Изгой

Холодные стены, холодный пол, холодная, остывшая кровь на лице. Вот, что первым чувствует Рыжий, когда резко садится, отчего башка кружится, и звезды мелькают перед глазами. Тысячи, миллионы, миллиарды никому не нужных звездочек, таких же холодных, как эти полы и стены. Он зажмуривается до боли, так, что слезы текут. Затылок ноет, липкая кровь засохла колтунами в отросших волосах. Рыжий щупает на всякий случай. Палец не проваливается в раскрошенный череп — уже хорошо. Хотя, что в этом хорошего, Рыжий не понимает. Он имел надежду сдохнуть героем, а очнулся избитым куском дерьма, не способным подняться на ровные ноги. Все его тело дрожит. Дрожат колени и пальцы, дрожат ресницы и избитые губы. В какой хуйне ты оказался на этот раз? Рыжий помнит, как превращал в кровавое месиво рожу Клифа. Помнит имя Бешеного, неосторожно сорвавшееся с его паршивого рта, помнит, как сам слетел с катушек. Помнит, как был готов умереть. Но в итоге оказался здесь. Где — здесь? Рыжий нехотя разлепляет грязные ресницы, смаргивает слезы. И почти сразу же узнает это место. Он бывал тут раньше. Только тогда на металлический стол поясницей опирался Титан, а в углу стоял Бешеный. Не его еще Бешеный, скрытный и непонятный, поблескивающий черными глазами-омутами. Вспоминает Рыжий тот день — и становится ему дурно и горько-сладко одновременно. Рыжий ни о чем не жалеет. Ни о том, что так легко повелся, ни о том, что позволил обвести себя вокруг пальца, ни о том, что добровольно разрешил выебать себя в душу и в конечном итоге — кинуть. Он сам виноват во всей херне, что с ним произошла. И сам должен за нее ответить. Однако Рыжий не забыл слова Клифа. Он получил по башке, но не настолько сильно, чтобы воспоминания, рвущие подкорку, растаяли, как смольный, кислотный туман. Этот гребаный легионер (Рыжий искренне надеется, что тот все-таки сдох) пиздел что-то о Бешеном. Рыжий иногда тупит, но в экстренных ситуациях его извилины работают что надо. Клифу незачем лгать. А даже если и врал, то почему именно имя Бешеного пришло на ум? Нет. Что-то не сходится. Получается, Бешеный действительно его сдал. И свою жопу подставил заодно. Рыжий реально не может понять, на кой ляд ему это надо. Весь промежуток времени, что они знакомы, Бешеный втирал о свободе. А теперь все, произнесенное им ранее, просто теряет свой логический смысл. Единственное, что Рыжий знает точно — Бешеный врал ему. Врал постоянно, каждую чертову секунду. Ни в одном сказанном им слове не было и капли правды. Пиздел тот отменно, Рыжий признает. Но менее гадко и досадно от этого на душе все равно не становится. Пустым взглядом он обшаривает облезлые стены, прищуривается от яркого света висящей под потолком лампочки. Зачем его оставили в живых? Эта мысль не дает покоя. Вряд ли Клиф пришел с ним просто поболтать. И почему он орал «не стрелять»? Командующих для того в подвал и привели — расстрелять к чертям, ведь не зря легионеры всегда говорили, что рыба гниет с головы. Рыжий снова роется в воспоминаниях и перед глазами выныривает побоище в подвале. Черепушка ноет. Он сдавливает виски ладонями, игнорируя то, что руки до сих пор сотрясает тремор баллов в десять. Жив ли Титан? Он очень сильно в этом сомневается. Но Рыжий не испытывает жалости. Рыжий вообще ничего не испытывает. Пустота за грудной клеткой напоминает выжженные отстойники. Сам Рыжий — избитая, израненная Центрифуга, утопающая в крови, подыхающая, но никак не способная в конечном итоге сдохнуть, сколько бы ее ни молотили, сколько бы ей ни ломали ребра и кости. Живучая зараза. Рыжему лень даже вставать для того, чтобы проверить дверь. Он уверен, что она заперта, как уверен и в том, что далеко не уйдет, да и не видит смысла. Для чего? Схлопотать пулю в лоб? Может схлопотать ее и здесь, нафиг зря силы тратить. Решает вздремнуть, точнее, провалиться в болезненный бред, но в замочной скважине неожиданно слышится скрежет поворачивающегося ключа. Он не удивляется, когда комнату заполняет легионерский душок. — Здравствуй, Бес. Надо же. Этот утырок в белоснежном костюме потрудился даже кличку его запомнить. Наверное, у Рыжего действительно крупные проблемы. Пришел, правда, один, еще и без пушки. В принципе, Рыжий настолько слаб сейчас, что с ним можно расправиться голыми руками. Придется постараться, конечно. Он несильно цепляется за свое жалкое существование, но потрепать легионера будет отличным предсмертным подарком себе же. На приветствие Рыжий не реагирует. Окидывает безразличным взглядом высокую, гибкую фигуру, оставаясь сидеть на полу. — Не сильно голову зацепило? Говорить-то можешь? Рыжий фыркает сквозь окровавленные зубы. — Могу. И нахуй послать тоже. Обращайся. Легионер хмыкает и запирает дверь. Демонстративно прячет ключ в узкий нагрудный карман. Рыжий прослеживает движение глазами, на кой-то черт запоминая, что нужный карман находится с левой стороны. — Я бы на твоем месте не стал так рисковать. Ты слишком слаб, а силы тебе еще понадобятся, — говорит легионер, поймав его взгляд. Огибает стол, опирается на него поясницей. Складывает руки на груди и теперь возвышается как мраморная статуя. Рыжему приходится задрать голову. Затылок простреливает резкой болью, каждый шейный позвонок будто пропускает сквозь себя разряд тока, но он только сильнее сжимает челюсти. — Почему не расстреляли меня с остальными командующими? — А с каких пор ты стал командующим? Сердце ударяется о ребра, но Рыжий сохраняет невозмутимую рожу. — Когда победил в махаче. Не знаешь наши законы, легионер? — Да мне, если честно, глубоко плевать, как ты оказался в ряду командующих. Я здесь по другому делу. — У меня с легионерами дел нет. — Теперь будут, если хочешь спасти своих изгоев. Рыжий чувствует, будто проваливается, и толщи воды утаскивают его в свое ледяное брюхо. Он сглатывает желчь и кровь. — Тогда ты ошибся адресом. Мне насрать. Все равно рано или поздно передохнем. Какая нахрен разница? Не трать зря время. — Насрать, говоришь, — протягивает легионер. В прорезях маски видны лишь светло-серые глаза — холодные и препарирующие наизнанку. — Мне-то можешь не врать, Бес. Я видел, как ты дернулся, когда легионер избивал девчонку и