела. Бункер встречает их запертыми дверями и двумя набыченными часовыми, пялящимися исподлобья. В арсенале у них куски арматуры и тяжелые берцы с титановыми пластинами на носках. Полное обмундирование. Видно, Змей надрессировал, чтобы не подпускали никого. Рыжий снова косится на Бешеного. Без толку. Тот лишь слегка хмурится, и он нихрена не может разобрать выражение его лица. Уж кто-кто, а Бешеный умеет держать себя в узде. Рыжему своровать бы у него хоть капельку этого хладнокровия. — Я пойду один, — говорит он Бешеному, повернув голову в сторону. — Не пойдешь. Хули. Неужели он думал, что будет по-другому? Рыжий скрипит зубами и проглатывает дурацкое «мудак упертый». Фыркает, мол, все равно, и приближается к напрягшимся часовым. Бешеный не отстает от него ни на шаг. Часовых он знает. Первый — Ржавый — ходит в скаутах-драчунах. Если махач намечается, он постоянно рвется в первые ряды, а во внутреннем кармане куртки таскает кастет с шайбами, который не променяет даже на последний кусок хлеба. Отбитый на всю башку — так о нем любовно говорит Змей. Второй — Задрот — из отряда Чжаня, то бишь, скаут-разведчик. А еще он один из древних. Читает книженции, оставшиеся в бункере после прежних обитателей, и сорит умными словечками, где надо и где нет. Книженции он эти прячет в тайном месте. Никто из изгоев не в курсе, что же это за место, иначе их бы давно принесли в жертвоприношение огню. Но древних у них уважают, и даже Змей не разрешает трогать книги Задрота, поэтому их никто и не ищет. В теплые вечера тот усаживает мальков и других изгоев, которым можно упасть на уши, и рассказывает истории из прошлых жизней, тех, что спрятаны в потрепанных книгах с пожелтевшими от времени листами. Рыжий, в принципе, и сам немало узнал благодаря Задроту. И именно к нему он обращается: — Змей сказал, мне нужно увести мальков и девок. В шестнадцатом махач намечается, возможно и сюда потом доберутся. Но отвечает ему не Задрот. Знал ведь, что так будет. Понятное дело, Змей оставил Ржавого за главного. — Ты, Бес, можешь входить. Пропускать чужаков приказа не было. Его тяжелый, жесткий взгляд направлен в сторону Бешеного. Ржавый пропаливает в нем дыру, и, будто этого мало, демонстративно забрасывает арматурину на плечо. Рыжий почти чувствует, как по швам сейчас трещит хладнокровие Бешеного. Такой открытый вызов он не проигнорирует. И действительно, когда Рыжий оборачивается на Бешеного, то видит, как у того напрягаются скулы и темнеют глаза. Ну черт. Только махача с часовыми им не хватало. Перемирие между шестнадцатым и тринадцатым и так очень шаткое. Если Бешеный сцепится с Ржавым, неизвестно, чем все это обернется для обоих отрядов. Рыжий шевелит челюстями и поворачивается к часовым, опережая Бешеного, который уже наверняка приготовил какую-то язвительную реплику. Такой, как он, в долгу точно не останется. — Слушай сюда, Ржавый, и мне некогда разбираться, что там говорил Змей ранее. Он дал новый приказ: увести отсюда девок и мальков. Так что сделай рожу попроще и пропусти нас. Этот чужак со мной. — Еще раз повторю, — цедит сквозь зубы Ржавый, не отводя от Бешеного узко посаженных глаз. — Змей не давал указаний пропускать всякий сброд. Пусть катится в свой отряд. И Рыжий едва успевает перехватить Бешеного на полпути и дернуть за рукав к себе. Ржавый пусть и обезбашенный, но не идиот. Нарочно провоцирует. Ищет любой повод, чтобы засветить своим превосходством. Подобный расклад не удивляет Рыжего. Он догадывался, что многие не захотят объединяться с шестнадцатым после стольких лет вражды. Тем более, после смерти малька и недавних махачей между отрядами. Ладно, с этим принципиальным куском дерьма Рыжий позже разберётся. В приоритете успокоить Бешеного, чтобы он не развалял их направо и налево. — Давай отойдем, — говорит Рыжий, собрав в кулак добрую часть ткани его рукава и пытаясь увести в сторону. Ржавый, гнида, фыркает и добавляет что-то про ручную собачонку. И Рыжему стоит огромных усилий опять удержать Бешеного, выражение лица которого теперь расшифровать не составит особого труда. Пусть Ржавый ему еще спасибо скажет, мудила. Если бы Рыжий отпустил Бешеного, он бы того на конструктор разобрал. Однако, какое удивление, Бешеный все же позволяет увести себя в сторону. Останавливается, вырывая рукав из захвата Рыжего. Смотрит на него сверху вниз, шумно дыша, и стискивает зубы. — Зачем ты защищаешь этих выродков? — спрашивает он на грани спокойствия, но грудная клетка под курткой быстро поднимается и опускается. Серьезно, блять? Рыжий смыкает пальцы на воротнике его куртки и подтаскивает ближе. — Я не их защищаю, — рычит яростно он и краснеет, кажется, до корней волос. — Придурок. Сердце в груди колотится так сильно, что в ушах закладывает, а пальцы подрагивают, и Рыжий сжимает их крепче. — Эти двое не единственные, — продолжает шептать он, в оскале обнажив зубы. — На шум прибегут остальные. Змей сто процентов оставил еще несколько скаутов здесь, в бункере. Они от тебя мокрого места не оставят. Бешеный смотрит на него пристально и внимательно, будто выискивает что-то. Хмурится, отчего глубокая складка залегает между его темных бровей. А