Слабоумие и отвага

Жан Кирштайн либо джентльмен, либо окончательный и бесповоротный идиот. Леви, наверное, склонится ко второму варианту, когда казнит его. Казнит его. Сегодня. Жан фиксирует оборудование за ведущие карабины и с той минуты, как расписывается в журнале за табельный номер, прощается со своей никчемной жизнью. Он седлает лошадь и выезжает в полном боевом комплекте на сегодняшние учения. Вечером их всех ждёт планерка. Когда оранжевое солнце отражается от начищенных боков полсотни карабинов, Аккерман рвет и мечет на плацу, меряя шеренгу широким шагом коротких ног. Ханджи Зоэ тоже там, и она выглядит утомленной этой истерикой. Солдаты ровняются по команде, нога к ноге. Жан от Микасы через десяток рядовых. Леви без привода. Леви без привода на построении. Это, как если бы священнослужитель начал день без божьего писания и рясы. Леви узнал бы своё раритетное гавно из тысячи, в стенах этого штаба оно в принципе осталось одно, думает Кирштайн и прикрывает глаза. Каждую клетку тела наполняет предсмертное спокойствие, а потом он его находит. Леви видит привод, Микаса видит, что Леви видит привод, Жан видит свою близкую, но болезненную кончину. Ставшую резко ещё более близкой и более болезненной. На плацу повисает тишина, кажется, всё это превращается в какие-то организованные поминки капитана Кирштайна. Секунда и вблизи Леви отнюдь не кажется более приветливым. Учитывая то, как изменился рост Кирштайна — приветливости в глазах капитана, вынужденного вскинуть подбородок, чтобы смотреть ему в лицо, так и не прибавляется. Наверное, это выражение лица и видят исполины перед тем, как кончить на земле неуклюжей тушей. Майор смотрит и молчит. Долго. Мучительно. Смакуя каждое мгновение. А потом открывает рот, но говорит тихо, как будто бы привычным Кирштайну тоном. Их даже слышит ограниченное количество людей вокруг: — Чё за хуйня, конь? — Леви щурит прозрачные глаза, от солнца или застилающей пелены злости. Он этот сранный привод искал всё утро. Все. Утро. Искал. Жан знает, что Микаса смотрит и это даже прибавляет отваги в воплощении его совершенно конченого плана. Жан предполагает за что тут умрёт, и ладно бы от руки гиганта — коротышки. От сравнения его пробивает на нервную усмешку, но он сдерживается, выдавливая тихо, глядя над черной макушкой. — Не понял, сэр. Конни Спрингер, стоящий через троих слева, ощущает, как сжимается его очко. Аккерман молчит, молчит и смотрит внимательнее, вытянув шею в сторону высокого долбоящера, прикидывающегося, что он, вдруг, капитан. — У тебя мой привод, — подсказывает ему офицер, всё тем же низким голосом. Микаса выдыхает обречённо, хоть и не слышит мужчин, а теперь и вовсе глядит в сторону. В ней теплится желание выступить вперёд и всё это закончить. — А, это ваш привод. Он неисправен, — отчитывается Жан, играя в конкретоного дурака на публику, выпуская из легких скопившейся воздух, — его срок службы истек несколько лет назад. Я, как ответственный за оборудование, проверил его на работоспособность и сорвал трос. Лебедка износилась. Он уйдёт на списание сегодняшним днём. Судя по тому, как у Аккермана вздуваются ноздри — он, кажется, звереет. — На меня смотри, когда отчитываешься, — требует старший офицер и, когда у мелкого засранца хватает, наконец-то, тестостерона найти чужие глаза своими, мужчина уточняет: — Лебёдка. Износилась? — он замолкает разом и закладывает руки за спиной, выпрямляясь, а потом смотрит чуть в сторону, поджимая губы, явно размышляет, а потом резко оборачивается на зарвавшегося капитана. Он начинает говорить, и говорит уже громче, как будто спрашивает не с Кирштайна, а со всех разом: — Обрыв лебёдки на высокой скорости маневрирования влечёт за собой в 80% летальный исход, я прав? Жан с удивлением не чувствует никакого предсмертного позыва, когда Леви разверзает на поучительную речь, ни в районе желудка, ни в районе прямой кишки, что в красках ощущают близстоящие. Отвечает он за всех. — Это если идёт обрыв рабочего полотна, майор, а я говорю про вылет из пазов. С вашей маневренностью оборудованию вообще стоило бы сократить срок службы, — перед смертью не надышишься. Это не то, чтобы прямо шок... но когда эти сопляки только яйца-то себе вырастили? И речь у Кирштайна ещё такая ровная, и слова вроде бы логики не лишены. Просто ублюдок. Мужчина проходит чуть в сторону, а потом разворачивается и уже меряет расстояние в шагах обратно. — Ты хитёр, быстр и дьявольски умён, Кирштайн. Прямо, как Арлерт, только бороду не бреешь, верно? — и непонятно даже, он так сражён дерзостью Жана или подавлен отказом в механике своего боевого соратника, — Может и на склад в столицу тебя послать? Раз такой дар! Пускай они... сразу сворачивают партии неисправных механизмов и плавят на вменяемые. Как тебе идея, капитан Кирштайн? — мужчина замирает напротив, наконец-то, впрочем, следить за ним глазами итак было не сложно. Ответить не дает: — Жан. Этот механизм со мной наебнуться не мог годами. У тебя либо дар, либо проклятие — сломал то, что, блять, сломать невозможно. Крик отчаянья, определенно. Во-банк, господа. — Я служу разведке, — от души сыпет Кирштайн, ударяя в грудь кулаком. Он надеется, что Леви слезу пустит? Его бы взъебать здесь за буквоедство, как зелёного кадета, но у него уже с год офицерские погоны, сто пудов соли съел. Жан знает, что этот дьявол с него не слезет, за подшитый не так на миллиметр воротничок сожрет с дерьмом, дышать свободно не даст, но ему почему-то сейчас очень важно одержать над Леви победу. Хуйня его победа, конечно, хуйня под майорскими ботинками, потому что проигран бой, но не проиграна война. Наверное, Аккерман испытывает удивление, невольно уступая натиску: — Разрешите идти, майор? — пробует Жан. — П'шёл вон. Микаса, вскинув брови, тут же смотрит в их сторону и, кажется, даже весь строй, по крайней мере, первые две шеренги. Такая тишина после этих слов нависает над плацем, что аж жутко. Кирштайн рыщет, как ищейка, в своей голове. Записи о чистке имущества несколькими уебанами из отряда Микасы стер? Стер. В истории табельного номера карабина только Аккерман и Кирштайн. Сработано чисто, красиво, как надо. На плацу к речи не доебаться, как соловей спел. Жан кивает и делает шаг из строя, оборачиваясь к шеренге. — Воль-но! А по спине все равно ползет холодный пот.