Наше лето

Монотонный глухой стук движущегося поезда, качающимся ритмичным звуком раздавался по спящему плацкарту. Пробегавшие мимо двадцатиминутные остановки заглядывали в окно тусклым светом ночных фонарей и безлюдной уличной тишиной, позволяя легким в очередной раз впустить в себя новую порцию сигаретного дыма. Сопровождающий, имеющий звание и поручившийся за это дело человек, ленивым взглядом провожал выходящих из вагона на перрон новобранцев, продолжая сидеть со скрещёнными руками и расслабленно поглядывать на них в окно. Вместе с Саске ехало четверо. Кто-то старше, кто-то младше, но цель была у них одна — специализированное учебное заведение по военной подготовке. Находилась база в другом городе, на севере страны. Пышные ели очерчивали литым заснеженно-зелёным одеялом вырисовавшееся по прибытию место, приветствующее парней тишиной и строгими солдатами на пункте пропускного контроля. Распределение по группам, присвоенные номера, наспех выданная военная форма и постельное, для выделенной кровати в казарме. Медицинская комиссия бегло осматривающая прибывших, тут же отбивающая печатью по бумагам заветное «годен». Построение с вводным курсом, обучение сборке оружия и базовым моментам. Чёткое и лаконичное разъяснение правил выживания и незамедлительное осведомление о наказаниях, если эти правила нарушать. Все это были составляющие новой жизни, которую Саске, не капельки не жалея, выбрал самостоятельно. Принципы тут были жесткие, даже немного животные. Например: отдуваются тут все, за одного. Единый организм. Серая, безукоризненно подчиняющаяся «главным» масса. «Вы не люди, вы солдаты.» Так твердило им начальство, заставляя выстаивать весь поток из сотни человек на морозе часами в построении, из-за ошибки одного провинившегося. Им было плевать на побелевшие потрескавшиеся костяшки и покрытые синевой губы. На дрожь пробирающую каждую мышцу волной боли и ноги, пальцы которых уже давно не чувствовались. С оружием ходить приходилось почти всегда. Подписав бумаги об ответственности и расписавшись за полученный автомат, Саске практически всегда носил его на себе. Сначала лишние пятнадцать килограмм веса отчетливо сказывались на его усталости, ускоряя её приход в разы, но со временем ходьба с ним вошла в привычку, и он его уже не замечал. При преодолении огромных дистанций в патрулях или на физической подготовке с бегом, он оказался ещё довольно хорош, по сравнению со своими сверстниками. Несмотря на это, организм все равно предательски выкручивал конечности, в болезненной крепатуре, до наступления долгожданного привыкания к нагрузке. Вскоре тело закалилось превращаясь медленно, но уверенно в слаженный, крепкий механизм, обрамляя подростковый торс стойким рельефом укрепившихся мышц, вытягивая спину в стальной каркас. Расписание их стандартного, военного дня было таким: Без пятнадцати шесть — подъем, уборка, зарядка, завтрак, пары, полигон. Раз в неделю выпадал наряд, когда нужно было быть дежурным по части, а тогда поспать не удавалось совсем. Свирепые погодные условия вместе с жесткостью местного контингента окончательно выбивали нотки человечности в мозгу, формируя внутренние установки и всецело срывая все цепи, освобождая истинную, врожденную злобу. Следом прибавились драки между курсантами и рукоприкладство начальства за малейшее нарушение порядка, или даже из-за неподобающего внешнего вида. Не застегнутся до конца в спешке молния на бушлате — удар под рёбра, не заправленные в берцы штаны — удар коленом ниже пояса, — плохо вычищенная обувь — удар, удар… Главным правилом было не оставлять синяков. Об этом знали все, поэтому лицо всегда оставалось чистым. Нет следов — нет доказательств, соответственно и предъявлять нечего и некому. А даже если собирались предъявить, ну дерзайте ребята. Достанется ещё больше. Молчать и терпеть, перестраиваться под звериные условия — вот какова была судьба находящих это место. То, что не сказано было между строк, то, о чем не предупреждали люди, приглашающие на службу, познавалось лишь когда капкан смыкался, пронизывая солдатов своими жёсткими реалиями. Несмотря на всю гнетущую обстановку, сумасшедший график и тотальное подчинение — Саске нравилось это место. Объяснить это он мог лишь тем, что наконец спали тяготящие его оковы зависимости от старшего брата и присутствовало ощущение некого наслаждения, частично являющееся мазохизмом. Он не видел для себя иного выхода, он не заслуживал других условий и понимал, что здесь для него, самое место. Будто отворив свои тяжелые стальные ворота, место хриплым холодным дыханием заманило его внутрь, приглашая и показывая: вот он Саске, твой дом… у тебя он такой. Он изводил себя физически до предела, в состоянии безумного помутнения, тренируясь с циклическим помешательством, до дрожащих конечностей и истёртых в кровь ладоней. Он учил устав и все дисциплины до совершенства, полностью оставаясь вне конкуренции для других. Он делал всё, чтобы забить свою голову и полностью отключить оставшиеся просветы старого сознания, пытаясь навсегда вытолкнуть их безразличной, отточенной военной холодностью. Кроме своей цели — он не желал видеть и чувствовать ничего более. Хотел стать роботом, безукоризненно и идеально выполняющим свои обязанности. Его вовлеченность в службу не осталась незамеченной и в конечном итоге, как и говорил Сасори, нашла свою награду. Он был выбран лучшим курсантом и назначен на звание старшего солдата. Звание дало ему некоторые привилегии, которые оказались приятным сюрпризом и позволили ему иметь влияние и распоряжаться другими. Тогда дело пошло в иную сторону и в глаза резко начали бросаться тут же заделавшиеся подлизываться сокурсники, с опаской смотрящие на него и молчаливо выполняющие все его команды беспрекословно. Был лишь один парень, совершивший попытку противиться и дерзить в его адрес, на что тот, внятно ему объяснил пару