Изгой

Когда на Центрифугу опускается ночь, высотки обветшалых домов, заплеванные бордюры, согнутые фонарные столбы с зияющими стекольными останками ламп будто заливает мазутом. Если на черном брезенте неба нет щербатой, поеденной временем кислотной луны, ощущение, что и тебя самого облило мазутом, и теперь он стекает густой сукровицей с макушки по лицу, склеивает ресницы, заползает и впитывается в белки глаз. Первые несколько секунд слепо моргаешь, пытаясь привыкнуть, и мазут заползает еще глубже. Но люди такие твари, что ко всему адаптируются, везде выживут, не зря их так сложно выдавить, наконец, с лица земли, как надоевший гнойник, который уродует всю красоту планеты. Изгои и того хуже. Их топчет подошва Республики, топчет, а они плодятся и плодятся. Не зря Клиф говорит, что они как тараканы. Так вот. Когда изгои адаптируются к темноте, смаргивая надоевший мазут, перед глазами начинают появляться очертания домов, заводов, бункеров, словно затянутые черным плотным сукном. Улочки кажутся подземными тоннелями, которые вырыли прежние жители — огромные слепые люди-кроты. На самом деле, это были простые рабочие, которые слетели с катушек в преддверии атомной войны, но это не отменяет тот факт, что изгои топчут тот асфальт, который утрамбовывали до них они — люди, знавшие, что такое свобода и отсутствие Республики. Рыжему не то чтобы стремно идти в эту темноту одному, он бывал в ней не раз и не два, но обычно по правое плечо всегда шатался Чжань. Сейчас же Чжань о чем-то переговаривается со Змеем. Они стоят среди толпы изгоев, которые способны драться и выбивать зубы девятому отряду. Их нервное возбуждение передается и Рыжему. Адреналин шипящими пузырями наполняет кровь, и Рыжего слегка потряхивает, и костяшки зудят. Очень легко поддаться общему безумию, когда живешь в нем почти всю свою жизнь. Плечи Рыжего оттягивают лямки тяжелого рюкзака с едой для мальков. Он застегивает куртку под самый подбородок, пялясь на двери бункера. Затем поворачивается и нашаривает взглядом его. Рыжий почти не чувствует себя жалким, сопливым уебком, когда глаза сразу же находят Бешеного в толпе без особого труда. Ха, блять, словно у него чуйка на всяких смазливых, отбитых на всю башку изгоев. Бешеный разговаривает с Титаном, и у него опять это выражение лица, когда невозможно понять, о чем же он сейчас думает. Куртка тоже застегнута под самый подбородок, но Рыжий знает, почему. Ну и нехер, а то опять бы разгуливал расстегнутый нараспашку, а на улице дубарь тот еще. Он даже не успевает ужаснуться подобным мыслям, а Бешеный уже ловит его на горячем. Сердце в груди тут же барабанит громким «тудум». Рыжий хмурится и хочет отвернуться, когда правый уголок рта Бешеного ползет вверх. Почти незаметная ухмылка, но ему и этого хватает, чтобы за шиворот дунуло жаром. Пиздец, — резюмирует Рыжий. А Бешеный вдруг переводит взгляд, сводит брови на переносице, и линия челюсти четче проступает под кожей. Рыжий понимает, в чем дело, только тогда, когда Змей подходит к нему почти впритык. — Ничему тебя жизнь не учит, — фыркает он и оборачивается на Бешеного. Дергает бровями, подмигивает. Рыжий даже отсюда чувствует, как Бешеный закипает. От него опасным предостережением несет за километр, но Змей спокойно выдерживает убийственный взгляд, ощущение, что этот говнюк от всего происходящего ловит нехилый кайф. — Отвалил бы ты, — советует Рыжий, скрежеща челюстями. Но Змей продолжает испытывать терпение Бешеного, вызывая его на махач в гляделки, и, кажется, что тот вот-вот плюнет на все, подойдет и вколотит черепушку Змея в бетонный пол. Но он не подойдет, они втроем это знают. Изгоев слишком много. И Змей этим сполна пользуется. — Чего надо? — спрашивает Рыжий. У Бешеного иногда крышу сносит напрочь, так что незачем рисковать. Хуй Рыжий допустит, чтобы из-за него тот грохнул Змея, а потом изгои тринадцатого