Наше лето

Лето было в самом разгаре. Палящее солнце нещадно жарило листву на деревьях, и та, желтея и медленно опадая, создавала ложное впечатление надвигающейся осени. В загустевшем воздухе витал осыпающийся с тополей пух, собираясь небольшими кучками по разным углам, будто прятавшись от ненасытного солнца. Земля закипала под ногами и даже через толстую подошву сандалий чувствовался её нещадный жар. Медленно перебирая ногами, Наруто надвинул на глаза плетенную соломенную шляпу и прищурившись посмотрел вдаль, прикидывая сколько ещё осталось идти. Узкая тропинка заросла травой, которая уже успела высохнуть и обломаться, царапая ноги и делая и так нелёгкий путь почти невыносимым. — Черт возьми, ну и сколько ещё, — Наруто втянул носом горячий воздух и простонал — Сколько ещё мне идти? Выгибаясь и проползая через распустивший свои ветви тернистый куст, он вынырнул на берег, расстилающийся вдоль реки. Обернулся по сторонам, присматриваясь и немного походил взад-вперёд, вспоминая где должно находиться место, которое он ищет. Он сорвал выбивающуюся из шляпы соломинку, задумчиво покрутил её у губ, затем закусив, начал двигаться в сторону виднеющегося неподалёку родника. Пробираясь по камням, наступая в холодную воду, ноги до судорог сводило от перепада температуры, между раскалённой землёй и ледяным ручьём. Впереди все было выстлано камышами и Наруто вспомнил: раньше все выглядело по-другому. Рыбаки рубили их, расчищая себе поле, и подолгу стоя в высоких галошах, отлавливали карасей. Сейчас местность выглядит дико, заброшено, камыш пророс везде и парню приходилось с болью пробираться через него, царапая руки и путаясь в тяжёлых зарослях. Спустя несколько минут борьбы с камышом, он вышел на другую сторону реки, и победно улыбаясь, подошёл к каменным плитам загадочно выставленными сюда, не ясно для каких целей. Потрусив воспоминаниями, он понял, что обнаружил это сооружение ещё в детстве, и ещё тогда удивился дивной постройке, не имеющей логики. Не возникало даже предположений, кому могло понадобиться конструировать что-то столь странное для этого места. Вскоре эмоции быстро сменились в сторону интереса, уступив разрастающемуся искрами желанию Наруто залезть на каменную постройку, стремясь изучать каждую её деталь. Плиты были сложены одна на одну, и представляли собой некое подобие пирса. Часть их заходила под воду, обросшая водорослями и прочими подводными организмами. Из мыслей Наруто выдернул резкий шум всплеска воды и шорох разгребающийся камышей. Обернувшись на звук, он, не в силах подавить вспышкой промелькнувшее волнение в глазах, почти незаметно улыбнулся. — Давно не виделись, Саске. — Наруто, — глубокий голос напротив тихо струился, сплетаясь с лёгким дуновением ветра и тек вибрацией по воде проникая внутрь, заставляя кончики пальцев немного подрагивать. Сквозь падающие блики солнечных лучей Наруто жадно пытался рассмотреть силуэт, который отделялся концом и началом «пирса» от него. Медленно моргая, он поборол резь в глазах от яркого солнечного света и смог увидеть бездонные, почти угольного цвета глаза, с необыкновенным разрезом и загадочной дымкой в зрачке. Фарфоровая кожа подсвечивалась на солнце, будто отталкивая тепло, неизменно холодная, молочно-белого цвета. Она не вписывалась в этот светлый, красочно-зелёный летний пейзаж, создавая ощущение вырезанного с другой картинки, и вставленного сюда случайно. Медленно пробираясь ближе, Саске закинул ногу на каменный уступ и придерживаясь одной рукой, подтянулся. Забравшись по плитам и достигнув одного с Наруто уровня, он отряхнулся и выпрямился, переводя на него взгляд. Сколько длилось это молчание?.. Нависшее, липкой гущей вокруг них, оно обвивало шею, заставляя мутнеть сознание, отчего сердце глухо и тяжело стучало в груди. Сколько лет прошло, а, Саске? … Наруто сбился со счета. Слишком тяжело считать года, когда считаешь дни, минуты, секунды. — Итачи опять вернулся в деревню? Тихий ветер шепотом прошёлся по листве, затем, нарушив