тройкой ударов и наказанием включающим несколько нарядов подряд — что так делать не стоит. Как узналось позже, звали этого не подчиняющегося — Сай. По лицу ублюдка сразу читалось абсолютное беспристрастие к происходящему, да и к не происходящему, тоже. Холодный, словно неживой взгляд темных глаз будто пронизывал насквозь, бегая неприятным ознобом по окружающим. Бледного цвета кожа, подчёркнутая трупным оттенком, создавала ощущение ходячего мертвеца, движущегося будто невидимыми нитями. Несмотря на его странный, отталкивающий цветотип, сам он был отлит словно из фарфора, как дорогая и очень качественно выполненная кукла. На фоне грубых мальчишеских лиц, со слегка приплюснутыми носами и торчащими подбородками, его идеальные черты, без сомнения, заставляли взгляды цепляться. Так же, ускользнуть не могло их с Учихой внешнее сходство, бросаясь в глаза окружающим почти сразу. По природе своей это сходство давало парню защиту, на подсознании вызывая у других чувство подобной и знакомой скрытой опасности. То ли время во всем стало виновато, то ли сама служба, но пролетающие в сильной физической и психоэмоциональной нагрузке стремительно летящие месяца, перевернули взаимоотношения между солдатами наизнанку. Несмотря на то, что Сай был дерзким, были в нем и положительные качества, как выяснилось позже. Не было в парне скрытой гнилостности и ребячества. В отличии от других, он никогда не подставлял старшего, не думал только за свою задницу. Был спокойным и расчетливым, что не могло не импонировать Саске. Когда прижимали тяжёлые времена и всем строем попадали под раздачу, он выстаивал с достоинством, всегда держа марку, что со временем Учиха тоже разглядел. Те, кто казались изначально безобидными остолопами, в конечном итоге вылазили гнусными подонками, мажущими с размаху ножи в спину при первой же подвернувшейся возможности. Поэтому хочешь не хочешь, а в подобной обстановке было не плохо иметь себе союзников, даже пусть это была вынужденная мера. В конечном итоге Сай стал самым подходящим на эту роль претендентом, все-таки оказываясь на месте его напарника. Армейские принципы, граничащие с абсолютной бесчеловечной обстановкой, в сумме выдавали через пару месяцев повернутых головой и слетевших с тормозов отморозков, что не могло не раздражать Саске. Нормальных осталось мало и приносилось за них держаться. В этом месте нет и не может быть даже блекнущего намека на тепло, на человеческие чувства. Мир здесь отрезанный от обычного, от такого, к которому все привыкли. Все что происходит за этими стенами, никогда и никуда не просочиться, а как следствие, полнейшее беззаконие и один сплошной ад. Выбраться шансов не было. Телефоны забирались, связь попросту отсутствовала. По уставу таких требований в принципе не было, но местное начальство перестраховывалось во избежание проблем. Посещения запретили, увольнения и подавно. А дальше все, не остаётся уже ничего, кроме вбитого в голову режима, отточенного ежедневной дрессировкой. Забываются все прелести прошлого мира, затираясь в ежедневной строгой рутине. И казалось этой воли, которая раньше, уже и никогда не было. И мир «этот» виделся уже привычным, нормальным, таким… как и должен. Ему нравился этот мир. Боль, ненависть, пустота. Все что было ему близким. Прямое и самое яркое олицетворение всех этих чувств, было тут. Место, которое питало его, давая новые силы, показывая правильный путь…путь дальше. Он знал, что кроме этого, больше ничего быть не может. Не для него. Не может быть придумано другого, ведь это то, что предназначено было с самого начала.Вся эта извилистая, но уверенно ведущая вперёд… Дорога саморазрушения. *** — Наруто, что ты тут копаешься? — недовольно причмокнув губами и лениво взглянув на сына, негромко спросила Кушина. — Уже всё здесь перевернул. Мягко придерживаясь за крепкие поручни, она стояла на местами просевших ступенях ведущих на старый чердак. Сидящий в углу парень, быстро отдернулся от хаотично раскинутой в округе кучи вещей и бегло пробежался глазами по лицу матери, вновь возвращаясь к изучению разбросанных перед ним предметов. С тех пор, как он вернулся домой, прошло почти полгода. На момент прибытия в родные края, несмотря на выписку из больницы, некоторые мелкие последствия травмы ещё сопровождали его в начале, но сейчас, он с облегчением мог ощущать, что полностью восстановился. Пальцы быстро бегали, цепляясь за корешки облезших книг, за ветхие обложки с кое-где вывалившимися страницами, за тусклые тряпки и набитые пылью игрушки. Хлам, собранный здесь за десятилетия, тихо покоился нетронутым все эти годы, пребывающий в вечной дрёме сырых, темных стен. И возможно, был там и дольше, если бы Наруто не приспичило вылезти туда, маясь от скуки. Дни летели, ежеминутно принося с собой все большее ощущение потерянности и неудовлетворённости. После последних произошедших с ним событий, рычаг будто переключился, выстраивая совершенно иного, совершенно нового Наруто. Больше не хватало ему в жизни красок, не хватало чего-то яркого, особенного, вдохновляющего. То простое, что радовало его жизнь, испарилось, оставляя за собой чувство вечно утекающего, не подходящего ему вовсе. Все ему было уже не так, то ли из-за того, что подрос, то ли из-за слов Хинаты в конце перед прощанием, а может и вовсе, потому что в его жизни исчез самый главный, и самый важный составляющий прошедшие годы пазл. Саске. Думал он много и времени для этого у него было предостаточно. Отсиживаясь вечерами за любимым кухонным столом, он водил пальцем по замершему стеклу, вычерчивая тёплой дорожкой разные линии, задумчиво закусывая губы. Все это, уже не кажется ему родным и желанным. Это место, эти стены, то — что он называет домом. Человек, не выходящий из своего маленького, очерченного границей мира, никогда не захочет выйти из него, не зная другого. Но хоть раз вкусив разницу, хоть раз