затем взгляд вдруг смягчается, словно он, наконец, находит, понимает, и губы трогает торжествующая усмешка. Ребра Рыжего от этого взгляда обволакивает непонятное тепло, а лицо начинает полыхать, как пламя, в которое не поленились подлить бензина. — Чего лыбишься, дубина? — огрызается он, словно бы защищаясь от пронзительного взгляда. — Ничего, — отвечает Бешеный, не прекращая ухмыляться. — Ну так и спрячь свои зубы, не то помогу их посчитать. Бешеный вздергивает брови, а в его глазах насмешливо пляшут черти. Рыжий тяжело сопит, чувствуя, как колотит изнутри. И тут же вздрагивает, когда пальцы Бешеного ловко проникают под рукав и обхватывают запястье, оглаживают напрягшиеся сухожилия и проступающие вены. Рыжий хмурится и судорожно выдыхает, раздувая ноздри, пока сердце барабанит загнанной птицей о прутья грудной клетки. Бешеный больше не ухмыляется. Кажется, что он вот-вот наклонится ниже, прижмется лбом к его лбу и скажет очередную ересь, от которой кровь побежит в венах быстрее, и голова закружится, будто по ней арматуриной приложили. Ненормальный. Подходящий, сука, нашел момент, чтобы глазеть на Рыжего так, что мир плывет перед глазами. Их счастье, что Бешеный — высокая, широкоплечая громадина — стоит спиной и прикрывает эти пидорские обжимания, не то бы зарыли рядом с бункером обоих, и дело с концом. — Давай без твоих выебонов, — саднящим голосом произносит Рыжий, с трудом разрывая зрительный контакт. Шевелит запястьем, находящимся в плену пальцев Бешеного, и скользит взглядом от линии челюсти до сильной шеи. Сухо сглатывает, пялясь на впадинку между острыми ключицами. Ну что за ебанина с ним происходит. Бешеный нехотя отпускает его запястье, напоследок несильно сжав. — Без выебонов, — без особого желания соглашается он, вдыхая глубоко, будто пытается вдохнуть запах Рыжего, чтобы успокоиться. И тот, ясное, черт возьми, дело, тут же покрывается мурашками и старается не принюхиваться в ответ. — Но если он еще раз раскроет рот в мою сторону — я его с землей сравняю. Это понятно? — Не раскроет, — ворчит недовольно Рыжий. — Об этом я позабочусь. — Мне нравится, когда ты берешь ситуацию в свои руки, малыш, — фыркает у него над головой Бешеный. — Ублюдина, — лениво отбивается Рыжий, задевая плечом. Но это движение даже полноценным толчком не назовешь. Так, ласковое поглаживание. И Бешеный отвечает ему тем же. Вот же хуева романтика, да? Доверься мне. Я доверяю, малыш. Принесите Рыжему кто-нибудь ружье, пусть он застрелится, и эта чертовщина прекратит терзать его внутренности. Когда они возвращаются, Ржавый мрачно и подозрительно посматривает на них, но что-то тявкать в их сторону не спешит. Задрот куда-то делся, и Рыжего чертовски напрягает этот факт. Бешеный тоже супится, отмечая его отсутствие. Пора брать быка за рога. Кто его знает, может, Задрот за подкреплением побежал с легкой подачи Ржавого. — Одумался, пока мы поболтать отходили? — спрашивает Рыжий, прекрасно понимая, что хрена с два. Он принимает самый свой грозный вид, который обычно использует на махачах: рожа нахмуренная, взгляд исподлобья, плечи напряжены, ноги в бойцовской стойке. Но Ржавый слеплен с ним из одного теста. Его так легко не испугаешь. — А должен был? Мило вы там шушукались, кстати. Быстро ты с чужаками общий язык нашел. Ему махач замутить — раз плюнуть. Тут надо давить на другое. И Рыжий прощупал уже, что да как. — За такое и по морде можно получить, — спокойно отзывается он, но кулаки в карманах куртки сжимает. Больше для вида, правда, но Ржавому, взгляд которого тут же стреляет в правильном направлении, и этого достаточно. — Ты же знаешь об этом, изгой. Ржавый, конечно, будет и дальше бычить, но глазки-то начинают бегать. Доебываться до чужаков — дело привычное. А тут на своего же прыгает. Тем более, он знает, в каких отношениях находятся добытчики и командующие. За такое Змей по головке не погладит. А Змея Ржавый боится и уважает. Значит, он же и станет единственным рычагом давления. — Змей с меня шкуру спустит, — недовольно бормочет он, упрямо выдвигая вперед нижнюю челюсть, но глаза поглядывают с опаской. — Сказал — никаких чужаков. Тут не ко мне вопросы. — Тогда послушай перспективу, Ржавый, — доверительно говорит Рыжий, подходит почти впритык, смотрит глаза в глаза. — Не пропустишь нас — не уведем мальков и девок. Забыл, что шестнадцатый там тоже есть? Этот вот, как ты выразился, чужак — один из них, а братцем ему приходится тот самый Титан. Догадываешься, что с тобой сделает Змей, когда узнает, что ты не захотел пропустить нашего союзника? Ржавый мрачно и неуверенно зыркает на Рыжего. Потом на Бешеного. Двигает желваками, и они ходят под оливковой кожей будто жернова, растирающие отруби в порошок. Взгляд на Бешеном задерживается дольше положенного, будто он обмозговывает слова Рыжего и решает, что ему важнее: поставить на место чужака или выслужиться перед Змеем. — Под твою ответственность, Бес, — поразмыслив, как следует, все же отвечает он. — Вычудит что-то — сам будешь со Змеем объясняться. Я ни при чем. Уяснил? Рыжий дергает подбородком, кивая, и Ржавый, принимая его согласие, наконец, отходит и освобождает вход.