попытались грохнуть его. Хватит махачей между их отрядами. Змей деланно разочаровано вздыхает, скучающе взирает на Рыжего, цокает языком. — За вами так любопытно наблюдать. — Я спросил — чего надо. Брови Змея взмывают вверх, он сухо хмыкает. — Я тебе не враг, Бес, забыл? Было бы что, сука, забывать. Рыжий опускает подбородок, смотрит исподлобья. — Не прекратишь пиздеть — станешь. — Знаешь, твою бы ярость, да в правильное русло, — задумчиво тянет Змей, усмехаясь. А вот это уже ближе к сути. По правде говоря, Рыжий ожидал, что тот подвалит гораздо раньше. Но Змей выжидал. Наверное, очередного проеба со стороны Рыжего, когда он в который раз будет глазеть на Бешеного, чтобы было что предъявить. А для закрепления результата не побрезговал и его тоже втянуть, как гарантию того, что Рыжий действительно не станет рыпаться. Все рассчитал-просчитал, ничего не упустил. Интересно, а какая гарантия у него? Сказал кому-нибудь уже? Чжаню, может, Змей ему доверяет и знает, что без надобности трепаться не станет. — Можешь не выебываться, Змей, знаю я, чего ты добиваешься, не трать зря силы. — И чего же? — притворяется удивленным Змей, растягивая губы в заинтересованной ухмылке. — Хочешь, чтобы я с вами пошел на махач к девятому. Просто спросить слабо уже? Змей хрипло смеется, чешет переносицу. — Думаешь, меня так сильно волнует махач с девятым? Да срать я на него хотел. Рыжий не может контролировать лицо. Непонимающе хмурится. — Ну и какого хера тогда ты этот фарс устроил? Усмешка Змея становится холодной и даже какой-то устрашающей. Позвоночник Рыжего холодным ознобом окатывает. — Бери выше, Бес. Ты и правда нужен мне, скрывать не стану. Но не для махача с девятым. Рыжий выпадает в осадок все сильнее. Предчувствие подсказывает, что в затылок дышит самый настоящий подкрадывающийся пиздец. Нет ему ни конца, ни края, блять. — Ну и зачем я тебе нужен? Просвети, сгораю от нетерпения, мать твою. Змей прекращает ухмыляться. Шмыгает носом, осматривается по сторонам. Он умеет контролировать себя и скрывать эмоции, когда надо, а если уж и показывать, то в том случае, когда это ему выгодно. — Совсем скоро сюда нагрянут легионеры, — все же говорит Змей, убедившись, что никакой изгой не шатается рядом, чтобы подслушать их. — Вопрос времени, когда это произойдет. Ты ведь догадываешься, чем закончится их визит. Какие-то гребаные флэшбеки, честное слово. Рыжему и в первый раз не понравился этот разговор, сейчас тем более. Хотя бы тем, что в первый раз это был Бешеный, а теперь хитрожопый Змей, который может подставить любого, чтобы извлечь какую-то выгоду или спасти свою шкуру. — Порешат они нас всех, что непонятно, — ворчит раздраженно Рыжий, ведет плечами под тяжестью рюкзака. — Зачем я тебе нужен тогда? Мы все нежильцы, когда придут легионеры. Они зарабатывали на мне во время боев на Бетоне, сейчас я для них бесполезен. Так что если надеешься на особое отношение ко мне и что я смогу как-то спасти твою шкуру, закатай губу. Не будет этого. Тут мы на равных условиях. — Частично ты прав, Бес, — соглашается Змей. — Но не во всем. Есть одна возможность спасти и себя, и наш отряд. Змей замолкает. Специально, ясное дело. Интриган, блять. Рыжий подумывает развернуться и свалить. Нахрен ему сдались все эти разборки, он сыт ими по самое горло. Рыжий не нанимался спасать отряд, это их проблемы. А он сегодня же покинет этот ад, а изгои пусть дальше сами разбираются, не его проблемы. Не его, черт подери. — Не тяни, — рявкает, проклиная себя последними словами. Глупый-глупый Бес, не ошибся Бешеный на твой счет. Змей даже в лице не меняется, будто знал, что Рыжий спросит, не оставит все просто так. — В прошлый раз Республика начала с истребления командующих, — ровно произносит он. — Потому что они отвечают за своих изгоев, это они руководят ими. А значит, вся ответственность за восстание лежит