безупречную гладь воды легко покачал разросшийся камыш, напоследок потрепав выбившиеся пряди золотых волос из-под соломенной шляпы. — Нет, — выдохнул Саске, пожимая плечами. — Я тут по другому поводу. — И по какому же? Наруто стиснул зубы. Неужели он вернулся что бы встретиться с ним? Нет. Как же наивно думать так. Вряд ли для этого нужно было ждать столько лет. Зачем ему возвращаться к тому, с кем когда-то дышали, мыслили, жили на двоих. Бывает такое находишь родственную душу и все, зацепило, что не отвертишься. Как ни старайся. Когда почувствовать можно на расстоянии и когда понять можно по взгляду, без слов. Такими они были в детстве. Лежали вечерами, расстелившись на этих плитах, глазами поедая звёздное небо и чувствуя тепло от нагретого за день солнцем камня. Иногда молчание нарушалось, и Наруто, подымая на Саске залитые сияющей дымкой глаза, делал попытки проявить свои познания в астрономии, которые тот, в свою очередь, сдержанно выслушивал, а после начинал свой рассказ, намного более увлекательный в связи с большей просвещенностью в этой теме, и видел как резко возникнувший недовольный взгляд синих глаз, меняется на наивно-сказочный, увлечённый. Саске всегда был довольно эрудирован для своих лет. Вырос он в семье со строгими порядками, где играм и бездельничеству не было места. Увлечения книгами и любыми способами развития всегда поощрялись со стороны матери, а попытки слинять из дома и побегать до одури во дворе — сопровождались леденящим взглядом и язвительными подколками отца. Так Саске и начал мало-помалу меняться с обычного беззаботного ребёнка на тихого замкнутого парнишку. Детское вытеснилось серьёзным, спокойствие заменило веселье и вскоре начали исчезать прыгающие искры в глазах оставляя за собой только едкий черным дым. Он отстранялся от любых попыток найти общение с другими людьми, по началу выдумывая причины. Враньё претило и со временем он уже стал спокойно, с холодностью которая была присуща его отцу, объяснять, что его не интересуют люди, друзья ему не нужны, и чтобы его вовсе никто не трогал. Выстроив вокруг себя крепкую стену, он отдалился от всех и уткнулся носом в разного вида литературу, которая служила ему расслаблением и уносила поток мыслей в другую реальность. Он любил коротать дни, сидя в своём убежище — балконе. Там его никто не тревожил, никто не отвлекал и не звал бессмысленно проводить время. Единственным исключением в жизни маленького Саске, был он. Человек, которого подпускал себе, от кого не смог отказаться. Итачи. Брат всегда казался кем-то иным, не похожим на остальных людей, которых он встречал. В нем Саске находил отдушину, пускал его в свой скрытый от чужих глаз мирок. Он любил подолгу рассказывал ему о самом сокровенном, о событиях в своей голове и тяжести в груди непонятного происхождения. Он открывался ему по непонятным причинам, будто заколдованный его тихим спокойствием и близким присутствием. Забывал о течении времени и наспех отложенной, казалось, до этого времени, такой интересной книге. Итачи был мрачный и немного строгий, но при виде Саске у него всегда появлялось странное тепло в глазах. Он мог подолгу сидеть с ним на балконе, облокотив свою уставшую голову на его угловатые детские колени и в полудрёме слушать его струящийся голос, звучащий как самая приятная мелодия. Саске, в свою очередь, рассказывал о всем подряд, часто даже теряя нить мысли. Слишком многое хотелось ему поведать, и всё, сливаясь, плавало в голове одной мутной кашей, то выстраиваясь в ряд конструктивных мыслей, то опять теряя смысл. Когда дыхание брата выравнивалось, он аккуратно перекладывал его голову на заранее уготовленную под боком подушку и опускался рядом, терялся, в беззаботном уютном сне, все ближе прижимаясь к самому родному телу. Маленький мир впускал в себя только одного человека и, казалось бы, больше и не надо. Ведь зачем ему кто-то ещё? Идиллия продлилась не долго. В скором времени Саске мучительно постепенно начал познавать горечь утраты. Утрата заключалась