***

В бункере действительно остались скауты — Рыжий не ошибся на этот счет. Всего пять человек вместе с Ржавым и Задротом. Змей оставил самых рисковых и отчаянных. Эти скауты не теряли возможности не только скаутам других отрядов пиздюлей навешать, они и своих поставить на место не брезговали. Непонятно только, как к ним затесался Задрот. Может, Змей все-таки понял, что к тупой, грубой силе не помешают хотя бы одни мозги? Скауты ждут их возле коек, на которых сидят, прижавшись друг к другу, девки и мальки. Лица у вторых бледные и перепуганные. Рыжий узнает своих. И не только по той причине, что прожил с ними бок о бок столько лет. Девки и мальки тринадцатого сидят по правую сторону. Шестнадцатого — по левую. Возле них нет ни единого скаута. Рыжий смотрит на это все и вот, что думает: если даже опасность и общий ужас не заставили их объединиться, то есть ли в мире хоть что-то, способное заставить изгоев забыть о многолетней ненависти? Он очень сильно в этом сомневается. — Кого Змей главным оставил? — уточняет Рыжий на всякий случай. Взгляды скаутов перемещаются от него к Бешеному. И рожи у драчунов при этом не самые дружелюбные, что скрывать. Неужели опять двадцать пять? — Меня оставил. Рыжий становится вполоборота. Ржавый расположился возле дверного проема, прислонившись плечом к холодному железу. Что же. В этом есть свой плюс. Не надо объяснять все по второму кругу. Нервы у Рыжего и так не самые крепкие. — Тогда чего стоим? Собираем еду, что осталась, берем теплую одежду и сваливаем. Или особое приглашение нужно? — А нечего собирать, — отвечает Ржавый, выравниваясь. — Последнее вечером съели. Посмотри на зареванные рожи мальков. Я их успокаивал, а потом плюнул и на улицу пошел. Желудок мерзко сжимается, напоминая о собственном голоде, а черепную коробку заполняет панический холод. Он и сам забыл, когда ел в последний раз, но мальки — это другое. Они еще не научились контролировать голод так, как научился Рыжий. У него было много лет практики. Рыжий инстинктивно оборачивается на мальков. Рожицы у них и правда зареванные. Вон, грязные борозды расчерчивают щеки, а носы и губы отекли, будто их пчелы искусали. Рыжий поджимает губы, игнорируя противное покалывание в сердечной мышце. — Ладно. С едой я разберусь, — отвечает, потирая холодными пальцами лоб, и тут же ощущает на себе взгляд Бешеного, но малодушно не смотрит в ответ. Позже разберутся. — А пока надо уходить отсюда. Давай, Ржавый, шевелись, собирай всех. Ты же здесь главный. — Чего застыли, изгои? Поднимайте свои задницы. И одевайтесь тепло! Девки и мальки испуганно переглядываются, но, в конце концов, все же поднимаются с кроватей. Они напоминают зашуганных зверьков, которые от страха тупеют и не понимают, что надо делать. Жмутся друг к другу, глаза большие и пустые. Да. С такими темпами Рыжий быстро их отсюда не уведет. Он жестом подзывает Ржавого к себе. Бешеный все это время не сводит с него глаз. — Надо две крайние кровати в конце ряда влево сдвинуть, — наклоняется Рыжий к нему, когда он подходит ближе. — Под ними вход в катакомбы, которые эти ебанутые из бункеров нарыли. Хуже кротов, короче. Этот переход, что под нашим бункером, ведет к заброшенному заводу на севере. У него фундамент, вроде, не совсем развалился. В подвале можно переждать некоторое время, пока Змей со всем не разберется. Ржавый слушает его, кивая и изредка хмуря брови. А потом ожидаемо интересуется: — Откуда знаешь? Рыжий ведет плечами и раздраженно отвечает: — Не твое дело, изгой. Подгоняй девок давай, а не со мной языком чеши. — Больно надо, — обиженно отзывается Ржавый. Недоверчиво стреляет глазами, но все равно слушается. Отмахивается, мол, плевать, и двигает к столпившимся малькам и девкам. Давно пора. — Так откуда? Бешеный выныривает будто из ниоткуда, оказываясь рядом, почти касаясь плечом к плечу. Рыжий с трудом сдерживает дурацкую дрожь. — Птичка на хвосте принесла. Древняя, — нехотя признается. — Только я и Змей знаем об этих подземных норах. Странно, но рассказать обо всем Бешеному получается легко, словно одним лишь своим присутствием все слова с языка снял. Рыжий думает, что не к добру это — такое вот влияние, которое тот имеет на него. Но какая уже, нахрен, разница? Все и так идет по пизде. И он, и Бешеный это прекрасно осознают. — И где же эта птичка сейчас? — холодно усмехается Бешеный, оглаживая его скулу взглядом. По правде говоря, Рыжий ожидает