на них. — К чему ты клонишь? — хмурит брови Рыжий. — Если мы намекнем легионерам, кто стал зачинщиком восстания, то сможем выторговать нашему отряду жизнь. А вот это уже полный пиздец. Рыжий и не ожидал, что Змей до такого додумается. Как он пронюхал про Бешеного? Это же просто невозможно. В смысле, возможно, но только в том случае, если Бешеный признался Титану, а тот пропизделся Змею. Но вряд ли бы он это стал делать. Закладывать братца перед недавним врагом… Даже он на такое не способен. И ладно, пусть Змей откуда-то пронюхал, как он вообще может надеяться на помощь со стороны Рыжего? Неужели всерьез думает, что он заложит Бешеного, чтобы спасти отряд? Раньше Рыжий так бы и поступил, не задумываясь и секунды, а сейчас… — Каким, блять, зачинщиком? Изгои начали истреблять друг друга, потому что мы действительно тупое зверье, которому только дай повод броситься в глотку. Реакция Рыжего, походу, немного сбивает спесь безразличия со Змея, потому что он подается вперед и яростно шипит: — Тебе девок не жалко, а, Бес? Они тоже тупое зверье? Подумай, что с ними сделают легионеры. Мальков на фарш пустят, а девок выебут до такого состояния, что лучше сдохнуть. От отвращения и ярости у Рыжего сводит зубы. А в подсознании брюхом к верху всплывают воспоминания другого разговора: Я хочу, чтобы ты пошел со мной по собственной воле. Чтобы ничто тебя ни останавливало. Ни мальки, ни Центрифуга, ни другие изгои. — Я все еще не могу понять, какая польза с меня, — цедит сквозь сжатые челюсти. Змей выдыхает, раздувая ноздри, в попытке успокоиться. Нервно приглаживает волосы на затылке. Зыркает на Рыжего проницательными желтыми радужками. — Ты нравишься Клифу. Он выслушает тебя. Серьезно, черт подери? Каким боком спасение отряда зависит от этого вонючего легионера? Да он в числе первых орет, что изгоев давно пора сжечь дотла вместе с Центрифугой. Рыжий зло фыркает. — Клифу никто не нравится. И это чистая правда. Гондон не упускает лишней возможности смешать изгоев с дерьмом. Не все легионеры конченые ублюдки. Редкость, конечно, но среди них есть и нормальные. Как те, например, что за особо интересный махач Рыжего помимо основного выигрыша могут подкинуть лишние банки с консервами и шоколад. А Клиф из тех, кто плюнет тебе в спину, а иногда может и в зубы прописать, если его что-то выбесит. Рыжий уже молчит о том, скольких он девок выебал за шоколад и мыло. Это он не брезгует, противная, двуличная гнида. Будь у Рыжего возможность, вывернул бы ему челюсть на другую сторону. — Нет, — с нажимом произносит Змей. — Ты — нравишься. Он однажды хотел подкатить к тебе яйца, сказал, что у него стоит каждый раз, когда ты дерешься на Бетоне. Но я не позволил. Ярость и омерзение становятся поперек глотки. Рыжий думал, что привык ко всему в Центрифуге, хотя нет, как раз к такому в Центрифуге старались не привыкать. Пусть бы только попробовал подкатить к нему яйца, Рыжий бы лучше сдох от выстрела легионерской пушки в голову, чем позволил уроду засунуть в него свой хер. Честно, он и знать не хочет, что предложил взамен Змей и почему он вообще вступился за него. Хотя последнее, в принципе, понятно, не стал просто отдавать ценного добытчика, который кормил отряд. Так что не Рыжего он спасал, а себя и своих изгоев. — То есть, ты предлагаешь теперь позволить, чтобы он выебал меня? — выплевывает остервенело Рыжий, сжимая кулаки. Змей мрачнеет, сдвигает брови на переносице. — Нет. Блять. Нет, конечно, — отрицательно качает головой, типа, как ты вообще мог о таком подумать. Смешно, черт подери. — Послушай, Бес. Я говорю это не для того, чтобы подложить тебя под Клифа. — Еще бы ты, сука, попытался. — Просто ты единственный, кто сможет к нему подобраться. Командующих первыми повяжут. Тебе надо уговорить его выслушать меня, о большем я не прошу. А дальше я сам разберусь. — И как же мне это сделать, а? — скалится