Слабоумие и отвага

Микаса пришла, вернее, влетела в его кабинет, как вихрь, и тут же закрыла за собой дверь. Как могли рядовые так проколоться с элементарной механикой? Скажите кто-нибудь. – Нужна твоя помощь, Жан... – она прошла вглубь помещения и опустилась на стул, напротив Кирштайна. Он потер шею, смущенный ее беспокойством и наклевывающейся просьбой. Дело в том, что никто никогда такой напуганной Аккерман не видел. Перед ним почти материализовался миф. — Что стряслось? – Привод Ривая, – выдохнула Микаса, складывая ладони на коленях и, не щадя, отсекла любые условности: – Его больше нет. Ему конец. Они...распидорасили его к ебеням. Часто ли она, Святая всех Святых в глазах Кирштайна, Богиня Богинь, так ругалась? Да ни в жизни... Сначала он подумал, что ей чертовски идёт весь этот мат, её мягким розовым губам и равнодушным черным глазам, словно от рождения... Леви вообще гнушался, как сапожник. До Жана дошла суть и он очень понадеялся, что ослышался: — ч... что ты только что сказала? Повторить не дал, научился не тратить время впустую. Леви из него эту любовь к риторике пиздюлями выбил. — Как твои люди до него вообще добрались?! – Хотели, видать, почистить. Они умудрились ещё погнуть лебёдочный механизм...кажется, просто, блять, уронили его! — Да он же им деревья собирал только в путь. Его кусок... — Жан поморщился, вспоминая древние модели УПМ с которыми настрадался в кадетском сто четвертом десять лет назад, — дерьма неубиваемый просто. А лебедочный механизм давно потерял все стадии невинности, про катушку я вообще молчу. Да человек, который отношения к разведке не имеет, его бы сломать не смог, Микаса. – А вот коллективный разум как-то умудрился, Жан! – она прикрикнула на него, потом стушевалась. Эмоции брали верх. Напряжение налицо. А как тут не стрематься? Микаса напомнила себе, что неплохо бы дышать. Жан, сидящий за этим столом с документами, внушал какое-то доверие, иначе по какой другой причине прибежала сюда, когда запахло жареным? Надеялась теперь не разочароваться. – Нужно достать такой же, иначе нам конец. Кирштайн помассировал пальцами переносицу. Удобно она устроилась — «нам». Нам, это всему корпусу, потому что Леви не будет разбираться. Головы полетят с плеч. Собственно, Жан, любил кататься, а как говорится: «любишь кататься, люби и саночки возить». «Думай, Жан. Думай». — Там нечего ломать. Уверена, что нельзя починить? Обойдемся меньшей кровью. – Я похожа на человека, который десять раз не перепроверит? – Аккерман на взводе. Поправка: в этом штабе уже один Аккерман на взводе. Обычно эмоциональные потрясения одного из Аккерманов не заканчивались ничем хорошим. – Не можешь сам, так надо к Ханджи идти, – она придумает, как до него это... – Микаса махнула руками, глядя перед собой, а потом подняла потерянный взгляд на Кирштайна: – донести. Ханджи Зоэ бессмертная, а они вполне себе обычные. Жан вздохнул. Ей нужны, нет, не-об-хо-ди-мы хорошие отношения с Леви, потому что он может дать дельный совет по маневрированию, на него, самого Жана, он смотрел, как на кучу, и хорошо, если кучу дерьма. Кирштайн с усердием помассировал виски, стараясь абстрагироваться и подумать. — Найду я такой же привод, соберем из двух один, расслабься, — он не знал почему забирал её проблему себе. Потому что может? Или потому что они больше, чем товарищи? Несколько месяцев уже. — Иди. У тебя, кажется, полевые учения, а у меня куча работы. — Жан, я… — Микаса, иди. Она обеспокоенно поджала губы, но если он созрел, значит что-то придумал. Больше не смела его задерживать, встала и вышла.