не в полном исчезновении Итачи вовсе, а в нарушении ментальной связи, потери внутренней близости и ощущении беспомощности, когда сквозь пальцы утекает связь с до боли родным человеком. В какой-то момент, когда осознание пришло в полной мере, Саске охватил панический страх и он, цепляясь и карабкаясь, старался ухватить стирающуюся «связь», но Итачи плавно уходил все дальше, разрезая оставшиеся нити, протянутые между ними. На однажды заданный Саске вопрос о том, почему так редки стали их совместные вечера, он притуплено улыбаясь говорил: «Времени на это уже нет». Сделав для себя нелёгкий выбор поступления в медицинское учреждение, он ступил на тяжелый тернистый путь, побочные действия которого как оказалось отразились не только на нём. Ну ничего не поделать, как он говорил с легкой загадочной дымкой в глазах: «Это моё призвание». Каждый раз, когда Саске вопросительно смотрел на него, Итачи неоднозначно пожимал плечами и уходил так и не дожидаясь конца его истории. Не усыпал у него на коленях и извиняясь впопыхах, просто уходил. Его университет требовал серьезной подготовки и непозволительную легкомысленность пришлось высекать, трата свободного времени на времяпровождение с младшим братом не входила в её число. С целью экономии времени сон сократился до минимума, длинные беседы сменились короткими посредственный фразами и искренняя тёплая улыбка уступила холодной вежливой. Саске из последних сил тянулся вслед, стараясь ухватить то погасающее, тлеющее чувство связи, которое меркло с каждым днём и ранило, оставляя сосущую дыру в душе. Маленький мир треснул, разделённый было напополам. Он не выдерживал давления его мыслей и оставлял его попросту томиться в одиночестве и предавать себя терзающей пустоте. Итачи полностью отдался высоким целям, сутками пропадая над книгами и в учебе, вовсе стал тенью изредка мелькающей в закоулках квартиры, лишь с надобностью перекусить или перемолвиться с родителями на тему всё той же, злосчастной учебы. Когда произошёл тот мистический редкий момент, что Итачи заинтересовался медициной, Саске так и не понял. Он никогда не слышал от него ни слова о подобном увлечении и поэтому был очень удивлён, услышав однажды о новоявленном призвании. Итачи был скуп на объяснения, лишь поведав брату и родителям о своих новых целях, но как именно он к этому пришёл оставалось для всех загадкой. * * * Поднявшись по ступеням автобуса и облокачиваясь о поручень, касаясь его уставшим лбом, Итачи прикрыл глаза втягивая носом пыльный воздух. Последние школьные дни давались ему особенно тяжело, в связи с появившейся раньше времени аномальной жарой. К вечеру не хотелось ничего, и даже такая мелочь как прикосновение гудящей головой к поверхности железного поручня, остужало тело, медленно приводя в чувство. Через несколько минут окончательно придя в себя, он открыл глаза и окинул взглядом пассажирские кресла перед собой. Внимание его привлекла странная женщина, попавшаяся на глаза и притягивая взгляд своей неопрятностью, страшной тучностью и неприятным запахом, исходящим от неё. Она была пожилая и явно страдала разными хроническими заболеваниями, о чем говорил один лишь её внешний вид. Невообразимо полная, с отёчными бледными ногами, она жевала пирожок с подозрительного вида мясной начинкой, громко причмокивая и отвратительно облизываясь, она кряхтела и хохотала в сторону рядом сидящего человека, что-то ему увлечённо рассказывая. Человеку было явно не до этого, и он, отвернувшись в сторону окна, с уставшим видом рассматривал мелькающие огни зажигающихся вечерних фонарей. Мерзкая особа, сидящая поблизости, резко запнулась в своем бессвязном рассказе, округлила мелкие свиные глазки и поддалась вперёд, дергая горло выцветшего шерстяного свитера. Её взгляд уплыл в верх, а губы её начали отдавать синевой и рухнув посреди автобуса, роняя остатки пирожка из своей руки, скрючивая толстые пальцы и пытаясь ловить воздух ртом как рыба, она, с исказившейся гримасой ужаса на лице, замерла. Итачи