Рыжий. Змей как был хитровыебанным, эгоистичным выродком, таким и остался. Хули самому что-то делать, он же командующий, всю грязную работенку за него должны выполнять изгои. Рыжий мирился с этим фактом дохера лет подряд, потому что не понимал, что может быть по-другому. А теперь знает — может. — Придумай что-нибудь, Бес, ты ведь не глупый изгой, — прищуривается Змей, поджимая губы. — От нас двоих сейчас зависит, выживет наш отряд или нет. — Красиво заливаешь. Только вот кажется мне, что ты не мальков и девок спасаешь, а свою шкуру. Змей хмыкает, приподнимая один угол рта, как будто и не ожидал другого ответа. — Я тебе свою позицию обозначил, Бес. У тебя есть два часа, чтобы отдать еду малькам и вернуться обратно до тех пор, пока мы не пойдем на девятый. — А если не вернусь? — спрашивает с вызовом Рыжий. — Расскажу Титану о тебе и Бешеном, — спокойно произносит Змей и глазом не моргнув. Ощущение, что эту речь он толкнул у себя в голове не один раз, пока не отточил до совершенства. — Расскажу на глазах у изгоев двух отрядов. Помнишь, что я говорил тебе об авторитете? Так вот, Титан не позволит, чтобы его авторитет подорвали перед самым махачем. Даже секундное сомнение может испортить все. Изгои — тупое стадо, ты же в курсе. Представь, что это стадо сделает с твоим Бешеным после того, как узнает. У Рыжего ощущение, что под ногами не бетон, а растопленная смола асфальта, которая засасывает его по самую макушку. — Никто не поверит в твой пиздеж, — отвечает, а голос странно саднит. Змей ухмыляется и кивает, мол, ясно, будто снова предсказал, что Рыжий скажет именно это. — Хочешь проверить? — на тон ниже, почти шепотом, говорит Змей. — Твой Бешеный как раз в подходящей кондиции. Зуб даю, он только и ждет момента, чтобы подойти и закатать меня в асфальт. Дать ему повод сделать это? Одно упоминание ваших зажиманий в кладовке — и Бешеный рванет, как граната. Не думай, что больше некому подтвердить мои слова. Вы были не очень осторожны сегодня, хоть бы заперлись, что ли. Рыжий упрямо не смотрит на Бешеного. Хрен там, он и так чувствует этот уничтожающий взгляд, направленный в их сторону. А ощущение вязкой смолы лишь усиливается, будто она уже успела забраться внутрь Рыжего и парализовать, как яд. Абсолютная беспомощность под слоем из злости. — Надо было свернуть тебе шею, пока была возможность. — Надо было, — и бровью не ведет Змей. — Два часа, Бес, время пошло. Попробуешь предупредить Бешеного — сдам вас обоих с потрохами. Мне проще пожертвовать тобой, чем потерять весь отряд. Надеюсь, мы друг друга поняли. И Рыжий знает, что он не врет. Для него пожертвовать кем-то, как два пальца об асфальт. Змей не дожидается его ответа. Кажется, для ублюдка все и так слишком очевидно. Просто разворачивается и спокойно направляется к остальным изгоям. Грудная клетка Рыжего ходуном ходит от мощных ударов сердца и горячечного, злого дыхания. Шаг, второй, третий. — Змей. Тот невозмутимо останавливается, оборачивается через плечо. На его роже так и написано, что Рыжий опять поступает до черта предсказуемо. — Ммм? — Кто? — спрашивает Рыжий пересохшей в один миг глоткой. И когда Змей смотрит в направлении Бешеного и Титана, смола застывает и в легких, и в сердце, потому что дышать почти невозможно, а мышца на секунду отказывает, пропуская удар. Но Рыжий не успевает подойти и все-таки свернуть уроду шею, наплевав на последствия. Взгляд напарывается на Титана, который напряженно застывает и смотрит на Змея, а после хмурится, отводит глаза, будто и не смотрел вовсе. Осознанием накрывает окончательно, когда Рыжий косится на изменившееся лицо Змея. Оказывается, не всегда у него получается сохранять равнодушную мину. Тут он проебался, а Рыжий подловил. Змей даже не глядит на него, отвечая: — Республика клюнет только на крупную рыбу. Час и пятьдесят восемь минут, Бес. Пошевеливайся.