мальчишку. Если бы раньше тебя не рыпнулся другой изгой, на его месте оказался бы ты. — Ты для этого приперся? Убедить, что меня волнуют жизни мальков и девок? Меня-то собственная жизнь не волнует, — скалится Рыжий. — Можешь упиздовывать обратно в свою Республику и вещать дальше о том, какие мы все тут пропащие и гнилые и что нас проще уничтожить, чем перевоспитать. Сделаешь нам всем одолжение. Легионер молчит некоторое время, внимательно изучая Рыжего, будто он занимательная букашка, которую давишь, давишь подошвой, а она продолжает шевелить тощими лапками. — На самом деле, настроения в Республике немного изменились на ваш счет, — произносит, наконец, задумчиво подбирая слова. — Некоторые считают, что для вас нужно построить реабилитационные центры и внедрить в жизнь Республики. Они говорят, что это негуманно — когда дети убивают детей. Сумасшедшие, да? Рыжий сухо смеется. — Ебнутые на всю голову. Даже еще более ебнутые, чем вы. Лучше бы помалкивали, чтобы не оказаться на месте изгоев. В Республике честность не в почете. — Но их движение набирает силу. Слухи о том, что вы устроили побоище, разлетелись слишком быстро. Вам мало было махачей на Бетоне? — Вы же любите кровавые зрелища. Устроили по высшему разряду, для вас старались. Они скрещиваются взглядами. Глаза легионера не выражают раздражения, злости, отвращения, скорее, интерес и любопытство. Не похож он на тех, с которыми раньше пересекался Рыжий. — Это поэтому вы командующих увели в подвал, а на Бетоне никого не трогали? — доходит до Рыжего и он усмехается в угол рта. Легионеры, которые вынуждены притворяться чуть ли не миротворцами, вместо того, чтобы сравнять Центрифугу с землей. Рыжий представляет, как они бесятся, когда не могут применять свои пушки по назначению, представляет и чувствует толику удовлетворения, пусть и слабого. — Поэтому, — легко соглашается легионер, и не пытаясь скрывать. — Дроны находятся здесь днем, чтобы все контролировать. Ночью же их нет. Ты знаешь, что это означает, Бес. Рыжий знает. Ничего не будет мешать легионерским выродкам насиловать и убивать. Но что он может? Они все поголовно приговорены к смерти, поздно трепыхаться, если пушка уже возле твоего виска. — Хуево, — все же отвечает. — Будет хуево, если ты будешь и дальше сидеть, посыпая себе голову пеплом. Рыжий, удивляя самого себя, начинает злиться. Стискивает расхуяренные костяшки в кулаки, подается вперед. На миг кажется, что он чувствует, как смещается ребро, протыкая легкое, словно вертел мясо. — Хули тебе от меня надо? — свистяще выдыхает сквозь зубы. — Я же сказал — ты можешь спасти изгоев, — терпеливо повторяет легионер, будто объясняет несмышлёному мальку, — если тебе наплевать, будешь ты жить или нет, тогда у тебя есть отличный шанс не слить свою жизнь в унитаз, а сделать благое дело. — Как моя жизнь вообще может спасти хоть кого-либо? Если Республика хочет убить нас — она убьет. И ты или пришибленный на всю башку, или решил поприкалываться со скуки над изгоем, который скоро кони двинет. Разговор начинает откровенно бесить и утомлять. У Рыжего раскалывается башка, и болят все, без исключения, мышцы и кости. Он хочет лишь одного — чтобы легионер свалил, а Рыжий продолжил дрейфовать в беспамятстве, не думая о республиканцах, которым, оказывается, не поебать, и о девках и мальках, которых ночью порвут в клочья. Рыжий почти убедил себя, что его ничего не волнует, пока не явился говнюк в белом. Это было замечательное, охуенное чувство. Но херов легионер все испортил, потому что от чувства остался только пшик. — Ты можешь очень много, Бес. Ради таких, как ты, борются те сумасшедшие активисты. У тебя есть шанс доказать, что вы не тупое зверье. — Чхал я доказывать что-то республиканским уебкам. — А себе? Рыжий подумывает, что к нему подослали не обычного легионера, а гребаного мозгоправа, который с какого-то больного перепугу решил, что знает его лучше, чем он сам. — А себе — тем более. Если у тебя все, давай вернемся к началу разговора, когда я послал тебя нахуй. — Ладно, — опять легко соглашается легионер, отлепляясь от стола и выравниваясь. — Пойду тогда поговорю с Бешеным. Он более разговорчив. Надеюсь, у него хватит мозгов принять мое предложение. — Стой! — окликает Рыжий и тут же мстительно кусает себя за губу. Проступает кровь, и он слизывает ее языком. Нервы на пределе, а сердце набатом грохочет в висках. Завались, — мысленно просит он себя. — Позволь ему уйти. Не лезь. Незачем тебе… Но правда в том, что мозги всегда отключаются, когда дело касается Бешеного. Рыжий даже не станет это отрицать. Его обманули и обвели вокруг пальца, а все, о чем может думать — увидеть бы Бешеного еще хоть раз. Помешательство последней стадии. Легионер и на два метра не успевает отойти. Поворачивается, смотрит неотрывно, будто знал реакцию Рыжего, действительно просчитал, наставил своих психологических капканов, а теперь поймал в ловушку, из которой дергайся-не-дергайся, а узлы будут лишь сильнее затягиваться. — При чем здесь Бешеный? — спрашивает охрипшей глоткой Рыжий. — При том, что и ты. Заебал говорить загадками. Рыжий и так на взводе. Мысли неповоротливыми шарами сталкиваются под черепушкой, потому что не хватает деталей, а легионер будто издевается — молчит слишком долго, сканируя пронзительным взглядом. — Вываливай давай. Я же вижу, что хочется. Легионер хмыкает под нос. Они оба понимают, что от нетерпения сгорает один только Рыжий. Хитрая гнида. Вот, почему тот не давил, не угрожал, не запугивал. У него был козырь в рукаве, а Рыжий проебался по всем фронтам. — Я вывалю. Но твой ответ мне нужен сегодня. — Какой ответ? Рыжий готов ответить на любой вопрос сейчас, лишь бы узнать, что там с Бешеным. И легионер чувствует, на каком коротком поводке держит его — рыпаться бесполезно. — Будешь драться за своих изгоев в последний раз? — Нахера Республике это надо, блять? Рыжий реально не понимает, отчего обычному изгою в его персоне столько внимания, а еще не понимает, каким боком Бешеный сюда затесался. — Таков был уговор. Республика доказывает, что милосердна и наказывает только виновных, другие же изгои остаются невредимыми. Неповоротливые шары мыслей разгоняются, и