стало ясно, она — увидела смерть. Люди вокруг повели себя как принято реагировать на всякие происшествия: сеять бессмысленный хаос, панически громко обсуждать и что-то кричать, мечась и при этом не делая ничего полезного. Все происходящее больше стало походить на дешёвый сериал, в котором им думалось будто в их жизни случилось нечто интересное, но все что они сделают в конечном итоге - это посплетничают об этой ситуации со своими друзьями. Опустившийся на одно колено возле замершего тела человек, быстрым и уверенным движением достал с кармана раскладной нож, и скользя пальцами по заплывшей шее, немного напрягся. Поразмыслив пару секунд, он прощупывал начавшую сереть кожу и резко вонзил лезвие в горло, проворачивая его горизонтально. Покопавшись одной рукой в тканевой сумке, достал пакет сока, пальцами сорвал трубочку с коробки и медленно ввёл её в только что образовавшийся разрез. В этой безумной суматохе, орущими вокруг людьми, звуками отдаленной сирены и удушающей жаре, словно в замедленной съемке, Итачи видел только его. Уверенного парня, спокойное лицо которого подсвечивал блеклый свет неоновой лампы, спускаясь ниже и играя тенями на его футболке, обрамляя его тело и подчеркивая точные движения. Он был единственным, кто вызывал у него восхищение, особенно играя на контрасте с лежащей мертвенно-бледной женщиной, и бесполезными, раздражающе — шумящими людьми вокруг. Тогда, в мозгу Итачи сформировались ещё не до конца понятые, но уже сильные желания: первое — это уметь так же. А второе… неосознанная тяга к человеку, взгляд на которого заставил заныть в груди. Медленно пробираясь через создавшую кольцо толпу вокруг лежащего тела, цепляясь взглядом за спасителя, он мысленно звал обратить на себя внимание и будто, внимая его немой мольбе тот немного повернул голову. Легкая улыбка сорвалась с его уст и оставшись с ним наедине в комнате своих мыслей, Итачи как вкопанный стоял посреди пустоты и ощущал, что попал в ловушку. Ловушку из своих ощущений, которые, как он чувствовал — изменят его жизнь. Так все и произошло. В тот день надвинувшиеся сумерки рассеял красноватый свет скорой машины и все, медленно волоча ноги и громко обсуждая недавнее происшествие, разбрелись в течении получаса. Автобус вернулся на свой маршрут, а незнакомец негромко разговаривая в стороне с фельдшером, больше не обернулся на внутренний зов Итачи, и, как и все, ушёл в неизвестном направлении. Затянув потуже лямку на рюкзаке и закидывая его удобней на спину, кинув последний взгляд на его отдаляющийся силуэт, он так же побрел в сторону дома, погруженный в мысли о недавних событиях. Плывущий в вязкой вечерней жаре, он чувствовал себя не так, как обычно, будто старые оковы внутри спали, и он впервые ощущал нечто желанное, и придуманное самим собой. Легкая дрожь била его тело, влажные пальцы периодически касались виска, пытаясь остановить заполоняющие его голову нити мыслей, которые обвивали сердце и сжимали его словно тугой кнут, не давая биться. Раздумья о незнакомце мучили его болезненно долго, и не в силах признаться самому себе в безрассудности своих действий, он бродил по знакомым улицам, ездил в свободное время тем же маршрутом и высматривал тонкий профиль чужого, но такого важного лица. Время утекало сквозь пальцы, ежедневная рутина и жизнь примерного ученика и сына вырывала его в реальный мир из болезненного сознания, и оставляло за собой лишь рваные раны, не видимые никому кроме него. Лето уступило место дождливой грязной осени и он, оставляя попытки и надежду найти парня вновь, понимал, что единственное, за что можно ухватиться, что будоражило его сознание на уровне фантазий о том загадочном человеке, то, что находиться рядом, в реальности — это его второе желание. Родители были не против, даже обрадовались выбору Итачи, параллельно дав наставления о том, что это трудный путь и ему придётся выкладываться на полную. Закончив душещипательные речи и прочие «родительские» наставления, которые он и так знал, устало