***

Изгои всегда сначала бьют в морду, а потом разбираются, мол, что да как. Но когда Рыжего оттаскивают в тот самый переулок между бункером шестнадцатого и обветшалым зданием, которое грозится разложиться как спичечный коробок от первого дуновения затхлого ветра, он нутром чует, какой именно мудак бесстрашный это делает и даже не отбивается. Чует — и диафрагма болезненно сжимается то ли от радости, то ли от тоски, то ли от злости. Вывернуться, крутануться юлой, пальцами нашарить в мазутной темноте куртку и сжать на грудках, чтобы втемяшить в стену — это занимает у Рыжего не дольше нескольких секунд, бойцовская реакция дает о себе знать. Из темноты слышится короткий, довольный смешок, и Рыжий съедает его, вжимаясь губами в чужие губы, как изголодавшийся. Кусает и целует жадно, дыхания не хватает, а пальцы стискивают жесткую ткань куртки до онемения. В грудной клетке щемит, и в голове вспухшими ранами пульсирует последний разговор со Змеем. Блядство какое. Секундным порывом становится вернуться обратно и прикончить к чертям Змея, потому что если тот хотя бы посмеет тронуть Бешеного… Но этот порыв тушит сам Бешеный, когда обхватывает его лицо горячими, сухими ладонями и отодвигает от себя. Рыжий напрягает зрение, но ни хрена все равно не может разглядеть. Чувствует только запах Бешеного, шершавые ладони, живот, который прижимается к его животу, обжигающее дыхание на своем лице. А еще ухмылку Бешеного, кожей прям, ни дать, ни взять — лыбится сейчас самодовольно. Хорошо, что в темноте не видно пылающую рожу Рыжего. — Я тоже соскучился, малыш, — низко говорит Бешеный, едва ли не переходя на интимный шепот, и в его голосе действительно слышится эта подъебливая улыбка. Однако Рыжий не сразу находится что ответить. Даже огрызаться нет желания. Зато есть желание проехаться ладонями по груди, животу, уцепиться пальцами за куртку на пояснице Бешеного, сжать в кулаки и притянуть ближе. Уткнуться лбом в крепкое плечо и выпалить на одном дыхании: — Давай свалим отсюда. Прямо сейчас. Бешеный напрягается всем телом, Рыжий чувствует, они так плотно прижимаются друг к другу, словно вросли слоями одежды и кожи. — В более уединенное место? — говорит он на ухо Рыжему, задевая губами ушную раковину. Гребаные мурашки горячими волнами расползаются по позвоночнику, и на затылке поднимаются волоски. Рыжему стоит огромных усилий сохранить ошметки выдержки. — Ты понял, о чем я. Конечно, понял. Но какого-то черта включает дурачка. — Ты же собирался отнести еду малькам, — отвечает Бешеный, и его шевелящиеся губы снова задевают пылающее ухо Рыжего. И будто бы в отместку, тяжелый рюкзак за спиной начинает давить на плечи с удвоенной силой. — Отнесем вместе. А потом пойдем к воротам и будем ждать гребаных легионеров. Бешеный молчит несколько секунд, щекочет равномерным дыханием, а Рыжий в это время умирает и воскресает парочку миллионов раз. — Я не могу, — наконец произносит он. — С хера ли? — злится Рыжий, а нервы горят, как проводка от высокого напряжения. — Ты сам уговаривал меня уйти, а теперь ломаешься, как целка. — Уговаривал, — соглашается Бешеный. — И мы обязательно уйдем. Но после того, как я отдам долг Титану. Я пообещал ему, что пойду вместе с ним. Блять, так и знал. Рыжий нутром чуял, что не надо было отпускать Бешеного одного после того, как они вышли из кладовки шестнадцатого. Чуял, что произойдет какая-то хуйня, и вот, пожалуйста, сука, распишитесь. Рыжий ничего не отвечает, сопит обиженно и зло, а на языке вертится и зудит разговор со Змеем, хочется