детали понемногу складываются в единое целое. В глотке пересыхает мгновенно. — Виновных, то есть зачинщиков? — Именно, Бес. — И что же их ожидает? — Бетон. Конечно же, можно было не спрашивать. Ебаная Республика ведь так любит символизм. — Победитель отправится в катакомбы, — продолжает легионер, как ни в чем не бывало, его ничуть не смущает ошеломленный вид Рыжего,— доживать остатки своих дней. Республика милостива к детям Центрифуги, если они ступают на путь искупления. Катакомбы. Место, которое ничуть не лучше, если не хуже, Центрифуги. Там нет солнца, рубинового неба, только бесконечные тоннели в недрах земли. Самые сильные и стойкие с трудом выдерживают в катакомбах год. Именно сюда сгоняли всех повстанцев, чтобы медленно и изощренно убивать их, как это делают с изгоями в Центрифуге. Легионер показательно замолкает, чтобы Рыжий мог озвучить следующий вопрос. Но он не спрашивает принципиально. Ему очевиден исход. Республика не станет марать руки. О, нет. Она позволит им с Бешеным убивать друг друга, чтобы в который раз доказать неверующим, что изгои не люди, а звери. Что их не нужно защищать, их нужно бояться, ненавидеть, проклинать. Что в них нет ничего человеческого, за что можно бороться. Рыжий изломанно усмехается, глотая вязкую слюну. — И что будет, если мы откажемся драться? Расстреляете нас где-то в подвале, как командующих? — Нет. Это произойдет на глазах всей Республики. Публичная казнь. Но перед этим, когда дроны отправятся на заслуженный отдых, легионеры изнасилуют каждую девчонку и малька. Ты можешь изменить это. Можешь уберечь их, достаточно просто согласиться. Устройте Республике шоу, которое она не скоро забудет. А взамен сохраните десятки жизней. Легионер произносит все это как заученную речь. Он не хочет спровоцировать, разозлить, просто сухо констатирует факты. Рыжий очень сильно сожалеет, что не видит его лица. На нем хоть один мускул дергается? Или он каждый день рассказывает о массовых изнасилованиях? Рыжий чувствует легкую тошноту. Он прикрывает глаза, и под веками вспыхивают образы тонких ручек-ножек, бледной кожи, впалых щек. А после они сменяются образами смольных ресниц, лукавых глаз, шершавых ладоней, сильных и одновременно с тем ласковых. Рыжий посылает все к чертям. — Какая гарантия, что мое согласие их убережет? Ты сам сказал, что, когда дроны ночью отключают, легионеры могут делать все, что хотят. Ты не герой, Бес. И никогда им не был. Какого черта ты творишь? — Даю слово, что они не пострадают. Рыжий недоверчиво фыркает. Распахивает глаза, взирая на легионера. — Мне твое слово — один раз подтереться. — Республика не нарушит уговор. Слишком много стоит на кону. Рыжий явно понимает, что не все так слажено в стенах Республики, раз она тратит время на то, чтобы уговорить какого-то изгоя драться. И все из-за восстания в Центрифуге и оживившихся республиканцев-гуманистов. Почему их просто не упекут в катакомбы? Ответа здесь два — или активистов стало слишком много и всех их не уничтожишь, или им покровительствует кто-то не менее могущественный, чем божки Республики. Бешеный запустил этот механизм. Тогда почему он просто спокойно не ушел? Почему остался и сдался легионерам, и его подставил заодно? Он всегда говорил, что ему насрать на Центрифугу, что изгоев не нужно спасать. А еще он говорил, что хочет уйти отсюда и забрать Рыжего с собой. Так стоит ли в его словах искать хоть крупицы логики и правды? Голова начинает гудеть еще сильнее. Рыжий окончательно запутывается. — Ну так что? — спрашивает легионер, вытягивая из размышлений. Ну так что? Спасти десятки жизней и умереть с пользой? Или дать Республике расстрелять его и Бешеного, а легионерам изнасиловать и уничтожить каждую девку и малька? — Если ты наебешь меня и хоть один волосок упадет с головы девок или мальков, я тебя найду и прикончу. — Республика не нарушит свое слово, если ты не нарушишь свое. — Я тебя предупредил. Увижу хоть одно увечье на них — и никакого махача вам не видать. Сначала толкну речь на всю Республику, какие легионерские ублюдки негуманные, извращенные пидорасы, а потом позволю себя расстрелять. Мне терять нечего. Он осознает, насколько его угрозы пустые. Но раз Республике так не терпится увидеть шоу, пусть напряжет свои булки. — Верю, — отвечает легионер, кивая. — Я свое слово сдержу, а ты на Бетоне покажешь, чего стоит твое. Рыжий предпочитает промолчать. Он все сказал. Легионер расценивает это как окончание разговора и уходит. — Я пришлю к тебе медиков. Пусть подлатают. Удачи, Бес, — желает уже возле двери. Рыжий не благодарит. Удача ему больше не понадобится.

***

С Рыжего сдирают одежду, отмывают, выскабливают почти до розовой кожи. Одному или двум легионерам он успевает сунуть в зубы, но его быстро заламывают, пинают под ребра. Рыжий воет, сгибаясь пополам. Медики перебрасываются несколькими фразами, а потом перематывают грудную клетку тугими эластичными бинтами. В полубреду Рыжий просит усыпить его, и они колют ему какую-то невероятно сильную обезболивающую хрень, все тело немеет, он с трудом ворочает языком во рту. Зато боль исчезает вместе с чувствами обоняния и осязания. Рыжий грешным делом подумывает, что, наконец, его оставят в покое, когда измученное тело одевают в чистую одежду, отволакивают обратно в маленькую комнатушку и бросают на узкий матрац на полу. Но через несколько минут возвращается очередной легионер и приносит еду, как бы говоря, что мучения еще не закончены. Рыжий не хочет жрать, он об этом и сообщает. Легионер грозится проломить ему голову, если не вылижет тарелку дочиста. Рыжий посылает урода в одном известном направлении. Как ни странно, легионер скрипит зубами, но не трогает. Исчезает за дверью, а потом возвращается с легионером-мозгоправом. Рыжему приходится съесть кусок мяса и немного отварных овощей под его присмотром. Вкус он не разбирает, но по ощущениям, как резина, которую приходится тщательно пережевывать и трудно глотать. Легионер-мозгоправ доверительно советует ему не блевать, иначе будет снова и снова кормить до тех пор, пока не поест. Рыжий так же доверительно желает тому сдохнуть, но скручивается на матраце и его в секунду отрубает.