увидев других людей и просторы, он меняется, как и его восприятие ценностей и реальности. Он долго жил за пределами дома, впервые общаясь с разносторонними, совершенно «другими» людьми. Несмотря на то, что многие из них были пациентами и медицинским персоналом, он все же сумел разглядеть разницу и увидеть для себя более чем достаточно. Саске тоже был «извне», но видимо это затиралось в духовной близости и ощущении того самого, неописуемого, родного чувства, которое присутствовало между ними. Или, если быть точнее, присутствовало для Наруто. Здесь именно выражался четкий интерес. Наруто нравилось видеть другие истории, нетипичные, нестандартные для него самого и для его крошечного поселка. Наруто нравилось видеть запал и целеустремленность, ему нравилось смотреть на людей, которые обсуждали в коридорах разные мероприятия, заведения и прочие городские утехи. Он понимал, что впервые начал чувствовать…скуку. В каждой секунде, в каждом мгновении своего существования, он ощущал её каждой клеточкой, всепоглощающую, тянущую на дно безразличия. Он остро понимал: нужно что-то менять, и был в поисках… Выслеживал знаки, поддаваясь интуиции и делая несвойственные для себя вещи. Так, его и привело то самое, звенящее в голове колокольчиком ощущение, на этот старый, пыльный чердак. Среди грязного, местами уже прогнившего от времени хлама, все-таки удалось найти кое-что ценное на вид. Небольшой бордовый сундук, покрытый царапанной кожей с крепким стальным замком, попался ему в руки далеко не сразу. Проведя ребром ладони по податливому материалу, он стряхнул плотным слоем осевшую на него пыль, пытаясь хоть немного очистить интересующую его вещицу. — Ключ есть? — бросил он матери через плечо, не отрываясь от рассматривания обнаруженного им предмета. — Какой ключ, — фыркнула Кушина, скрестив руки на поясе и облокотившись о стену. — Ты бы ещё что полегче спросил. Ломай давай. — Жалко, — изогнув брови, разочарованно вздохнул Наруто. Затем несколько замешкавшись, все же скользнул пальцами по холодному металлу, тактильно осматривая замок. — Есть чем поддеть? — Сейчас. Громкий топот быстро спускающихся шагов сменился на скрежет дверцей от открывающихся шкафчиков и шуршание в поисках нужного предмета. Далее послышался победный возглас матери и стремительные шаги обратно наверх. Наруто, перехватывая отвертку, ловко поддел с хрустом тут же поддавшееся слабое крепление, потягивая на себя крышку сундука. На дне покоилось множество старых бумаг, перетянутых канцелярскими резинками, с характерным отсыревшим запахом. Присмотревшись ближе, он пробежался по краям быстро пересчитывая их пальцами, тут же осознавая, что это фотографии. Рядом с ними в углу находился аккуратно упакованный в чехол, пленочный фотоаппарат. — Ах, вот он где, — незаметно дрогнувший голос Кушины не скрылся от внимательного сына. — Это вещи Минато… — Папы? — он аккуратно снял крепко намотанную полоску, освобождая тут же пружинно открывшиеся карточки, внимательно рассматривая их содержание. Старые, потрепанные временем, кое-где выцветшие фото отца, на которых они с мамой…улыбались и были счастливы. Наверное, единственные оставшиеся воспоминания с тех времён. Воспоминания, к которым можно прикоснуться, дотянуться рукой, которые навсегда останутся в памяти благодаря существующим клочкам бумаги. Эта уже несуществующая озорная улыбка, золотистого цвета волосы и уверенные синие глаза смотрели на него прямо с этих самых, затертых глянцевых поверхностей. И во всем этом Наруто видел себя. Если бы он не полез в этот вечер в этот случайно попавшийся ему сундук, теряющийся в другом мусоре и коробках с уже начавшими подгнивать старыми тряпками, если бы он не откопал его в старом «барахле» перебирая все, возможно бы уже через несколько лет и не вспомнил бы цвет этих глаз. Не вспомнил бы лицо, которое напоминало ему его самого. Лицо, бывшее совершенно другим, уникальным и неповторимым. Иной человек, личность, вызывающая своим видом в нем столько эмоций, вплоть до появления в голове галлюцинаций в виде звучания голоса и даже запаха. В тот момент, Наруто никак не ожидал такой реакции от своего организма на увиденные им фото, и после, долго не мог оторваться, проводя ещё многие часы за разглядыванием в них все новых деталей. Каждый раз смотря на картинку, он видел появляющуюся искру в живых глазах, растрепавшуюся прядку на выгоревших под солнцем волосах. Видел колыхающуюся листву на деревьях и слышал звук шумящей реки. Чувствовал недовольство матери, тянущую его маленькую пухлую ручку и вытягивающую его из воды. Видел глаза, устремлённые в сторону отца, стремящиеся быть рядом с ним, в той самой реке, где он беззаботно плескался, зазывая всем видом присоединиться родных. Наруто бы все отдал за то, чтобы пережить этот момент бесчисленное количество раз. И он смог. Смог пережить его повторно, увидеть ещё и видеть далее. Столько — сколько потребуется. И все благодаря этой фотографии, которая вернула ему это чувство, эту память о моменте, вспышкой отразившемся у него в подсознании. Фотокарточка позволила ему вспомнить его единственное воспоминание об отце. И тогда он неожиданно понял, что вот же он, его путь. Он хотел видеть и чувствовать подобные моменты повторно, иметь возможность дарить эти воспоминания бесчисленное количество раз другим, жить моментом и ничего не упускать. Откладывать это не только в своей голове, но и на чем-то материальном, существующем. Тот, кто придумал человека совершил одну огромную ошибку, не доработав человеческую память, которой свойственно с течением времени терять важные составляющие, рассеивая их в пыль. Составляющие, проживая которые вновь ты теряешь дыхание, чувствуешь сбившийся пульс. Но паршиво недоработанный мозг подло прятал все в недрах головы, постепенно затирая до полного исчезновения. В последующие дни он провёл в непонятной для себя прострации, выпадая