услышать совершенно другой вопрос. Наподобие: "какого черта, Бес?" — Там, где мы все скоро окажемся, — отвечает он, но пялиться на Бешеного в ответ не решается и тоже направляется к сбившимся в кучу изгоям. Бешеный идет за ним — шаг в шаг. Шаги у него осторожные и мягкие, как у хищника, притаившегося для атаки. Рыжий топает берцами так, что должны стены дрожать. Изгои приучены ходить громко и яростно, чтобы одним лишь своим шагом вызывать у противника страх. Но Бешеный никогда особо и не напоминал обычного изгоя. Вечно выделяется на их фоне, как гребаный пришелец. Или как житель Республики. Рыжий уверен, Бешеный быстро сольется с толпой, и никто даже не заподозрит в нем бывшего изгоя с его-то смазливой мордахой и обольстительной улыбкой. А он что? Да у него на роже написано, кто он и что он. Правду говорил древний Апостол — изгои бывшими не бывают. Из невеселых мыслей Рыжего вырывает скрип отодвигаемых кроватей: Ржавый и остальные скауты взялись за работу. Девки и мальки окружили их, как щенки, ищущие защиты у матери. Они напялили на себя теплые куртки и грубые ботинки, девки взяли с собой еще и одеяла, скрученные рулонами. Вход в подземный переход, на самом деле, был ничем не примечательным. Обычная латка из кованого железа, надежно припрятанная под чьими-то койками, никто и внимания не обращал. В принципе, Змей и Рыжий тоже не заметили бы, если бы не Ястреб — предыдущий командующий отрядом тринадцатых. Именно он показал им запасный выход на самый крайний случай. Видимо, он настал. Рыжий, чтобы не солгать, даже и не рассчитывал, что им когда-нибудь придется этим запасным выходом воспользоваться. Изгои, увидев, куда им придется спуститься, суетятся еще больше. Скауты недовольно о чем-то шушукаются, а девки и мальки плотно прижимаются друг к другу, как рыбешки в тесной консервной банке. Рыжему кажется, что они полезут туда разве что под дулом легионерской пушки. А уж когда двое скаутов все же отдирают кусок железа, прикрывающий тоннель, и затхлый, тяжелый запах заползает в стены бункера, Рыжий убеждается в своих предположениях окончательно. Раньше он всегда думал, что это Республика доведет их до того, что они будут прятаться под землей, как вонючие крысы. Ирония, но изгои прекрасно справились с этой задачей сами. — Почему бы нам не пойти по земле, а не ползать под ней, как крысы? — возмущенно выкрикивает из толпы Дикий. Рыжему он и прежде особо не нравился, а сейчас вызывает еще и зубовный скрежет. Он один из дружков Ржавого, такой же отмороженный и без тормозов. Башка у него гладко выбритая, он убирает волосы с помощью ножа, и когда только учился бриться, то вечно ходил порезанный, будто пробивал ею раз за разом стеклянное окно. Если присмотреться, на месте порезов можно заметить отчетливые шрамы, выпуклостями рассекающие кожу. — А ты рискни, — вздергивает подбородок Рыжий. — Нарвешься на легионеров или изгоев других отрядов, жаждущих превратить тебя в кровавое месиво — моя совесть будет чиста. Дикий раздосадовано сопит, раздувая широкие ноздри, аж вены на лысой башке вздуваются, и шрамы становятся четче, но не открывает рот, чтобы возразить. — Все? Вопросов больше нет? — громко спрашивает Рыжий, окидывая изгоев раздраженным взглядом. Пока они тут попиздят, точно на бункер нападут. — Нет? — повторяет он, когда изгои тупят глаза и отворачивают рожи. — Тогда полезайте в этот чертов тоннель. Рыжий не обращает внимания на то, что изгои и дальше неуверенно мнутся возле черного провала тоннеля и подходит к нему лично. Садится на корточки и заглядывает вниз, игнорируя затхлый запах. Щурится, напрягая зрение и привыкая к темноте. Он понимает, что высота метра два, в ширину примерно столько же. Пройти можно, если использовать принцип многоножки. Хорошо, что идти не очень далеко. Удовлетворенный этим наблюдением, Рыжий поднимается на ноги. Оборачивается к изгоям, чтобы поделиться с ними, но подвисает, видя Бешеного, отделившегося от всей толпы. Он стоит в стороне, спрятав руки в карманы куртки, взгляд его отчужденный и нечитаемый. — Поищи, чем можно осветить дорогу, — кидает он Ржавому даже не смотря на него и идет к Бешеному. Зачем — сам не знает. Может, Бешеный, наконец, понял, что они по разные стороны баррикад и решил оставить это гиблое дело? Это было бы логично. Но диафрагма все равно не перестает болезненно сжиматься от подобных мыслей. Как же ты размяк, Бес. Как долбаное сахарное печенье в