***

Просыпается из-за того, что его трясут за плечо. Рыжий разлепляет влажные ресницы, протирает их запястьем. Глаза жгут и режут, в них стоят колючие слезы. Это отходняк от обезболивающего, видать, действительно сильное было. Во рту пересохло, хочется пить, но он лучше язык откусит, чем попросит. — Просыпайся, изгой, твой звездный час настал. Неужели опять будут драить мочалкой и кормить резиновым мясом? Лучше сразу сдохнуть. Над ним нависает легионер в молчаливом ожидании. Рыжий все еще соображает с трудом, но на всякий случай садится. С такой позиции можно сделать подсечку или не позволить пинать себя, как псину. Ребро опять ломит, затылок и нос тоже. Медики совещались, стоит ли вправлять последний на место, но решили, что и так сойдет. Какой смысл тратить время и силы на то, что все равно скоро будет зарыто под землю? — Съебись, — отвечает Рыжий, продолжая тереть сонные, заплывшие слезами глаза. Легионер не особо церемонится — хватает за шкирку и поднимает на ноги. В любой другой день Рыжий непременно бы ввязался в драку и поплатился бы за это очередным треснувшим ребром, но легионер вдруг близко подвигается к Рыжему — в прорезях маски сверкают темные, жесткие глаза — и говорит: — Из-за тебя я вчера всю ночь ворочался на вонючих матрацах, вместо того, чтобы развлекаться с вашими девками, так что поднял жопу и пошел. Бетон ждет. Земля уплывает из-под ног, как рассыпчатый песок по склону. Бетон ждет, твой звездный час настал. Задрот когда-то рассказывал им о гладиаторах. Подкидывал сухое тряпье в костер и вещал о воинах, которые дрались в честь императора. Он говорил, что они сражались не на жизнь, а на смерть, и чем больше брызгало крови в разные стороны, тем лучше. Гладиаторы могли искусно владеть оружием, продумывать стратегию боя, отбивать удары мечей до искр, но публика запомнила бы лишь тот бой, где кровь перемешалась с песком и человеческими частями тел. Он говорил: бедняки могли не жрать сутками, подыхать от всяких болезней и антисанитарии, но никогда не восставали против своих императоров. Они требовали хлеба и зрелищ, но, на самом деле, их вставлял вид разбросанных по арене кишок даже сильнее, чем ломоть хрустящей, поджаренной хлебной лепешки. Рыжий тогда думал, что Задрот немного пиздит, потому что не мог понять, как смотреть на чужую смерть может нравиться сильнее, чем быть здоровым и сытым. Но правда была в том, что он просто находился по другую сторону баррикад. Он был гладиатором, а республиканские бедняки духовно догнивали, но требовали зрелищ. Ни о каком хлебе речи не шло. Рыжий отодвигается от легионера, скидывая с себя его цепкие руки в белых тканевых перчатках. — Так подрочили бы друг дружке, чтобы на беззащитных девок лезть не хотелось. По ребрам он все-таки получает.

***

Медики встречают его, как старого знакомого. Проверяют, держатся ли бинты, колют обезболивающее, чтобы Рыжий смог дойти до Бетона на своих ногах. Республика требует шоу, вряд ли он обеспечит его, если будет не в состоянии держать ровно спину и поднятыми кулаки. На этот раз жрать его никто не заставляет. Очевидно решают, что теперь переводить на него еду бессмысленно. К Бетону Рыжий идет под конвоем. В голове у него пусто и гулко, он ни о чем не думает и ни о чем не переживает. Блаженный вакуум без лишних мыслей. Он никогда не шел таким на махач. Всегда был заведенным до предела, вспоминал свои самые удачные комбинации, надеясь их повторить. Но сегодня все по-другому. Рыжий знает, в чем дело. Во всех махачах, которые выпадали на его век, он хотел победить, чего бы ему это ни стоило. Сегодня у него такой цели нет. Уже приближаясь к Бетону, сердце начинает заполошно трепыхаться в грудной клетке, но не потому, что Рыжему страшно. Он давно забыл, что такое страх за себя и свою жизнь. Сердце бьется заполошно потому, что за этой вот толпой, серо-белой массой, растянувшейся кольцом вокруг Бетона, стоит он. Рыжий не видит, но ощущает его, ощущает слишком сильно и больно, будто шагает, а на нем нет ни одежды, ни кожи, лишь оголенное мясо. Воздух вокруг сухой и морозный, снежная крошка скрипит под подошвами, издавая предсмертные вопли. Грязно-красноватые тучи заслонили собой небо, и Рыжий не может понять, сейчас вечер или утро. Изгои расступаются, пропуская его вперед. Рыжий не смотрит в их лица, не ищет, есть ли кто выживший из его отряда. Он еще никогда не чувствовал себя настолько отделенным от Центрифуги, словно и не прожил здесь всю жизнь, словно только сейчас родился для того, чтобы сразу умереть. Глаза смотрят только в одном направлении. Рыжему еще надо преодолеть шагов десять, но Бешеного он замечает сразу же. Его трудно не заметить, так было всегда. Память переносит в тот день, когда они дрались впервые. Все началось на Бетоне: заискрилось, забушевало, утянуло в воронку стальных глаз. На Бетоне должно и закончиться. Рыжий стаскивает куртку с плеч, наплевав на холод, и остается в тонкой кофте. Он даже в лютые морозы мог драться в майке, чтобы ничто не сковывало его движений. Перед махачем кровь всегда бежала быстрее, закипала и плавилась, как олово. Легионер-мозгоправ возникает по правую руку и забирает у него куртку. Рыжий игнорирует факт его нахождения рядом, сосредоточившись только на Бешеном. Он не может разглядеть его лица, но знает, чувствует, что тот тоже смотрит — пристально, внимательно, пронизывая взглядом до костей. О чем ты думаешь, Небо? Голос легионера звучит совсем рядом: — Я свое слово сдержал, Бес. Теперь должок за тобой. Чего стоит твое слово, а, Рыжий? Чего стоит твоя жизнь? — Будет тебе шоу, — отзывается, не поворачивая головы. И они с Бешеным начинают двигаться друг к другу практически одновременно. Их будто притягивает мощным силовым полем, которому нет сил сопротивляться, да и хочется ли? Рыжему вот ни черта не хочется. Бешеному, кажется, тоже. Его шаги более плавные и размеренные, а у Рыжего — стремительные и резкие. Рыжий все привык рубить с плеча, а Бешеный — продумывать