из реальности, прокручивая это воспоминание раз за разом, жадно прощупывая новые возникающие в голове нюансы. Отрывался, затем опять нырял за новой порцией отголосков прошлого, живя, дыша, ощущая. Густой тёплый воздух рассеивался, заполняясь колкой прохладой, сменяя следующий новый день, на который Наруто больше не мог смотреть по-прежнему. Мир его перевернулся с ног на голову, с тех самых пор древней находки и теперь глаза его были устремлены по сторонам, изучая все старое уже по-новому. Предметы, которые казались до этого ничего не значащими, обрели поистине прекрасное обличие. Он начал чувствовать атмосферу, видеть картинку под разными углами. Его глаза обрели неведомую силу. Будто все это время он пробыл с бельмом, отвлекающим и мешающим ему жить и отводя его от истины. Мать на фотографию предпочитала больше не смотреть, ограничившись тогдашним разом. У каждого есть своё слабое место и у Кушины это были воспоминания, связанные с Минато. Наруто же напротив, восхищался, таская везде её за собой и с нескрываемым теплом подпитываться от периодического созерцания. Ходил и восхищал он недолго, быстро наскучило. Теперь внутри громким звоночком дребезжало желание самостоятельно попробовать себя в этом деле, пытаясь создать нечто подобное, способное вызвать такие же эмоции. Ведь что может быть важнее воспоминаний, тех пазлов на которых строится вся жизнь. И не важно какие они, счастливые или болезненные. *** Ежедневная серая рутина поглощала разум, отравляя его монотонной грубой работой, заставляя погрязшее в жестокости виденье достичь окончательных, мрачных глубин. Дождь с грохотом барабанил по железному шиферу крыш, в холодной, с подкрученными батареями казарме, позволяя разливаться теплу, разве что от рассеянного света приглушённых ламп. Саске сидел на краю своей двухэтажной кровати, потирая руками усталое лицо. Перед глазами все плыло, а зрение отказывалось фокусироваться на деталях, сливая все в одну разноцветную кашу. Тело пробирал мелкий озноб, мурашками проходясь по выбеленной коже, сокращая мышцы в мелкой оскоме. Горло покрылось густой пеной, а дым от недавно выкуренной сигареты, застрял где-то на уровне гортани, горечью цепляясь за воспалённые стенки. Чувствовал себя он, откровенно говоря не очень. Саске практически никогда не болел, всегда отличаясь крепким здоровьем, но сейчас, организм выдерживающий колоссальные нагрузки ежедневно, видимо все-таки решил сдастся. Менять режим не хотелось совсем. Первые дни он старательно игнорировал зарождающиеся в нем симптомы простуды, продолжая все дальше командовать группой и выполнять повседневные обязанности, надрывая осипший голос. Вечерами становилось хуже всего, и тело накрывало волной жара, заставляя каждую ночь просыпаться на насквозь вымокшей простыне. Подымаясь на ватных ногах, он вялыми шагами шел в сторону висевшего на вешалке бушлата, в котором находились старательно запрятанные в подшитый карман таблетки обезболивающего, а затем в полубредовом состоянии, снова возвращался ко сну. Продлилась вся эта история с попыткой побороть болезнь самостоятельно — недолго. Нашедший его без сознания солдат, тут же доложил об этом старшим, и следующие секунды ожившего сознания у Саске проявились в лазарете, находившемся на базе части. Бледно-голубые, болезненного цвета стены будто впитали в себя запах медикаментов, смешанных с вонью людских, поверженных хворью тел. Свет люминесцентных ламп кидал резкие тени на исхудавшие лица на соседних койках, искривлённые в болезненном выражении, или наоборот, умиротворённо спавшие после полученной дозы анальгетиков. Саске с усилием приподнялся на локтях, тут же ловя вспышку боли в области груди сопровождающую сильное головокружение и осмотрелся по сторонам. В дверном проёме тихо разговаривали две девушки. Одна по-видимому давала указания другой, давая это разглядеть в мелькающих нотках строгости в её голосе. Саске знаком был подобный тон, и он тут же определил, кто занимает какую должность, сразу ориентируясь и понимая, что перед ним стоит главный врач медицинского пункта. Яркие красные волосы с болью резали зрение своим усиленным сейчас в разы, цветом. Он отвёл глаза в сторону, тут же прикрывая веки ресницами, недовольно щурясь от нахлынувших ощущений, параллельно краем уха ловя подбирающиеся к нему, аккуратные шаги. Подошедшая впритык к его койке девушка, внимательно осмотрела его, секундно останавливая взгляд на лице, и тут же уводя его вниз, на открытый в руках журнал. — Учиха. — Я, — коротко отозвался Саске, немного дёрнув головой от разразившегося громким ударом по вискам, голоса. — Я главный врач, — тут же продолжила девушка, не отрывая взгляда от журнала. — Я уже понял… — Будут какие-то серьёзные вопросы — ко мне. А так, за тобой будут следить фельдшера и медицинские сёстры. Я в самых острых случаях. Ясно? — Так точно. Девушка с хлопком закрыла перед собой журнал, предварительно сделав в нем пару пометок и отложила его в сторону. Достав из рядом стоящего застекленного шкафчика стерильные перчатки, она аккуратно вскрыла упаковку, ловким движением натягивая их на пальцы. — Температура сколько дней уже? — засунув наушники стетоскопа в оба уха, она выждала паузу, чтобы услышать ответ. — Дней…пять, — пожал плечами Саске, придвигаясь к краю кровати, стягивая с себя футболку. Девушка прошлась взглядом по бледной коже, покрытой легкой испариной от жара и останавливаясь на уровне груди, припала холодным кончиком к рёбрам. Она молчала, тщательно вслушиваясь, ползая холодным металлом по коже, чуть придавливая. Далее последовали просьбы «выдохнуть» и «вдохнуть», затем задержать дыхание и в конечном итоге встать. Нахмурив брови, она обошла его со спины, и совершила такие же действия несколько раз. Вынув из ушей стетоскоп, и привычным жестом вешая его на шею, она задумчиво закусила губу, поправляя очки на переносице. — Досиделся