чае. Рыжий злится, не видя другого выхода. Злится — и быстрее сокращает разделяющие их метры. Останавливается на безопасном расстоянии, сжимая кулаки. — Ждешь особого приглашения? — выпаливает на одном дыхании. Бешеный мягко усмехается. Усмехается так, будто Рыжий — глупый малек, а не добытчик с многолетним стажем. — Жду, когда вы спуститесь вниз, чтобы я смог спрятать вход обратно. Вряд ли спасение будет иметь смысл, если ты укажешь чужакам, где нужно искать. Для Рыжего эта фраза становится, как удар под дых. Он не подумал об этом. А Бешеный вон, своими шестеренками повертел и допер. И уже после до него доходит полный смысл произнесенного. Рыжий сдавливает челюсти и чеканит, ощущая как сердце грохочет где-то в висках: — Спасибо за помощь, че. Безопасной дороги в Республику. Бешеный ловит его за запястье и резко возвращает, не позволяя продолжить путь обратно. Рыжий едва не налетает на него всем телом. Сбрасывает его ладонь и отскакивает, как ужаленный, прожигая глазами. — Ты не дал мне договорить, — цедит Бешеный, и челюсти сжимаются почти до хруста. — Я закрою вход и подожду тебя здесь, пока ты не вернешься. — Долго ждать придется. Бешеный терпеливо вздыхает, на миг прикрывая глаза. — Как долго добираться до убежища? Рыжий подумывает привычно огрызнуться, но почему-то раздраженно отвечает: — Минут сорок. — Ладно, — просто отвечает Бешеный. — Я подожду. И хочется ебнуть его со всей дури, а потом зализать каждую рану. Рыжему до ужаса страшно от собственных мыслей. Он размыкает пересохшие губы и выталкивает: — Если не вернусь через два часа — проваливай. Бешеный долго и неотрывно смотрит на него, изучая своими черными омутами, но все же кивает. Рыжий знает, что тот будет ждать его намного дольше. А еще он знает, что будет чертовски спешить, чтобы успеть за эти два часа вернуться назад.

***

Рыжий успевает. Он не идет, а почти летит по тоннелю. Черные массные стены давят со всех сторон, и у него складывается ощущение, что они идут по кишке какого-то сдохшего доисторического животного. Задрот придумал штукенцию, которой они теперь освещают эту кишку, чтобы видеть что-то дальше своего носа. Он назвал ее "факел". На какую-то палку Задрот намотал полоски простыни, обмакнул в бензин и поджог. Факел воняет на весь тоннель, пожирая и так небольшие запасы кислорода, но зато они могут двигаться быстрее. По крайней мере, не наталкиваются постоянно друг на друга, соблюдая какую-никакую дистанцию. Минут сорок, по мнению Рыжего, растягиваются на часов десять. Но это все потому, что пробираться в узком пространстве, не имея возможности нормально пошевелить ни рукой, ни ногой, а еще с постоянным ощущением, что воздух вот-вот исчезнет, и они так и умрут здесь — похороненные в брюхе какого-то чудища, было делом не из приятных. Мальки тихо жалуются на то, что хотят есть, и спрашивают каждые две минуты, долго ли еще идти. В такие моменты Рыжий сожалеет, что сердце у него не успело превратиться в бесполезный булыжник, который не способен ничего испытывать. Поэтому он молча сжимает зубы и делает вид, что у него заложило уши. Словами тут все равно нихера не поможешь. Уже добравшись до завода, Рыжий позволяет себе выдохнуть. Подвал, в котором они оказываются, не совсем плох. Дыр в фундаменте нет, задувать не будет, пол сыроват, конечно, но если постелить одеяла, некоторое время переждать все же реально. Вместе со скаутами Рыжий поднимается в само здание, оставляя девок и мальков обустраиваться во временном пристанище. Лично сам Рыжий очень надеется, что они не пробудут здесь долго. По сравнению с этой ямой, бункер кажется рогом изобилия. Повсюду в здании валяется битый кирпич, стекло, бетонная крошка, окон нет и в помине, двери одни на весь завод и то еле держатся на расшатанных ржавых петлях. Когда он в последний раз был здесь со Змеем, завод выглядел гораздо лучше. По крайней мере, присутствовали все двери. Видимо, Ржавый вместе со скаутами разделяют его сомнения насчет безопасности убежища, потому что спрашивает, насупив брови и спрятав руки в карманы: — И че делать будем? — А у тебя есть какие-то варианты? — спрашивает Рыжий. — Выставляешь часовых где-нибудь в тени, чтобы смотрели, не прут ли сюда чужие изгои, а сам девок и мальков успокаиваешь. Ржавый раздраженно дергает ноздрями. — А ты в это время чем заниматься будешь? Рыжий молча смотрит на него несколько секунд, ощущая, как в груди все обжигает кипящей лавой. Что