каждое последующее действие. Рыжий говорит правду-матку прямо в лицо, а в словах Бешеного нет правды и на мизинец. Но чем они оба схожи — Центрифуга научила их драться, она воспитала из них гладиаторов, которые умеют устраивать зрелища. Рыжий и Бешеный останавливаются в сердце Бетона — неживом и впитавшем кровь изгоев, словно губка. Сердце же Рыжего работает на износ. Оно ломится о грудину, кажется, в любую секунду готово выпрыгнуть и шмякнуться в ладони Бешеного. Давай, сожми, выдави все соки, сожри, если надо. Задрот как-то говорил, что далекие племена пожирали сердца своих врагов, чтобы стать сильнее. И Рыжий хочет, чтобы Бешеный стал сильнее. Хочет, чтобы он выжил, чтобы небо свое увидел, чтобы дышал, сука, просто дышал, вот как сейчас — глубоко и рвано. Чтобы сердце билось, и чтобы горячая кровь бежала по жилам. Рыжий смотрит в его лицо — на острые-острые скулы, мягкие пряди волос, упавшие на лоб, бледную кожу, наверное, такую холодную сейчас от мороза. Смотрит на него, и ему и больно, и тоскливо, и въебать хочется, чтобы хоть немного отпустило. Бешеный тоже смотрит, смотрит — и взглядом будто гладит лицо Рыжего. Этот взгляд выворачивает наизнанку и заставляет диафрагму сжиматься, дышать становится тяжело. Этот взгляд делает больнее, чем если бы с Рыжего живьем снимали кожу. И отчего-то накатывают злость, отчаянье, обида. Рыжий думал, что внутри него — выжженные отстойники. Но рядом с Бешеным все чувства, эмоции всегда умножались на два — бурлили, кипели, оживали. Ощущение, что Рыжий находился в анабиозе, но стоило увидеть его, и все системы жизнеобеспечения начинали разгонять свои барахлящие моторчики на максимум. — Вот мы и снова здесь, — произносит Бешеный, прерывая затянувшееся молчание между ними. — У тебя есть отличный шанс взять реванш. Да срать Рыжий хотел на реванш. Эта фраза больно цепляет за живое. Не это он ожидал услышать после того, как его сначала кинули, а потом подставили. Но с другой стороны, Рыжий вообще не надеялся на разговор. Да и он не нужен, зачем все усложнять. Было бы проще, если бы они сразу перешли к махачу без лишних прелюдий. — Ты сюда драться пришел или болтать? И Бешеный вдруг улыбается. Как улыбался в те моменты, когда Рыжий нетерпеливо хотел накрыть его рот своим. В солнечном сплетении спирает, будто от удара, хотя они даже не начали драться. — Я пришел потому, что у нас обоих не было выбора, — говорит уже без улыбки. И снова возвращается этот взгляд. Желваки Рыжего оживают под кожей. — Только давай без этой херни. — Как скажешь, — соглашается Бешеный. Рыжий не понимает его. Никогда не понимал. Он бы многое отдал за возможность вскрыть черепушку Бешеного и прочитать его мысли. Рыжий не знает, кто он на самом деле. Не знает, почему от него так крышу рвет, почему он готов пожертвовать собой, лишь бы Бешеный остался жив. — Сразу договоримся, — говорит Рыжий. — Ты обкрутил меня, как глупую девку, но на Бетоне бей, как изгоя. Бешеный меняется в лице. И это одно из тех странных выражений, которому Рыжий не может дать определение. — Я никогда не врал о своих чувствах к тебе. — Хоть о чем-то ты не врал, — парирует Рыжий. — Заслужил, — кивает Бешеный. — Но я делал это для того, чтобы тебя защитить. — Хуево у тебя получилось, как видишь. — Хуево. — Тогда, может, закончим все это здесь и сейчас? У Бешеного по-прежнему нечитаемое выражение лица, когда он говорит: — Здесь и закончим. Рыжий бьет первым, потому что ему невыносимо стоять тут и разговаривать, когда душу рвет в щепки. Тело всегда умело говорить лучше него. Костяшки лопают и начинают кровоточить по новой. Рыжий встряхивает кистью, кровь брызгает на Бетон. Бешеный утирает губы ладонью, размазывая только сильнее. Контраст бледной кожи и яркой крови делает его устрашающе красивым. Он улыбается: — Ты можешь лучше. — Не пизди, а бей. Толкает Бешеного в плечи и тот отступает на шаг. Улыбка медленно сползает с его лица, а глаза загораются знакомым огнем. Он уже видел его однажды, видел, когда они стояли стенка на стенку, и Рыжий хотел вытрясти из ублюдка душу. — Ты этого точно хочешь? — вкрадчиво спрашивает Бешеный. Хочу, блять, — Рыжий собирается проорать это ему в лицо. Но вместо этого выталкивает сквозь зубы: — Хоть на Бетоне будь со мной честным. Бешеный внимательно смотрит на него, и в глубине зрачков плещется слишком много всего. Рыжему кажется, что в нем попросту нет золотой середины. Это или пустой взгляд человека, которому плевать абсолютно на все, или спектр эмоций, который за один раз на составляющие и не разберешь. Но Бешеный все-таки бьет. Вполсилы и в скулу, чтобы не задеть сломанный нос. Говнюк, Рыжий ведь просил. — Я же сказал — не жалей, — рычит он. — Если я когда-нибудь хоть что-то значил для тебя. На них смотрит вся Республика. Дроны кружат над их головами, как коршуны, выжидающие, пока жертва окончательно ослабнет, и они смогут полакомиться падалью. Легионеры сжимают в руках пушки, готовые пристрелить их в любой момент, если что-то пойдет не так. Если они не выдадут обещанное шоу. Если не докажут, что они зверье, не способное на сопереживание и жалость. — Ты значишь для меня больше, чем кто-либо в гребаной Вселенной. И Бешеный, наконец, бьет так, как надо. Голова запрокидывается, и рот наполняется кровью и слюной. Рыжий сплевывает на Бетон, ощущая, как адреналин захлестывает собой все его нутро. Хотел честности? Получай. Рыжий оживает. Кулаки Бешеного работают словно дефибриллятор. Разряд, живи, Бес, разряд, чувствуй, Бес, разряд, бей, Бес. И он отвечает тем же. Счесывает костяшки о скулы, подбородок, поглощает, принимает каждый удар Бешеного, просит еще. Ударяет коленом под ребра, а Бешеный заламывает ему руку, заламывает до хруста, прижимаясь со спины, сдавливая шею. Кроет флэшбэками, и Рыжий злится, и его одновременно размазывает из-за ощущения твердого живота за спиной. — Верь мне, — горячо шепчет Бешеный на ухо. Рыжий умудряется заехать локтем ему под дых, выкрутиться и