выпалить его на одном духу. Но Рыжий знает, во что все это может вылиться, помнит, что обещал сделать Змей, если он станет трепаться. И эта гнида сделает, обязательно. Поэтому он уперто молчит, борясь с самим собой, а Бешеный продолжает говорить, поглаживая его затылок: — Если я не пойду, изгои начнут задавать вопросы. Титан и так старается держать их на коротком поводке. Многие не хотят из одного махача сразу же бросаться в другой. А Титан говорит, что теперь каждая секунда на счету. Не ударим сейчас первыми мы — ударит девятый. А так у нас хотя бы будет преимущество. Изгои не поймут, если брат командующего не пойдет вместе с ними, начнут возбухать. Таковы законы Центрифуги, ты ведь знаешь. — Раньше тебе было на них насрать. — Мне и сейчас насрать. Но не насрать на брата. Это мой последний должок ему, перед тем, как я свалю отсюда. Мы свалим. Рыжий изломанно усмехается, сдавливая кулаки на пояснице Бешеного. — Ты ведь изначально собирался идти на этот ебаный махач, так? А мне со Змеем тогда только мозги туманил. Нахрена? — Я не хочу рисковать тобой, — отвечает Бешеный и, судя по тону, его даже совесть не мучает, что обвел Рыжего вокруг пальца. Он говорит это так легко и просто, будто подобное для него в порядке вещей. — А я тобой, значит, блять, хочу? — Не хочешь, — спокойно отзывается Бешеный. — Но у тебя нет выбора. Малькам нужна еда, а мне нужно в последний раз помочь брату. Рыжий фыркает, впивается зубами в куртку на плече Бешеного, жалея лишь о том, что не может выместить злость, вгрызаясь в голую кожу. Самое хуевое, он не уверен, что когда-нибудь до этой голой кожи доберется. Вот сдохнет сегодня Бешеный на махаче, а Рыжему о нем толком и вспомнить нечего. Ему кажется, что он уже начинает забывать его губы, руки, пальцы, блядские глаза и ресницы, крылья-ключицы. — Послушай, — Бешеный заставляет его поднять лицо, и Рыжий нехотя разжимает зубы, пялится на смутные очертания перед собой. Становится пиздецки страшно, потому что, возможно, это он в последний раз видит Бешеного так близко, а по сути, и не видит нихуя. — Доверься мне. Ты разберешься с мальками и пойдешь к воротам, я тоже уйду под шумок, и мы встретимся там, ладно? Каких-то несколько часов, Бес. Ты можешь потерпеть несколько часов? Это такая херня по сравнению с теми годами, что мы не знали друг друга. — И столько бы еще не знал, наебщик ты хренов, — ворчит Рыжий, и Бешеный смеется — коротко и устало. — Заслужил. А потом обнимает, обхватив за плечи и прижав к себе. Рыжему кажется, что после одного из таких объятий тот переломает ему ребра. Хули, он и сам заграбастывает Бешеного в не менее сильные объятия. И сипит в шею, пахнущую мылом: — Будь осторожен. Мудачила. Он хочет добавить: «И держись подальше от Змея», но знает, что Бешеному только дай повод, заставит рассказать все, а после пойдет убивать и тогда им точно пиздец, никаких ворот и свободы. — Буду. И ты тоже. Малыш. От одной интонации, с которой Бешеный произносит последнее слово, Рыжего размазывает как кусок масла по ломтю хлеба. Он находит губы Бешеного в темноте и засасывает, будто в последний раз, усердно работая языком и губами, иногда зубами. Бешеный отвечает ему так же отчаянно и жадно, целует глубоко и голодно, словно хочет сожрать, и Рыжего всего трясет и колотит, а руки подтаскивают, гладят, сжимают в попытке удержать и оказаться еще ближе. Ясное хрен дело, Рыжий будет осторожен. Надо же кому-то позаботиться, чтобы никакая гнида не добралась до Бешеного на махаче. В конце концов, наебывать умеет не он один.