ты будешь делать, Бес? Спасешься сам или спасешь других? Перед глазами некстати всплывает улыбчивая рожа Бешеного, его черные как смоль глаза и длинные ресницы-спицы, бледная кожа шеи и острые пики скул, вечно обветренные губы и расстегнутая в самые лютые холода куртка. Рыжий вспоминает его запах. Мыло и порошок, морозная свежесть и терпкие сигареты. Вспоминает его глупые «малыш», «хороший мой» и прочую лабуду, от которой кишки узлами закручиваются. Вспоминает его «я покажу тебе небо». И думает, что увидел его намного-намного раньше, это настоящее небо. Ему даже не понадобилось выходить за пределы Центрифуги. Оказывается, оно все время было здесь. Рыжий сухо сглатывает и трет ноющие виски, не придавая значения косым взглядам. Он дает ответ на вопрос, не поднимая головы. Словно так возможно спрятаться от себя самого и терзающих мыслей. — А мне надо раздобыть малькам еды. Рыжий успевает. Успевает проебать всякую надежду и вернуться в бункер к намеченному времени.

***

Бешеный, конечно, никуда не свалил. Сначала Рыжий испытывает легкую паническую атаку, когда дверь бункера не поддается. В этот короткий миг помутнения рассудка из-за накатившего холодного ужаса его усталая башка не может додуматься, что Бешеный никак не способен запереть бункер снаружи, потому что у него нет, блять, ключей. И в этот миг он раздосадовано дергает дверную ручку, а затем со всей дури впечатывается ладонями в холодное дерево, испытывая злость и разочарование одновременно. Рыжий опускает голову и слегка сутулится. Лопатки гребнями натягивают кожу, пока он пытается выровнять дыхание. Ну и пусть пиздует, — думает он. — Больно надо было. Его же ничего, кроме собственной жопы, не интере… Дверь отворяется так внезапно, что Рыжий теряет равновесие и по инерционной тяге вот-вот встретится с полом. Но его хватают за капюшон куртки, не позволяя наебнуться рожей о пол, а после прижимают к себе сильные руки. Рыжий подозревает, что у него могло треснуть несколько ребер из-за силы этого объятия. Он впивается пальцами в куртку на спине Бешеного, не понимая, для чего конкретно это делает: то ли хочет оттащить от себя, то ли прижать еще крепче. У него мозги сейчас все равно толком не варят, поэтому Рыжий дает себе минуту покоя и упирается головой Бешеному в плечо, вдыхая в себя его запах и дрейфуя между желаниями навалять, как следует, и уткнуться губами куда-то под линию челюсти. — Ты чокнутый, — сипло произносит он. Бешеный хмыкает, и от его выдоха колышутся волосы на макушке. — Знаю. Ты уже говорил мне это. Разве что в другой интерпретации. — Почему не свалил? — спрашивает Рыжий, все так же не поднимая головы. В объятиях Бешеного тепло и спокойно. Рыжий уже и забыть-забыл, что когда-то испытывал такие чувства. Возможно, когда был еще ребенком, и мать защищала его от любых невзгод. Но матери давно нет, а Бешеный вряд ли тот, кто станет защищать его. Рыжий и сам этого не позволит. — Потому что без тебя я никуда не уйду, — отвечает Бешеный. И Рыжий вот нихуя не понимает. Как у него получается все вот так вот — просто? Просто обнять, сказать какую-то чертовщину, поцеловать, черт подери. Рыжему приходится каждый раз ломать себя, чуть ли не наизнанку выворачиваться. — Зря не ушел, — говорит Рыжий и поднимает на него глаза. Бешеный смотрит на него, наклонив голову, опустив графитовые ресницы, прямые и острые, такими, наверное, проткнуть можно. Он смотрит на Рыжего, и его спокойствие растворяется, а в глазах оживает что-то темное и обжигающее, отчего мурашки собираются на затылке. Рыжий ощущает, как у него слабеют колени от этого взгляда, и ненавидит себя каждой клеткой тела. Стискивает челюсти, пальцами сильнее сжимает куртку на спине Бешеного. — Тогда ты зря вернулся, — отзывается тот. Вполне вероятно, действительно зря. Вполне вероятно, надо было завалить его на первом махаче и избавиться от стольких проблем. Но Рыжий тогда не смог. А теперь — тем более. — Кажется, мы проебались по всем фронтам, — хрипло парирует Рыжий. И залипает на губах Бешеного. На тонком шраме, опущенных уголках, трещинке на верхней. — Проебывается тот, кто ничего не пробует, — хрипло до идентичной тональности отвечает Бешеный. Рыжий хочет с ним согласиться. И почти не сопротивляется, когда ладонь Бешеного опускается на затылок и надавливает, толкая на себя. А затем он целует, целует, пробираясь языком в рот Рыжего, врываясь бессовестно и жадно. Держит так