врезать, вкладывая всю боль, все то, что отравляет его словно яд. Заткнись. Заткнись, черт тебя подери. — В последний раз, когда я тебе поверил, то оказался здесь, — тяжело дыша, отзывается он. Бешеный дышит так же сорвано и тяжело. Следующий его удар приходится на линию челюсти. Зубы клацают, Рыжий прикусывает язык, во рту так много крови, часть он сплевывает, часть глотает. — Ты здесь, потому что так нужно. Кому нужно, Рыжий не спрашивает, потому что слишком занят тем, что сплевывает кровь на Бетон. Адреналин ебашит в висках и крови, сердце разрывает сумасшедшими ударами. Он не знает, что его прикончит раньше — кулаки Бешеного или инфаркт. Если честно, Рыжий согласен только на первый вариант. Врезается плечом в его живот, делает подсечку, валит на Бетон. Бешеный ударяется затылком, Рыжий видит, как на несколько секунд он теряет ориентацию, и вместо того, чтобы бить, он дожидается, пока тот придет в себя, откроет помутневшие глаза. Рука замирает на середине пути, Рыжий дышит сквозь сжатые зубы, сжимая коленями бедра Бешеного. Вот он — идеальный момент, чтобы добить. Но кулак дрожит, и Рыжий дрожит, как осиновый лист. Бешеный не сопротивляется, смотрит со спокойной отрешенностью и принятием во взгляде; и до Рыжего доходит — он поддался, снова. — Нахера? — хрипло спрашивает он. — Еще не время. Рыжий хмурится, теряя бдительность, а затем его подминают под себя, локтем пережимают трахею и перед глазами на миг темнеет. Он видит смутные очертания склонившегося над ним Бешеного. Тот ведет носом по раненой скуле, задевает губами ушную раковину. — Когда я скажу бежать — беги. Пригни голову и беги со всех ног. Удар Рыжего получается смазанным и неточным, Бешеному он, наверное, как укус комара, но тот все равно ослабляет хватку, а потом скатывается. Рыжий откашливается и трет шею, моргает, чтобы прогнать слезы из глаз, обжегшие слизистую. Опирается на колени и кулаки, поднимается на негнущиеся ноги. Бешеный стоит напротив, но глядит не на него, а куда-то ему за плечо. — Запомнил, что я тебе сказал? Взгляд его напряженный и сосредоточенный, Рыжий еще никогда не видел, чтобы Бешеный был настолько взволнованным и возбужденным. Он сдерживает порыв оглянуться, но чуйка подсказывает ему, что этого категорически делать нельзя. Дроны продолжают кружить над головой, легионеры продолжают держать пальцы на спусковых крючках. По небу проплывают ошметки грязных облаков, воздух морозный и пахнет кровью и железом. Изгои переговариваются между собой, Рыжий слышит гул их голосов, и он врывается в барабанные перепонки, будто вся Центрифуга включается нажатием огромной красной кнопки. Напряжение разрастается как снежный ком, наслаивается, заполняет пространство вокруг. — Верь мне, — повторяет Бешеный. Они встречаются взглядами. Очередной заряд дефибриллятора. Заряд, живи, Бес, заряд, чувствуй, Бес, заряд, верь мне, Бес. Бешеный рвет к нему. Рыжий готовится к удару, сжимает кулаки, но его не бьют — тащат, впиваются в предплечье пальцами. — Беги! И Центрифугу сотрясают звуки выстрелов. Рыжий пригибает голову, втягивает в плечи. Он готовится к тому, что сейчас, в эту самую секунду, его тело превратится в фарш, а половину лица снесет так же, как снесло Ржавому. Но Бешеный волочит его за собой, не давая сбавить темп, не давая оглянуться и посмотреть по сторонам. Беги со всех ног. Бешеный протаскивает их сквозь толпу изгоев, его пальцы впаиваются в предплечье, будто он собирается вырвать из него кусок мяса. Над головой пролетают заряды, шипят совсем близко, их жар ощущается на коже. Воняет палеными волосами и мясом. Дроны мечутся в воздухе, по некоторым из них попадают, и они взрываются, осыпаются искрами и расплавленными кусками на Бетон. Перед глазами маячат фуры легионеров, и Рыжий было дергает бежать в другую сторону, но Бешеный удерживает, оборачивается через плечо. — Сюда! — перекрикивает шум. Рыжий думает, что тот свихнулся, или он слишком ощутимо приложил его башкой о Бетон. Но Бешеный продолжает уперто тащить за собой, и Рыжий бежит следом, путаясь в собственных ногах, сталкиваясь плечами с изгоями и не разбирая их лиц. — Тянь! — слышится совсем рядом. И чужая ладонь пригибает голову Рыжего еще ниже, перед глазами мелькает бетон, бетон, бетон, ступеньки, гребаные ступеньки, на которые его вытаскивают, и он едва не выворачивает на них себе ноги. А потом его тело усаживают на что-то твердое и прохладное, однако равновесие найти все равно не удается. Взвизгивают шины, Рыжего бросает в сторону, и его притягивают к себе, вжимают в сильный бок. Некоторое время он так и сидит, пригнув голову, пытаясь утихомирить сорвавшееся с цепи сердце, пока фура летит по кочкам-ямам, гремя и сотрясаясь железной тушей. А потом, когда звуки выстрелов позади становятся все глуше, поднимает голову и напарывается взглядом на легионеров. Их, походу, целый десяток, не меньше. Сидят в своих белых комбинезонах, пристроив пушки на предплечьях. В рожу ему никто не целится, но Рыжий все равно охуевает до такой степени, что теряет дар речи. Он не знает, то ли ему выскакивать на ходу, то ли сидеть и не рыпаться, чтобы не пристрелили. — Свои, — слышится успокаивающий, запыхавшийся голос Бешеного рядом. Рыжий хочет спросить, не долбанулся ли тот сильно головой, какие к черту свои, свои остались на Бетоне, но зависает, когда видит его лицо. Бешеный откинулся затылком на стенку фуры, прикрыв глаза. Он глубоко дышит через нос, переводя дух, и усмехается. Усмехается, как малек, получивший кусок шоколадки после длительной голодухи. — Какого хрена? — спрашивает Рыжий. Он реально очень сильно пытается не орать и не биться головой о твердые поверхности. Но сохранять спокойствие трудно, когда напротив тебя сидит десяток легионеров с пушками, а ты мчишься непонятно куда на их фуре. Бешеный открывает глаза, поворачивается к Рыжему. Они сидят слишком близко. На них открыто пялятся, даже не скрываясь. Рыжему, по правде говоря, поебать. У него сейчас более насущные проблемы — Что за хуйня?  — Я потом все тебе объясню, — тихо говорит Бешеный, склоняясь к нему. Взгляд его мягкий, в глазах улегся огонь драки, оставив после себя только расплавленный свинец. — Теперь никакого вранья. — Ты еще больший пиздабол, чем я думал, — цедит Рыжий. — Ты не собирался валить втихаря, правда ведь? Нет, такие, как Бешеный не валят втихаря. Они валят громко, вытянув средний палец в рожу Республики. Как Рыжий раньше не допер. Как он мог быть таким слепым, тупым уебком. Вот, что происходит, когда вместо мозгов работают сердце и член. Бешеный тяжело вздыхает и убирает руку, прижимающую к себе Рыжего. Вся беззаботность скатывается с его лица, и он снова становится серьезным. — Бес. Давай не сейчас, — просит устало. И Рыжему было бы его жаль, если бы не хотелось так сильно вмазать по морде. — Ты не просто врал, ты меня, сука, наебал по полной. — У меня не было выбора. Если бы ты знал план изначально… — Ты боялся, что я сдам тебя? Серьезно, блять? Рыжего натурально трясет. Ему трудно совладать с эмоциями. Просто пиздец, как трудно. Бешеный мало того, что врал, так еще и, оказывается, врал потому, что никогда не доверял ему. Будто Рыжий не заслужил его доверия после всего, через что они вместе прошли. А этот ублюдок даже своим ебаным планом не счел нужным с ним поделиться. Бешеный поджимает губы, сверкая глазами. — Я не хотел рисковать тобой. Чем меньше ты знал, тем в большей безопасности находился. Охуенный расклад. Он называет безопасностью то, что Рыжего чуть не прихлопнули республиканские выблядки? — Послушай, это очень длинный разговор, — Бешеный понижает голос, трет нахмуренный лоб. У него разбита губа, подпухшая и счесанная костяшками Рыжего скула. Рыжий хотел бы чувствовать садистское удовлетворение, но его нет. — Я расскажу тебе все детально, отвечу на любые твои вопросы, но не здесь, ладно? Нет, не ладно, мать твою. Рыжий скрипит зубами и отворачивается. Он вдруг вспоминает, что они, вообще-то, не одни. С неудобной, жесткой скамейки напротив никуда не делись легионеры. Те сняли маски, обнажая свои лица. Волосы у всех спутанные и влажные, а рожи красные. Рыжий давно подозревал, что маски их — хуйня полнейшая. Но взгляд останавливается на одном конкретном легионере. На него пытливо смотрят в ответ светло-серые глаза. Рыжий ни с чьими бы их не перепутал. — Понравилось шоу? — интересуется он. Легионер-мозгоправ холодно улыбается. У него правильные и ровные черты лица без единого изъяна. Тонкие губы, прямой нос, высокий лоб, светлый, короткий ежик волос. Его лицо самое обычное, таких лиц полным-полно, на них не задержишь взгляд, чтобы разглядеть, а при следующей встрече и не вспомнишь, что вы раньше встречались. И все бы ничего, но глаза у легионера, как рентгеновские лучи, видящие насквозь. Цепкие такие, пронзительные. В них читается и гибкий ум, и любопытство, и капля высокомерия, но не чересчур много, чтобы этим бесить. — Сойдет. Рыжий хмыкает и приваливается спиной к прохладной стенке. Плечо Бешеного касается его плеча, и первое время он хочет отодвинуться, но после забивает, решая, что не глупый же он малек, в самом деле. Бешеный еще свое получит, уж Рыжий ему не спустит. Мыслями он возвращается в Центрифугу. Что там происходит сейчас? Много ли изгоев погибло из-за того, что они сбежали? Что теперь будет с девками и мальками? Он ведь из-за них на Бетон пошел. Получается, вместо того, чтобы спасти, взял и подписал им смертный приговор. — Что с изгоями теперь сделают? — спрашивает Рыжий. На душе гадко, хоть волком вой. Надо было остаться. Надо было сгинуть изгоем среди изгоев, а не тащиться непонятно куда с легионерами. — А ты как думаешь? — вопросом на вопрос отвечает легионер-мозгоправ. — Ты мне напиздел, — рычит он, и горло сжимает спазмом. — Говорил, что я смогу спасти их. Рыжего душит колючее отчаянье. Он стискивает кулаки, напрягает желваки. Мозгоправ таращится на него совершенно спокойно, мышцы лица застывшие и не выражают ровным счетом ничего. — Ты спасешь тех, кто будет после них. Порой надо пожертвовать десятком, чтобы спасти сотни, тысячи. Я должен был позаботиться о том, чтобы ты вышел на Бетон и выиграл нам время для того, чтобы вытащить вас оттуда. Но самое главное, мы сорвали маску с Республики и показали тем, кому изгои небезразличны и кто за них борется, что есть Республика на самом деле. — Из-за меня расстреляли ни в чем не повинных мальков и девок. — Не всех. Лишь тех, что попался под руку. Республика не собиралась и никогда не сделает полную зачистку Центрифуги. Рыжий зло, надломлено фыркает. Теперь он понимает, почему они с Бешеным спелись. Оба были готовы идти по головам, чтобы достичь своей цели. И насрать на тех, кто умрет ради ее достижения. Чжань, мальки, девки, изгои его отряда. Любой мог лежать сейчас на Бетоне со снесенной головой и разбрызганными мозгами. — Мы обязаны были уйти, — тихо, но твердо произносит Бешеный. — Нельзя уничтожить Республику, сидя в стенах Центрифуги. У нас не было другого выбора. — Часто ты любишь повторять эту фразу. У Титана тоже его не было, да? Он намеренно бьет словами. У Бешеного стискиваются челюсти, недобрым огнем загораются глаза. Рыжему кажется, что если бы они снова оказались на Бетоне, никто бы никого не жалел, они бы выбили друг из друга все дерьмо, выместили бурлящую злость. — Титан в безопасности, за него можешь не волноваться, — звучит сбоку ровный голос легионера-мозгоправа. Рыжий неверяще морщит лоб. Титан не мог выжить, не в побоище, которое происходило в подвале. — Я увел его и спрятал в Центрифуге, — отвечает на немой вопрос легионер. — С нами идти он не захотел. Еще бы, блять. Рыжий тоже не пошел бы, если бы Бешеный не увел за собой, а он, как слепой щенок, не поперся за ним. Нахуя, спрашивается. Ладно, понятно, нахуя, но фига с два Рыжий сейчас в этом признается. Он слишком зол, его раздирает виной, обидой и мерзким отчаяньем. Рыжий скучает за тем жалким, коротким временем, когда