ты. Саске поднял на неё безразличные чёрные глаза, пронизывая пустым взглядом, полностью смотрящим сквозь. Ему было абсолютно плевать, что с ним есть и будет. Плевать, какая у него болезнь и болезнь ли вообще. Какое лечение и даже пусть это будет смертельно. Его жизнь вела его по течению, которому он больше не сопротивлялся. Течение, которое струилось и шептало ему на ухо о единственном пути, который мог ему подойти, который выжал остатки глупых эмоций и создавал именно то, что он хотел почувствовать — долгожданную, спокойную пустоту. Нет голосов, нет мыслей, нет больше раздирающих душу острых как колья, чувств. Нет инфантильности и страха, есть только дыра, засасывающая полностью, без остатка. — Мне не нравятся хрипы в твоих легких. — она стянула с рук перчатки, и мягким движением закинула их в урну, отряхивая ладошки от талька. — Скорее всего пневмония. Рентгена тут нет, так что будем работать с тем, что есть. Опустившись над прикроватной тумбой, она достала из кармана халата бланк с напечатанным протоколом лечения и выделив кружками определённые препараты, направилась в сторону выхода. — Я передам сестре назначения. Покапаем антибиотики, там посмотрим как будет. — Ага, — лениво отозвался Саске, вновь опускаясь в лежачее положение и отворачивая голову к стене. Сон свинцовой тяжестью ложился на припухшие веки, заставляя сознание постепенно уплывать, а затем снова возвращаться. Режущая боль в груди и периодически захлёстывающие волной приступы кашля начали уходить только тогда, когда пришла та самая медицинская сестра, с небольшим железным лотком, вмещающим в себя набранные лекарством шприцы и систему для капельницы. Когда теплая жидкость заструилась по венам, а во рту появился привкус тухлой рыбы, вместе с нахлынувшим головокружением и глухим тяжелым сердцебиением, он отключился. *** Перебивание в госпитале затянулось немного дольше, чем это могло входить в изначальные предположения Саске. Прошло уже четыре дня, а предпосылок на возращение его к обыденной службе так и не наблюдалось, что начинало его порядком раздражать. Привычный график звал к себе остро и уверенно, отдавая в ноющих мышцах тугое желание зашевелится и задействовать тело в привычной работе. Мелкие скупые капли весеннего дождя шумной росой стекали по стеклам, цепляясь за края карнизов и падая вниз сбившимися струями. Он сидел, прижавшись спиной к стене и расслабленно кинув руку на колено, обтянутое тканью легких спортивных штанов. Задумчивым взглядом провожая струящиеся узоры, разливающиеся по стеклу, он периодически прерывался, возвращаясь в реальность от нахлынувших приступов заливистого кашля. Медицинская сестра, резко отворившая двери, шумно зашла в палату гремя лотками и кульками с лекарствами и подбираясь ближе, кидая все это ему на кровать. — Ты, наверное, единственный тут, кто просыпается в такую рань, — недовольным тоном пробурчала она, устанавливая систему и подключая её к бутылочке. — Позовите мне начальницу. Женщина на секунду подняла мелкие, серо-зеленые глазки, подозрительно щурясь, а затем снова принялась наполнять шприцы. — Что-то случилось? — Нужно поговорить. — К начальнице только с серьезными вопросами, — басистым голосом отрезала она, жестом приказывая принять положение лёжа. — А это серьезный вопрос. Саске лёг, рассеивая темные пряди по подушке, немного подкатывая рукав и оголяя сгиб локтя, выдвигая руку венами вперёд. Резкий укол и заструившаяся холодная жидкость потекла внутрь, тут же вызывая неприятные покалывания. — Ну что ж ты так хочешь видеть эту начальницу, родненький! — заклеивая пластырем флексуру и фиксируя её на руке, она сделала шаг назад. — Может со мной поделишься для начала, что ей передать? — Передайте, что бы пришла сюда, — короткий, резкий ответ с замёрзшим в конце молчанием осели на кожу липкой пленкой, а незаметные, но ощутимые приказные ноты заставили её невольно подчинится. Подсознание страшная вещь и иногда, одна аура человека вполне способна на управление другими. — Ладно, передам, — вяло отозвалась она, круто разворачивая пухлое тело в сторону выхода и деловито поправляя шапочку на голове, шагая в коридор. *** — Чего хотел? — недовольный высокий голос раздался по комнате звучным эхом, сопровождающийся громким стуком высоких каблуков. Появления начальницы ждать пришлось довольно долго, а точнее, до самого вечера. Раздражённая, с растянутыми в полоску накрашенными губами, она выглядела немного уставшей и всем своим видом показывала недовольство, выражающиеся в причине её визита в палату. Скрестив руки на пышной груди, она кинула взгляд на наручные часы и перевела его на стоящего у окна Саске. — У тебя есть две минуты до конца моего рабочего дня, говори. Он стоял, развернувшись к ней темным затылком, с расслабленно спрятанными руками в карманы штанов. Медленно, будто оттягивая время, он повернулся, подбираясь к ней тихими, плавными шагами. — Хочу выписку, — оказавшись почти вплотную, он смотрел из-под полуприкрытых ресниц холодным взглядом, рассматривая внутренности. Карин от такого заявления даже на секунду растерялась, немного пятясь назад от бледного лица и уводя взгляд. — Да! Сейчас, — саркастично ответила она, поправляя очки на переносице. — Курс твоих антибиотиков ещё не закончен. — Я буду приходить, капаться и уходить, — тут же подхватил он, продолжая ловить убегающие от него зрачки, пытаясь поймать и запечатать. Сломать. — - Это исключено, — немного притихшим голосом тут же возразила она, сталкиваясь вновь с глубинной чернотой, сразу ощущая легкий озноб на коже. Странное чувство не заставило себя долго ждать. Было в этих глазах что-то магическое, до ужаса пугающее и одновременно…томительно притягивающее, сладостное, с легкой загадочной горечью, тлеющей на дне. Он медленно подобрался ближе, немного прижимая её надвигающимся пространством и сравнился с ней практически лицом к лицу, чуть