крепко, что ни отвернуться, ни отодвинуться не получается. Только открывать рот шире, почти до вывернутой наизнанку челюсти, отвечая так же голодно и грязно, когда много слюны и языков, а член встает мгновенно и болезненно. И хочется ближе, потереться о член Бешеного, трахнуть его прямо через ткань джинсов, чтобы и у него мозги отказали, чтобы не один Рыжий чувствовал, будто проваливается на самое дно, откуда выбраться в одиночку уже не под силу. Рыжий слышит, как захлопывается дверь. С таким грохотом сейчас обрушивается его здравый смысл. Бешеный напирает, оттесняя к стене, заставляет отступить и вжаться спиной в холодное железо, а телом впаяться в его тело. В объятиях Бешеного больше не тепло и спокойно. В них жарко и томно, Рыжего размазывает по стенке и в его руках. Он плывет, и в глазах плывет, и приходится зажмуриться, чтобы голова не отвинтилась от шеи, так Рыжего качает и кружит из стороны в сторону. Приходится ухватиться за Бешеного, запутаться пальцами в волосах на макушке и потянуть к себе, наклоняя ниже, едва ли не до хруста позвонков, и толкнуться языком в его рот еще глубже, будто в попытке достать до самой глотки. Они не целуют друг друга. Они истязают тела и души, и будь Рыжий сопливой девкой, он бы разрыдался от нахлынувших эмоций. Но он пацан, поэтому он давит их в себе, давит, засасывая нижнюю губу Бешеного, вгрызаясь зубами, зализывая языком шрам, все трещинки, изгибы, исследует нёбо и кромку зубов. Бешеный обнимает его так, что ноги с трудом остаются стоять на земле, протаскивает по своему телу, заставляет ухватиться за шею и впиться ногтями в гладкую кожу до отметин. Рыжий и так проебал все, что у него было. Пусть хоть что-то он украдет себе, чтобы потом вспоминать, когда будет истекать кровью на грязном бетоне Центрифуги. Например, звук, с каким расстегивается куртка Бешеного, которую он сегодня, какого-то хрена, застегнул. Взгляд из-под полуопущенных век, мутный, дрожащий и будто бы обдолбанный, который выжигает в Рыжем последние мысли, если они еще остались. Тихое и хриплое, на грани рыка: — У тебя есть пять секунд сделать вид, что ты не делаешь то, что ты делаешь. Но у Рыжего был в запасе хуллион лет, чтобы жить не так, как он хочет. Пускай хоть в последние дни он возьмет от жизни все, что она может ему предложить. — У тебя есть секунда, чтобы закрыть свой рот. Бешеный сжимает губы и опускает веки. Прислоняется лбом к его лбу и шумно выдыхает. — Я не хотел прикасаться к тебе в этом гребаном месте. — Обойдусь без шелковых простыней, — огрызается и добавляет с нажимом. — Это место пока все, что у нас есть. Это место, возможно, все, что у нас осталось. Бешеный снова открывает глаза. Смотрит пристально, впитывая в себя выражение его лица, а потом поднимает руку, оглаживает изодранными костяшками скулу, и эта чертова нежность обнимает, душит, зудит в солнечном сплетении. Хочется раскроить себе грудину и выпустить ее наружу, потому что сил уже просто никаких нет. Рыжий тянется первым, целует грубо, сметая остатки лишней нежности, проникает ладонями под куртку, задирает мешающий свитер и скользит ими по напрягшейся, горячей спине, ногтями ведет по линии хребта, слегка царапает, и Бешеный шипит ему в губы, матерится. И, наконец, целует так, как нужно, чтобы кислород заканчивался, а языки сплетались и терлись, надавливали друг на друга, потому что даже в поцелуе Рыжий и Бешеный решают, кто будет главным. Бешеный побеждает. Он рвет змейку на куртке Рыжего, скручивает ткань кофты в кулак и притягивает, сталкивает их бедрами. Рыжего всего трясет и скручивает спазмами, бьет судорогами. Он дрожит так, что зуб на зуб не попадает, и Бешеный, вроде, спрашивает, не холодно ли ему. Господи. Да Рыжему глубоко насрать. Он так и отвечает Бешеному, подставляя шею под укусы-поцелуи, и, кажется, тот в любую секунду вгрызется ему в глотку и перекусит яремную вену. Но Рыжему и на это насрать. На все, кроме пальцев Бешеного, которые ловко вытягивают пуговицу из петли, даже не трясутся, и ныряют под джинсы, чтобы горячо и сильно обхватить болезненно стоящий член. Рыжему кажется, что он сейчас сдохнет. Или кончит лишь от одного движения вверх-вниз шершавой ладонью, от одного хриплого выдоха «хороший мой» у виска, от одного влажного движения языка, когда Бешеный ведет им с нажимом по яремной вене. Рыжий не то скулит, не то рычит, плохо контролируя себя и все же толкаясь в плотно сжатый кулак, и под