зевнув, они побрели в спальню и больше эту тему не заводили. Учиться было действительно тяжело и даже он, привыкший к такому темпу и схватывающий все на лету, периодически садился держась за голову и приводил в порядок помутневшее сознание. Недостаток сна и нервное напряжение, все это выводило из равновесия и все чаще наступали дни, когда хотелось сдаться, но желание отступало, подавляя минуту слабости и впуская обратно собранность и холодность. В моменты, когда эмоции пробивались через броню сдержанности, он думал о нем. Проклинал себя за сделанный выбор в пользу человека, увиденного однажды и навсегда застрявшего в его сердце, ежедневно ворующего его мысли и обрекая на тяжёлые ночи без сна, с жаркими вздохами на смятой мокрой простыне. Когда становилось настолько тяжело, что тьма забиралась в него вороша своими маленькими ручками настолько, будто разрывая изнутри мускулы, ткани, вгрызаясь в кости, он шёл к Саске. Рядом с ним всегда было хорошо и спокойно, уютно-отрезвляюще. Младший брат напоминал ему его самого, до сделанного выбора в пользу терзаний. Итачи клал пульсирующую голову к нему на колени и вдыхая холодный вечерний воздух, смешанный с приятным, молочно-детским ароматом брата, усыпал. На его коленях ему никогда не снились плохие сны. С чем это было связанно он не знал, но какой бы привлекательной не казалась возможность подремать, рассевая тяжёлые мысли, он решил искоренить эту глупую привычку стараясь справляться со всем самому и при этом не терять много свободного времени. Саске явно это чувствовал, и все настойчивее тянулся за вниманием и возможностью провести любое время с братом, с распахнутыми глазами поглощал каждое слово Итачи, принимая это душой, впитывал как губка, будь это наставление или же замечание. Он рос и ощутимо сильнее становилась сила его ума и рассудительность. Его разговоры становились все более серьёзными превращая маленького мальчишку в довольно смышлёного и быстро взрослеющего парня. Итачи осознал это в один из вечеров, проведённых на балконе, наслаждаясь теплом электрического радиатора, притащенного заранее заботливым Саске, а тот в свою очередь, монотонно зачитывал вслух строчки из книги лежавшей у него на груди. Голос замолк и выждав несколько секунд, Итачи приоткрыл глаза и кинул вопросительный взгляд на брата. Саске поддался вперёд, нависая над ним, упираясь обеими руками о пол, настойчиво приблизился к лицу. — Пообещай, что всегда будешь со мной. — тихо прошептал он. — Я не могу такого обещать, — мягко отстраняя его рукой, Итачи приподнялся. — Может случиться что угодно. — Что, например? — Саске ушёл в сторону от движения брата, присев рядом с ним на колени, вопросительно-болезненно посмотрел ему в глаза. Итачи мягко улыбнулся. — Да что угодно. Например, я могу уехать. Я рассматриваю такой вариант. Я хотел бы поехать летом на практику. Глухая тишина обвила все вокруг, густая, она словно шумела в голове отдавая тихим эхом. — Конечно студентам редко, когда выпадает такая возможность, но, если себя проявить, могут направить в посёлок где не хватает медицинского персонала, — Итачи задумчиво посмотрел вверх, — Может я смогу выбить себе возможность благодаря своим успехам в учебе. Саске сжимая края футболки и сдерживая подступившие к глазам слезы, сглатывая ком раздирающий горло, так и не смог промолвить ни слова. Брат поднялся и мягко потрепал его по голове, желая спокойной ночи, и затем удалился в сторону гостиной мерцающей бледным светом телевизора. Маленький уютный балкон, рассеивающий тепло в холодной ночи, пение ветра и шум колыхающейся листвы превратился в мрачную гнетущую пену, давящую, склизкую, заполняющую душу Саске страхом. Страхом одиночества и страхом потери единственного нужного человека. И осознанием того, что на самом деле, все это время… он был один. * * * Палящее солнце отступало, позволяя вдохнуть начавшийся разряжаться прохладным ветром, свежий вечерний воздух. Саске так и смотрел в ловящие яркие блики заходящего солнца синие глаза, горящие