наклоняя голову вбок, цепляя темными прядями края выбеленных ключиц. — Может можно… одно исключение? Ловушка. Так сейчас чувствовала себя она, находясь в этой странной, не поддающейся описанию ситуации. Абсурд. Мозг яростно бился в импульсах пробивающимися сквозь пелену, сопровождающимся криками разъярённого сознания, мыслями о жёстком нарушении субординации и об откровенном хамстве, предстающем прямо перед ней, здесь и сейчас. А тело, тело словно обмякло, стало ватным, пропуская в себе то трепыхающееся чувство женского, волнительного. Того чувства, которое не удавалось вызвать некому многие годы, которое навеки застряло в скрытой за многими оболочками строгости и жесткости, присущими человеку на руководящих должностях. Сердце тяжело стучало падая вниз, глаза в страхе расширились, постепенно утопая в соседних. «Что происходит, что твою мать, происходит» Последняя мысль, промелькнувшая у неё в голове до того момента, когда длинные пальцы коснулись бёдер, крепко сжимая, а перебитое дыхание накрылось свежими, немного мятными губами. Длинный, влажный поцелуй вызвал у девушки легкий вздох наслаждения, высвобождая наружу скрытое внутри желание. Никто и никогда не позволял себя такого хамства. Никто и никогда не смел вести себя с ней так дерзко, так нахально и так… возбуждающе. Голова поплыла, колени подкосились и слегка обмякнув в чужих руках она свободно поддалась. Глубоко запрятанное внутри, запретное, вырвалось наружу сметающей волной, полностью погружая в себя, ловя в цепи и вызывая еще большее желание поддаться, проникнуть, поиграть. Саске немного отстранил голову, напоследок ловя легкий укус нижней губы, захваченной девушкой на долю секунды. Он внимательно смотрел на раскрасневшееся, тяжело дышащее молодое лицо, поплывшим взглядом цепляющиеся за красивые мальчишеские черты напротив. Холодный, расчётливый, скрытный. Таким он был, но не таким он казался ей в эти минуты. Искажающее картинку, женское сознание, вырисовывало перед собой строгого, властного, желанного. Он был статным и красивым, явно принадлежащим к высокой породе. Его возраст совершенно не сопоставлялся с окрепшими от армии рельефным телосложением. Белоснежная кожа контрастом играла с вороньими прядями на затылке, непослушно переходящими в ровно лежащую челку, а также, с тонкими бровями и такими же чёрными, смолистыми глазами. Краешком подушечки пальца Саске прикоснулся к её румяной щеке, проведя невесомым движением вбок, и тихо прошептал: — Мы договорились? Затем приблизившись чуть ближе к уху, слегка касаясь её мочки губами: — И то, и то, будет нашей маленькой тайной. Карин нервно сглотнув, легонько кивнула, прикрывая веки и неосознанно потягиваясь вслед за отстраняющимся теплом, тут же в секунду сменившимся на леденящую, сковывающую опустошённость. *** Были времена, когда плёночные фотоаппараты не имели альтернативы, чего не скажешь про теперешнее время, когда на выбор есть множество дорогостоящих, но несущих в себе невероятные цифровые возможности, профессиональных фотоаппаратов. Ключевое слово было — дорогостоящие. Наруто вникать и познавать своё новое увлечение приходилось с тем, что имелось, а именно, со старым зеркальным фотоаппаратом, оставленным ещё в наследство от Минато. Повозившись несколько дней с мудреным механизмом, разбираясь в предназначении тех или иных кнопок и переключателей, он все-таки смог освоится в рычагах управления, настройках экспозиции и в прочих, нужных для использования функциях. Вопросом становилось где можно достать пленку, решение которого подсказала ему мать, давая координаты старенького мужчины на местном рынке, занимающемся продажей подобных аксессуаров. Благо, в их посёлке нашлось место для такого человека и Наруто, переполненный счастьем и предвкушением, тут же ринулся к нему на встречу. У старика имелась парочка катушек, подходящих под данную модель. Внимательно разглядывая фотоаппарат, он бегло прошёлся по корпусу пальцами, сощуривая морщинистые веки и сиплым голосом пробурчал. — Раритет. Хорошая вещь. В правильных руках могут получаться шедевры. Наруто данные слова вдохновили, зажигая очередной вздрагивающий огонёк пламени и желания уже схватиться за долгожданный прибор, испытывая его в деле. Вращая в руках заветный предмет, скользя по холодному железу, перехватывая кожаную ленту и бережно вешая его на шею, он принялся гулять по извилистым переулкам в поиске заветных моментов. Первая десятка кадров была, так сказать «пробная», обучающая. Он остановился у красивого, раскидистого дерева цветущей вишни, бережно ловящей белыми лепестками лучи садящегося солнца. Лёгкий ветер обдувал нежные цветущие ветви, срывая лепестки и развеивая их в хаотичном направлении, подхватывая, а затем унося плывущей волной воздуха вдаль. Сделав короткий вдох, он внимательно посмотрел сквозь видоискатель выстраивая композицию, и подобрав, по его мнению, самый удачный ракурс, неуверенными движениями щёлкнул колёсиком, настраивая свет. Дальше кольцо фокусировки, вроде бы сделано все верно. Такой же короткий выдох, и щелчок спуска затвора. Секунда. Кадр отснят, сделан, сохранен. Отбит на пленке, списав с счетчика первую цифру отсчета, запустив то самое, вожделенное начало. Прелесть пленки была в том, что количество кадров было ограничено. Тридцать шесть — то число, которое не позволяло Наруто разогнаться, снимая все подряд. То, что заставляло ценить и бережно относится к каждому сделанному действию, выделяя его для чего-то особого, важного. Приходилось подолгу ходить, выискивая то особенное, зазывающее для снимка. Хотя весь мир казался Наруто сейчас не таким как обычно, другим, через маленькое окошко, в которое он смотрел в этой жизни впервые. Это правда, что когда начинаешь фотографировать, видишь мир немного другим, искаженным взглядом. Ты видишь больше, словно в наркотическом помутнении, с усиленными красками, с утроенными в разы