***

К заводу Рыжий добирается в рекордное время. Он бежит, а тяжелый рюкзак хлопает его по пояснице, впиваясь жестяными банками прямо в хребет. Но времени в обрез, а отцепиться от Бешеного Рыжий смог не сразу, поэтому и мчался теперь, как дурной, а в голове у него звучал голос Змея, отсчитывающий минуты. Беззубый рот завода с выбитыми окнами показывается на горизонте, когда Рыжий уже готов блевануть собственными легкими. Зрение успело адаптироваться к темноте, но у Рыжего все равно ощущение, что он бултыхается в огромном чане с мазутом. Ясное дело, он не замечает часовых. То ли Ржавый додумался запрятать их, как следует, то ли они покинули завод и свалили обратно в бункер. Рыжий решает сразу идти напролом. Заодно проверит, как работают часовые, если они все же остались на заводе. Проворные изгои не заставляют себя ждать, Рыжего даже гордость берет, когда двое скаутов выныривают перед ним, отрезая путь к двери. Хрен он разберет сейчас их лица, правда. — Чего надо, изгой? — спрашивают у него. А вот это плохо. Надо бы сразу в рожу бить, а потом вопросы задавать. — Принес еду малькам. Не признали Беса, скауты? Рыжий видит, как те поворачивают друг к другу головы, советуясь без слов. Он терпеливо ждет, хотя плечи продолжает оттягивать тяжелый рюкзак. А потом говорит: — Ржавого позовите. Некогда мне тут с вами тереться. — Стой здесь, — отзывается один из скаутов после паузы. Второй остается ждать возле двери. В другой ситуации Рыжий бы ломанулся вперед и вырубил его с локтя. Но он ничего не может предъявить, все по правилам, нельзя верить просто на слово. Ржавый появляется через минуты полторы. Рыжий узнает его по походке — резкой и быстрой, голова опущена, а плечи расправлены. Он всегда идет так, будто набирает разбега, чтобы проломить тебе рожу. — Почему так поздно? — спрашивает он. Видимо, Рыжего тоже узнает по стойке. Все-таки не последние изгои в отряде, не раз и не два приходилось пересекаться. — Тебя забыл спросить, изгой. Отзывай своих скаутов и пошли кормить мальков. Не спят ведь еще? Знаю я, как на голодный желудок спится. — Не спят, — ворчливо признается Ржавый и дергает головой, мол, отвалите. Скауты рассеиваются по сторонам, и Рыжий идет следом за ним. — Шавку свою где потерял? — спрашивает Ржавый, переступая через расшатанный порог. До Рыжего сразу доходит, о ком он говорит. Злость вскипает в венах моментально, но он держит себя в руках. Пусть попиздит, с Бешеного не убудет. — Там же, где и ты свои мозги. Не было чужаков на территории? — Не было, — игнорирует первую часть ответа Рыжего. — Вообще все спокойно и тихо. Даже слишком. Ржавый замолкает, и Рыжий его прекрасно понимает. В Центрифуге почти никогда не бывает спокойно и тихо. Разве что перед каким-то пиздецом. Закон подлости называется. Пол завода пыльный и усыпанный крошками кирпича и штукатурки, которые противно скрипят под подошвой. Вокруг не слышно ни звука, только шарканье их шагов. Голоса слышатся почти возле самого входа в подвал — негромкие и приглушенные. А когда Ржавый открывает дверь, оттуда еще и струится мутный свет. Рыжий спускается за ним по шатким ступеням, одной рукой придерживаясь за стену, чтобы не навернуться и не скрутить себе шею. Она ему еще пригодится. Девки сидят на расстеленных одеялах, а мальки взобрались