веками рассыпаются искры. Он отдирает свои губы от губ Бешеного, чтобы вдохнуть, банально вдохнуть кислорода, но тот цепко хватает за челюсть, сжимает так, что следы, наверное, останутся. Смотрит темными глазами, пиздец темными, а у Рыжего ощущение, что он неизбежно и глубоко проваливается в черные радужки, как тонущие корабли идут ко дну бездны, разинувшей беззубую пасть. И ему охуенно. А Бешеный снова засовывает язык ему в рот, трется твердым членом о бедро Рыжего, проезжается снизу-вверх, и его движения острой пульсацией отдаются в собственном ноющем члене. Бляяяять. Кажется, он выстанывает это, когда Бешеный трахает его рот своим языком, когда двигает рукой жарко и быстро, у Рыжего пальцы на ногах поджимаются, а пах сводит сладкими спазмами. И лишь тогда он решается протянуть руку и трясущимися пальцами расстегнуть Бешеному штаны. У Рыжего лицо не просто горит — полыхает. Он понимает, что это глупо, смущаться сейчас вот, когда Бешеный дрочит ему и они лижутся, как последние педики. Но Рыжий все равно смущается. И расстегивает ширинку с пятого раза, наверное. Бешеный, надо отдать ему должное, не насмехается, иначе Рыжий бы уебал ему, видит бог, уебал бы и бросил со стояком и выбитыми зубами. Но тот шевелит губами неожиданно ласково, навязывая свой неторопливый темп, и Рыжего начинает потряхивать пуще прежнего. С девками ты такой же ласковый? — ядовитой змеей вертится на языке, но он не настолько низко пал, чтобы спрашивать подобное. Зато спасительная злость придает решительности, и Рыжий без раздумий обхватывает член Бешеного со всем энтузиазмом, на который только способен, наверняка сжимая сильнее, чем нужно. Наверняка давая понять, что ни черта он не такой крутой, каким хочет казаться. И Бешеный словно читает его мысли. Он шепчет ему в губы: — Нам некуда спешить. Но это вранье. Им есть куда спешить. Опасность своим смрадом дышит им в затылок, они словно идут по шаткому подвесному мосту над пропастью, и этот мост состоит из одних гнилых досок. Поэтому Рыжий затыкает ему рот своими губами и теперь навязывает свой ритм — отчаянный и яростный. И под веками действительно начинает жечь, когда Рыжий двигает рукой, когда глухо стонет и трахает кулак Бешеного так, словно сегодня конец света, и это последнее, что разделяет их и глобальный пиздец. Так ущербно и смешно, что последнее, что хочет сделать Рыжий перед смертью — отдрочить Бешеному и кончить ему в ладонь. И Рыжий бы рассмеялся, но ему нихера не смешно. Ему страшно. Он цепляется за Бешеного, обнимает за шею, гладит лицо, и скользит рукой по его члену так, как обычно нравится ему. Сил кусать и целовать губы просто не остается, и они прячут лица в изгибах шей друг друга, дыша часто и тяжело, и Рыжий уверен, что у Бешеного сейчас тоже зажмурены до вспышек под веками глаза. Щекочущий жар собирается на пояснице, вдоль позвоночника, внизу живота, и в ушах Рыжего звенят сраные колокольчики и поют падшие ангелы. Ты уже близко, Небо? И Рыжий постыдно кончает первым, ощущая, как тело на несколько секунд перестает существовать. Его целиком — не существует. Ни сознания, ни мыслей, ни тела. Рука продолжает двигаться по инерции, и Рыжий ускоряется, надавливая, оглаживая, скользя рвано и быстро. Дыхание Бешеного обжигает шею, а потом его ладони обхватывают лицо и он снова вынуждает смотреть. Рыжий хочет отвернуться, но Бешеный удерживает — и руками, и раскаленным взглядом, будто смола в глазах закипает — удерживает, закусив губу и опустив ресницы. Он дьявольски красив. Обычные люди не бывают такими. Но по-настоящему красив Бешеный тогда, когда спускает ему в кулак. Он все же закрывает глаза, прерывая зрительный контакт, и Рыжему почти жаль, что не видит их выражения в этот момент. Рыжий смотрит на него и чувствует, как по пизде идет вся его жизнь. Что ты делаешь со мной? Что ты, мать твою, делаешь? Он будто находится в вакууме. Этот вакуум ограничивается только им и Бешеным. Мир вокруг стерт со всеми ненавистными границами. И на хриплое «прости» и попытки Бешеного стереть с него свою же остывающую сперму, Рыжий говорит «насрать». Насрать, потому что я вмазался в тебя. Серьезно вмазался. Я люблю тебя, гребаное небо, если вообще правильно понимаю значение этого слова. И лучше бы мы сдохли еще в тот момент, когда все это только начало зарождаться за грудной клеткой. — Насрать, — повторяет Рыжий. И думает, что не такие слова собирался сказать ему на прощание.