красотами. Ты чувствуешь в обычном — необычное, ты ловишь атмосферу этого места и понимаешь, что вот оно, то, что должно сохраниться и остаться, что должно быть увидено другими. Большим открытием для Наруто стали люди. Обычно, не замечая вокруг суеты, он следовал по пути будучи погруженный в мысли, топча под ногами землю и уставившись себе под ноги, перебивая привычно носками камушек, подкидывая его вперёд. Сейчас, глаза его были обращены в стороны, ловя каждую улыбку, эмоцию и движение. Он очень удивился, заметив сколько на самом деле чудесных и интересных моментов, веселых и непринужденных, грустных и печальных. Тех самых моментов, о которых хотелось задуматься. Множество маленьких жизней, крошечных пазлов этого мира, находились повсюду, и каждый со своей собственной историей, со своим настроением… в эту самую секунду, в секунду щелчка. Ребенок, мелкими шажками топчущийся рядом с матерью, неуверенно впивающийся в её воздушное платье ручкой, испуганно оглядывающийся по сторонам, боязливо реагирующий на шумиху вокруг, пока та, набирала свежие овощи для покупки. Щелчок. Старик, недавно копающийся в ржавом механизме капота поддержанной машины, трущий перепачканной тряпкой грязные руки и ныряющий пальцами в карман брюк за пачкой сигарет, с наслаждением закуривая, отдыхая. Щелчок. Заливающаяся смехом девушка, легонько шлепающая по плечу стоящего рядом парнишку, лицо которого было освещено лукавой ухмылкой, не подходящей по возрасту к веснушчатому лицу юнца. Щелчок. Кот, лениво растянувшийся на подстилке в виде картонного куска коробки, медленно поддёргивающий тёмной кисточкой хвоста в наслаждении, мурчащий под тёплыми лучами переливающегося весеннего солнца. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Смешанное чувство восторга с накатывающей волнами эйфорией немного подутихли, когда идущий по следам зазывающих кадров и гуляя, он начинал забираться дальше, вглубь. Шумные базарные улицы сменились тихими, природными пустотами. Шелестящие зеленые колоски шумели, сливаясь с переливающимся звучанием речной воды и периодическими квакающими и кричащими звуками местных обитателей. На улице стало зябко и сыро, все тепло ушло вслед за севшим недавно солнцем и теперь, постепенно ночь, как и положено, вступала в свои владения. Было очень холодно, будто холоднее быть и не могло. То ли дело в том, что это было не лето, привычное для таких прогулок, то ли, что ноги вели туда, куда так не хотелось, и одновременно до одури хотелось прийти. Наруто аккуратно спустился по рыхлой сырой земле и недолго думая, снял обувь, отложив её в сторону. Разгребая руками промёрзший камыш, он чувствовал сквозь слои одежды резкие уколы с трудом поддающегося растения, но продолжал уверенно идти дальше, продвигаясь вперёд. Промокшие штаны прилипли к ногам, ледяной пленкой сковывая мышцы, а ступни свело в судорогах от резкого перепада температуры. Трогая ладонью каменный край возвышенности, он бережно снял с шеи фотоаппарат и поставил его наверх, затем подтянулся на руках и залез следом. Раскинувшись на ужасно холодном камне, дрожа и выпуская изо рта клубы тёплого дыхания, он расширенными глазами смотрел на небо, расстилающиеся перед ним и над всем его миром. Боль тисками сжала судорожно бьющееся сердце, колющей волной расплываясь по внутренностям, расходясь резью в груди. Глаза тут же застелила тёплая влага, размывая сияющее изображение. О чем только думал, когда сюда шёл… Знал, знал же, что будет так. Что воспоминания хлынут из потайных уголков памяти, сочась через все щели, вырываясь наружу с раздирающей, всепоглощающей мучительностью. Последние часы, когда-то давно проведённые здесь, были беззаботными, счастливыми и как оказалось, прощальными. Не хватало до безумия сильно, до немого крика, так и не вырвавшегося из приоткрытого в надрывном дыхании рта, скованного сдавленным комом в горле. Время слилось в одну размазанную кашу, извращая секунды в часы, создавая горестно тянущуюся вечность. Маленькие сияющие точки, будто подмигивали, напоминая о своём существовании, рассеивая свой свет в плывущей от нахлынувших слез картинке. Небо такое красивое… Иногда, нужно посмотреть правде в глаза, чтобы увидеть. Иногда нужно вывернуть боль на изнанку, чтобы суметь принять её. Играя с ней в прятки долгие месяцы, Наруто таил на подсознании, глубоко внутри заперев в душе, пытаясь подавить её существование. Но как бы не пытался побороть, частица этой боли проникла корнями полностью, впиваясь в кожу, вены, сухожилия, кости… от неё не избавиться, но можно научиться жить. С ней нужно научиться жить. Дрожащей рукой он нащупал холодный корпус фотоаппарата и крепко схватив его, поднёс к лицу. Сквозь видоискатель было видно лишь чёрную, всепоглощающую тьму.Но он знал, что за ней кроется звёздное небо. Перезарядив другой рукой пленку, он с силой нажал на спуск затвора, слыша заветный щелчок. Пусть и не будет на снимке видно ничего, но он знал и всегда будет знать, что изображено на нем. Момент сохранен. Тяжелый, но реальный, он останется вечной памятью, отпечатанной на бумаге, как напоминание себе о том, о чем казалось, больше всего на свете хотелось забыть. *** Время летело беспощадно, с чрезвычайной скоростью, будто в подключенном режиме ускоренной перемотки, дарило новые восходы и закаты, новые ночи и новые, красивые пейзажи. С того дня, когда Наруто зацепился за своё недавно приобретённое хобби, он с нескрываемой одержимостью посвящал себя всецело этому делу, каждый день отпечатывая на пленке окружающий его мир. Спустя месяц, он заметно подрос в этом деле, уже ловко обращаясь с ещё недавно казавшейся, очень сложной и загадочной машинкой. Без труда уже ловился фокус и почти со стопроцентным попаданием угадывался свет и кадры при распечатке получались действительно очень красивыми. Он был горд собой и впервые в жизни чувствовал своё причастие к какому-то