им на руки. Шестнадцатый под одной стеной — тринадцатый под другой. Ну что за людишки, блять, ничего не способно их объединить, даже одно несчастье на всех. Они коллективно поворачиваются к Рыжему и смотрят большими, голодными глазами, прижавшись друг к другу. Мальки совсем бледные в свете факелов, которые присобачили на стены вместо ламп. Тонкие ручки-ножки, поджатые к груди, вызывают тупую боль в солнечном сплетении, а Рыжий зарекся себе испытывать хоть какие-то чувства на их счет. Он шмыгает носом и стягивает рюкзак, который сейчас весит чуть ли не целую тонну, но Рыжий все равно жалеет, что не захватил еще больше еды. Заносит его в центр и ставит на пол. — Здесь на всех хватит, так что поделите поровну. Мальков покормите в первую очередь. Будете драться за еду или вздумаете обделить — заберу обратно и будете жрать бетон. Это понятно? Ответа он не дожидается. Тупая боль в груди нарастает, когда мальки начинают подползать к рюкзаку, как одичавшие зверьки. Быстрым шагом Рыжий взбирается по лестнице обратно. Руки отчего-то дрожат, и сердце лупит в груди, как ебанутое. Ржавый нагоняет его почти сразу же. Стучит ладонью по плечу, и Рыжий не ломает ее лишь потому, что знает, она ему еще пригодится, если нагрянут чужаки-изгои. — Ты сделал хорошее дело. — Насрать. — Угу, — хмыкает недоверчиво Ржавый. Рыжий успешно его игнорирует. А после спрашивает: — Сигарет не найдется? — Не-а, голяк сейчас, — ведет плечами Ржавый, спрятав руки в карманы. Его лицо снова расплывается в мазутной темноте. — Самих уже ломает. Не хватает провизии ебаной Республики. Как думаешь, скоро придут легионеры? Сердце пропускает удар, а Рыжий в это время зацепляется за кусок кирпича, сбивается с шага. — Без понятия. Но для вас лучше, чтобы пока и не приходили. — Это да, — бормочет Ржавый. Рыжий мысленно подсчитывает минуты. Вроде, еще полчаса у него осталось. Еду принес — можно теперь со спокойной совестью валить. Остальное уже не проблемы Рыжего, сами разберутся, он и так сделал все, что мог. — Ты это… — начинает вдруг Ржавый. Рыжий косится в его сторону, мол, я — что, но видит только опущенную голову и прямые плечи. — Не такой заносчивый говнюк, как я думал. — Правильно ты думал, — фыркает Рыжий. Угол рта ползет вверх, Ржавый возле его плеча тоже фыркает и наверняка лыбится. А в следующую секунду свет ослепляет, и Рыжий отворачивается вбок, ставит ладонь перед лицом. Взгляд тут же намертво прилипает к улыбающимся губам Ржавого и вывороченному из глазницы правому глазу, к кровавому, пенящемуся мясу щеки. Это все, что осталось от его лица. Тишина оглушает, наваливается как снежный ком, и Рыжий валится следом на пол инстинктивно. И как только он делает это, барабанные перепонки оживают и вопят от звуков стрельбы, криков, топота. Повсюду мелькают фонарики, прицелы пушек, осыпаются от выстрелов стены. Рыжий ползет, в колени и локти впиваются осколки, а дыхания не хватает, кажется, он вот-вот выплюнет свое сердце вместе с блевотиной, потому что месиво из головы Ржавого будто кто налепил на сетчатку. На голову ему сыпется штукатурка, один ее кусок рассекает бровь, и правый глаз заливает горячей кровью. Он вытирает ее грязным рукавом, а ресницы слипаются, как от мазута. Ночь Рыжего начиналась черным. Заканчивается же она красным.