пылким огнём обиды и непонимания. Ровные черты лица на загорелой коже, тонкая линия губ, широкий взрослый подбородок стоящего перед ним человека, совсем еле заметно хранил те детские черты, которые он помнил все эти годы. Только небесного цвета глаза, обрамлённые светлыми выгоревшими на солнце ресницами и пепельно-желтые пряди не давали его перепутать ни с кем другим. Медленно подобравшись вперёд, он задумчиво склонил голову оказавшись в полуметре от его лица, тщательнее рассматривая каждую ямку и точечку на смуглой коже. Выжидая в тишине, создавая гнетущее ощущение тревоги, как хищник, всматривался в свою жертву. Наруто прикрыл глаза. Нежное прикосновение губ, секундное сладостное мгновение которое продлилось целую вечность в его собственной реальности, заставляя взвыть внутреннее «я», обдавая жаром все органы, сжигая внутренности, разрывая грудь изнутри томящимся годами чувством. Вырвавшись теперь на волю, оно, словно дикий зверь, давно забытый и запертый в клетке — изнемогал, и одновременно наслаждался от этого болезненного и ноюще-приятного ощущения. Сколько прокрученных временем мыслей и пересчитанных падающих звезд с надеждой и желанием, что однажды сердце будет трепыхаться, болезненно сжимаясь в груди от этого момента. Из мутной прострации его выдернуло так же быстро, как и затащило в неё. Потерянный вкус тёплых губ испарился, заставляя неосознанно тянутся за ними вслед. Светлые ресницы дрогнули, обнажив синеву ярких глаз, затянутые дымкой таящегося в них, глубоко внутри, прочесть которое было невозможно. Слишком глубокими они были: то ли мягкое тепло, то ли удивление… А может и вовсе — непонимание? Саске еле заметно тряхнул головой, освобождая себя от навеянных мыслей, и плавно отстранил Наруто рукой, отводя его грудь ладонью. — Всегда хотел попробовать. Наруто непонимающе посмотрел на него. — И как? Взгляд быстро изменился на пронзающий, уверенный. Будто ожидая подвоха, Наруто сжал кулаки и напрягся так, что каждая мышца вырисовалась на его теле тенями, невзначай давая понять, что тут стоит уже не десятилетний мальчик, а давно повзрослевший, хорошо сложенный парень. Саске безразлично махнул рукой, и отвернувшись к нему спиной, сделал несколько шагов вдоль каменных плит в противоположную сторону. Найдя небольшой уступ, опустился вниз и скинув ноги, всматривался в примятую под промокшей обувью траву. — Как обычно. Только скрыть подрагивающие подушечки пальцев оказалось сложнее чем он думал. Чёрт. — Как обычно? — повторил Наруто, почти теряя контроль. — Это у тебя что, шутки такие, ты, придурок? Если для этого решил явиться, то будь добр, съебывай отсюда. Мне и без твоих шуток тут веселья хватает. — Наруто. Наруто яростно сжал кулаки, дрожа от злости, направляясь к Саске и уверенным сильным движением с треском схватил его за ворот футболки. — Отбросим бессмысленные разговоры,— Саске слегка наклонил голову и спокойно, но крепко сжал руку на вцепившемся в его майку запястье. — Это последний раз, когда мы видимся. Наруто в свою очередь руку не разжал, но еле заметный проблеск в глазах и расширившийся зрачок сказали Саске больше всего разговора. — Я скоро уезжаю. Далеко, и скорее всего уже не вернусь. Я хотел бы… попрощаться. — как-то странно-откровенно продолжил тот. Саске настойчиво сжал свои пальцы и резким движением сбросил со своей груди руку, освободившись из порядком раздражающей его грубой хватки. — Буду тут неделю. Хочешь, заходи. Ты знаешь, где меня искать. Он слабо усмехнулся, отворачиваясь к Наруто черным как смола затылком, засунув одну руку в карман светлых узких шорт, а другой махнув показательным жестом на прощание и удалился в сторону разросшихся камышей. Уходя медленными шагами вперёд, пробираясь с плеском через мутную воду он исчез, оставив Наруто стоять самого, с обожженными губами и яростно колотящимся сердцем. Коснувшись тёплым языком потрескавшуюся кожу губ, он слизнул недавнее прикосновение и прикрыв глаза, мысленно смотря вслед, прошептал: — Ну…увидимся.