серьезному, важному делу. Чувствовал свой смысл, который дарил ему его новое призвание. Наибольшее впечатление на него произвела проявка его первой пленки. Волнительно барабаня пальцами по прилавку, он заглядывал внутрь, пытаясь увидеть копошащегося вдалеке старика, пообещавшего вскоре вынести первые снимки. Спустя какое-то время, в руках находилась стопка из тридцати шести бумажек, аккуратно сложенных в старенький, уже явно использованный когда-то конверт. Наруто долго всматривался, ведя подушечками по глянцевой, немного липкой поверхности, водил по деталям, разглядывая абсолютно все. Иногда жалобно поджимал губу, перелистывая и видя испорченный снимок, но в целом он был приятно удивлён, ведь большинство фотографий было действительно удачными. «Неплохо, для первого раза» — взбодрился он. Наблюдать за снимками самостоятельно было приятно, но с каждым днём все больше нарастало желание поделиться прекрасным с окружающими. Мысль эта настойчиво крутилась у него в голове и сомнения полностью развеялись, когда после очередной проявки, старик, выносящий третью по счету партию, кинул вслед уже уходящему Наруто хрипящим голосом: — Молодец парнишка. А у тебя талант. Первой удостоилась чести увидеть фотографии Кушина. Она долго и внимательно рассматривала их, периодически перелистывая и чередуя действие с глотками чая из яркой кружки, чувствуя напряжение сына напротив. Периодическая легкая улыбка окрашивала её губы, следом сменяя на очередной глоток. На долю секунды тёплый взгляд сменился удивленным, недоумевающим. Пальцы коснулись чёрной, как смола фотографии. — А это что? — Так… ничего, — сразу схватив её рукой, Наруто быстро придвинул её к себе, тут же пряча в конверт. — Крышку забыл открыть. Мать нахмурила брови, а затем осуждающе покачала головой и весело засмеялась. — Наруто ты хорош. Я говорю тебе это не как твоя мать, а как человек со стороны, — она откинулась на спинку стула, складывая руки на груди и лукаво смотря на сына. — Покажи их ей. — Кому ей? — удивленно переспросил он, совершенно правдиво не предполагая о ком идёт речь. — Хинате, — она потянулась рукой в сторону, нащупывая на кухонном шкафчике аккуратно лежавший конверт. — Пришло сегодня утром. Наруто немного удивленно кивнул, но затем пожав плечами, забрал письмо и положил в карман своей кофты. После выписки из больницы они с Хинатой больше не виделись, но пару раз обменивались письмами. Откровенно говоря, в последнее время он старался меньше связываться с этим делом, потому что все это навеивало определённые воспоминания и каждый раз, когда он заполнял лист бумаги, а следом и конверт, это всегда сопровождалось болезненным уколом, даже если было предназначено другому адресату. Хината была доброй и любезной, поддерживающей и даже немного вдохновляющей. От неё исходила приятная и нежная женская энергетика, которая чувствовалась даже сквозь написанные строки. В определённый момент жизни она сыграла для Наруто важную роль и он был ей за это благодарен. Он чувствовал к ней свою расположенность и так же, ощущал в ней частичку понимания, которого ему катастрофически не хватало. В письмах она мало писала о себе, в основном расспрашивая Наруто про его жизнь. Иногда, когда тот спрашивал, она коротко, будто смущенно выписывала пару строк о себе, тут же быстро прерывая и переходя на другую тему. Наруто делился с ней многим, но далеко не всем, все-таки частично отгораживаясь и подпуская только на позволенное в своих пределах расстояние. Но все же, поделится снимками показалось идеей вполне нормальной, и даже желанной. Было любопытно узнать её мнение, потому что оно могло быть интересным и развёрнутым. За месяц у него накопилось парочка действительно удачных по его мнению кадров, которые он бережно и с некой щемящей болью перед расставанием положил в конверт ответного письма. Пройдясь кончиком языка по липкому краю, он плотно его запечатал и грузно выдохнув, вышел из дома в направлении почтового ящика. Ответ пришёл быстро, а точнее через неделю. Даже с лёгким будоражащим волнением вскрывая конверт, он принялся бегать глазами за свеже-написанными строчками. Письмо было явно длиннее обычного, это было заметно в первую же секунду и принявшись поглощать смысл, Наруто был приятно удивлён и одновременно обескуражен. Хината восторженно отозвалась на его фотографии, поздравляя его в освоении нового дела и подчеркивая его успехи. Она действительно много расписала о красоте снимков, творчески маневрируя словами, чем вызвала у Наруто легкую тень улыбки. Концовка письма закончилась для него неожиданным образом, что и удивило, и немного смутило его, заставив притуплено уставится перед собой, с легкой неуверенностью переворачивая лист. «На обратной стороне письма у меня есть для тебя подарок. Я думаю, что тебе понравятся те новые снимки, которые ты сможешь сделать на новом месте. Не упускай свой шанс развиваться и видеть мир, не сиди на месте, ведь ты как ураган, созданный для движения вперёд. Тебя ждёт много впереди, я это чувствую и хочу помочь задать тебе направление. Надеюсь мы вскоре увидимся, Наруто.» Бежево-розовый, с ровными печатными буквами билет был аккуратно прикреплён к обратной стороне письма. Билет в один конец. Коротко сглотнув, он вслушивался в давящую кухонную тишину, изредка разрывавшуюся пением птицы за окном и шумящим шелестом листвы деревьев. Город. Город звал его чёрными печатными буквами и переливающимся штрих кодом. Город звал его уже слышащимся стуком колёс уходящего поезда, ночными фонарями и шумом машин, уютными улочками и архитектурными постройками. Он звал его своей загадочностью и необычностью для деревенского парня, которую он так хотел развеять и познать. Особенно сейчас, когда двигаться нужно было только вперёд, не позволяя себе больше возвращается к той самой, поглощающей и душащей безысходности. Жизнь ведь продолжается и это только начало, верно?