ему было побоку все. Однако, кого он хочет наебать, ему никогда побоку и не было, как бы он ни пытался убедить себя в обратном. Рыжий замолкает. Не потому, что сказать нечего, а потому что слов очень много и все они острыми бритвами раздирают глотку. Он боится скатиться в тупую истерику, он все-таки изгой, не девка с яйцами. Поэтому молча пережидает бурю, которая бушует за ребрами, часто дыша, сжимая-разжимая кулаки, с садистским наслаждением отмечая, что костяшки начинают снова кровоточить. Фура мерно покачивается по неровным дорогам. Они едут молча, легионеры тоже не заводят между собой разговор. Рыжему кажется, что они трясутся внутри железного монстра целую вечность. — Сколько мы уже едем? — подает голос Бешеный некоторое время спустя. Он обращается к мозгоправу, к кому же еще. Тот закатывает рукав, оголяя плоский, матово-черный циферблат часов. — Час где-то. — Останови, — вдруг говорит Бешеный. Рыжий узнает этот тон. Тон-не-спорь-отказ-все-равно-не-приму. Что он задумал на этот раз? Собрался вытащить Рыжего за шкирку и сказать — вали в свою Центрифугу? Рыжий бы повалил, нехер делать. Мозгоправ хмурится, морщины бороздами прорезают высокий лоб. — С ума сошел? — Останови, — повторяет. Глаза Бешеного возбужденно блестят, а выражение лица упрямое до чертиков. — Йен. — Больной, — качает головой мозгоправ, который, оказывается, Йен и поднимается, не продолжая спор. Видимо, он хорошо знает Бешеного и не в первый раз сталкивается с его твердолобостью. Шатаясь, направляется к алюминиевой решетке, за которой прячется водитель. Они перекидываются несколькими словами, а Рыжий, тем временем, размышляет, как Бешеный умудрился снюхаться с легионерами, да еще и до такой степени, что они рисковали своими шкурами, чтобы спасти их. Но затем фура тормозит, взвизгнув шинами, и Бешеный трогает его за плечо. — Пойдем. — Куда? — сводит брови на переносице Рыжий. Серьезно решил прогнать его, что ли? — Увидишь. Зрачки Бешеного расплылись почти во всю радужку. Он пытается сохранять спокойную мину, но Рыжий чувствует нервное предвкушение, исходящее от него. И это предвкушение заражает и его, потому что кровь разгоняется по венам, и в висках шумит, и в глотке почему-то образуется палящая пустыня. — Минута, Тянь, — бросает Йен. — И мы отправляемся. Долго задерживаться нельзя. Но Бешеный уже ведет ни черта не понимающего Рыжего к двери. — Глаза закрой. — Чего? Ладонь Бешеного ложится на его лицо, прикрывая веки. — Не бойся, — шепчет ему в затылок, и Рыжий покрывается дурацкими мурашками, забывая, что совсем недавно хотел выбить из мудака все дерьмо. Есть вещи, которые не можешь объяснить, они не поддаются контролю. Просто ты по какой-то причине уверен, что порой надо плыть по течению, не задумываясь, куда оно тебя принесет и на какой берег выбросит. Скорее всего, это именно тот случай. Рыжит слышит скрежет открываемых дверей. Бешеный поддерживает его под локоть, когда он делает осторожный шаг на ступеньки. — Если я из-за тебя скручу башку…. — Не скрутишь. За ступенькой ступенька — и Рыжий оказывается на твердой земле. Бешеный прижимается со спины и не убирает ладонь. Осторожно подталкивает, вынуждая сделать несколько неуверенных шагов вперед. — А без этой пидорской фигни нельзя? — ворчит Рыжий, ощущая, как горят щеки. Бешеный приглушенно смеется, обдавая затылок горячим дыханием. — Переживешь. Потерпи еще немного. Шаг, второй, третий. Бешеный останавливается, Рыжий тормозит следом. Сердце гулко барабанит где-то в горле, и он сглатывает. Бешеный убирает ладонь, отходит в сторону. Рыжий моргает несколько раз, чтобы прогнать пелену с глаз. — Ну и зачем ты вытащил меня? — спрашивает у профиля Бешеного. У того пиздецки умиротворенное выражение лица, легкая улыбка трогает губы. — Подними голову вверх. Рыжий тупит пару коротких секунд, а потом, понимая, что к чему, вскидывает голову, аж позвонки на шее хрустят. Первым желанием становится прикрыть глаза. Свет слишком яркий, непривычный, ощущение, что он вышел из кромешной темноты и никак не может прогнать ее из сетчатки. Воздух застывает в легких, потому что Рыжий забывает вдохнуть, когда нужно. Древние не врали. Оно действительно голубое, а облака похожи на сладкую вату. Рыжий в глаза ее не видел, но почему-то уверен, что вата эта именно такая — белая и пушистая, с рваными, неровными краями и воздушным, невесомым телом. Рыжий опускает веки, зажмуривается, а когда снова их поднимает, то убеждается, что небо никуда не делось, он действительно смотрит на него, это не галлюцинации и не бред воспаленного мозга. Все было из-за него? Из-за высокого, недостижимого неба, которое даже пощупать нельзя? Но Рыжий давно понял, какое именно небо ему нужно, поэтому не испытывает разочарования. Он переводит взгляд на Бешеного, и у него сильно щемит в солнышке, а сердце будто стягивает крепкими ремнями. У Бешеного прикрыты глаза, и лицо поднято к небу, на губах блуждает улыбка. Выражение исполинского умиротворения и покоя. — Красивое, правда? — негромко спрашивает, будто боясь спугнуть момент. — Правда, — кивает завороженно Рыжий. И добавляет, игнорируя то, как полыхают щеки и шея: — Но мое все равно красивее. Бешеный сначала хмурится, не открывая глаз. А когда доходит — он улыбается шире, напоминая беспечного подростка, совсем еще юного и зеленого, не обремененного проблемами и колючей проволокой Центрифуги. Рыжий думает, что за одну лишь эту его улыбку готов многое простить. Да черт, даже если бы Бешеный ему заточку в сердце всадил, улыбаясь вот так, Рыжий бы только руки в стороны раскинул, чтобы ему удобнее было. — Это только начало, Бес. Я покажу тебе намного больше. Пальцы Бешеного переплетаются с его пальцами, Рыжий забивает на то, что настоящие изгои за ручки не держатся и легко сжимает ладонь, чувствуя, как на замену пустоте и злости приходит странное тепло. А мне, кроме тебя, ничего и не надо. Рыжий закрывает глаза, подставляя лицо свету голубого неба с сахарными облаками.