Институтские рассказы

      …В жаркое лето семьдесят пятого мы с приятелем неожиданно поехали на Украину, имея при себе в качестве багажа видавшие виды кеды, желание увидеть весь мир и тридцать рублей в кармане. На двоих. Хранителем нашего капитала был я, так как моя студенческая куртка после возвращения из последнего стройотряда была бережно заштопана мамой.       Тогда я второй раз попал в Одессу, город, который впоследствии стал очень много для меня значить. Но тогда мы с Толиком бродили по узким улочкам, слушая, как тетя Соня рассказывает тете Хае, почему их сосед Изя не хочет жениться на Сарочке…       − Притушите ваши глазки, милочка! − вкрадчиво отвечала ей тетя Хая. − Кто знает…       Колорит этого города удивительный, и описать его, не побывав там, невозможно. Но о Привозе знают все, кто там бывал и кто не был. Привоз — это Привоз. И классической шуткой местных кидал для приезжих, по крайней мере тогда, была следующая.       Любой приезжий всегда безошибочно угадывался местными, и, рано или поздно, к нему подкатывался человек, предлагая обменять доллары по выгодному курсу. Обменных пунктов тогда вообще не существовало. Приезжий лох, как правило, соглашался, но в ответственный момент передачи денег, откуда ни возьмись, рядом всегда оказывался милиционер, грозно на них поглядывавший. Под строгим взором стража порядка кидала делал испуганное лицо, на минутку задерживал в руке купюру, подлежащую обмену на рубли, но потом отдавал ее обратно приезжему с извинениями, что не хочет светиться перед милицией, и тотчас исчезал. Оставшаяся в руке обманутого долларовая купюра при этом меняла свое гордое денежное достоинство с десяти долларов на один. Обидчика и след простыл. Да и сумма не та, чтобы привлекать милицию. Но обидно!       Мы уже минут тридцать гуляли по Привозу, когда к нам, наконец, подошли. Да, чуть не забыл. У меня совершенно случайно еще с последних съемок Ленфильма остались фальшивые доллары. Нет, для того, чтобы всерьез ими расплачиваться и выдавать за настоящие, они, конечно, не годились, поскольку были отпечатаны на обычном принтере, но издалека были похожи на настоящие. Причем две бумажки по десять были сделаны очень хорошо, а две, тоже по десять — совсем кустарно. Поэтому, когда к нам подошел молодой человек в клетчатом пиджаке и белых брюках, я вспомнил известный трюк и машинально нащупал их в кармане.       — Доллары на рубли, дешевле. Доллары на рубли, дешевле.       Я вынул из кармана плохо отпечатанную фальшивку и протянул ему с серьезным видом.       — Десять баксов.       Меняла взял ее почти не глядя, и дальше ситуация развивалась по описанному сценарию. Немедленно подошел милиционер, купюра исчезла в руках мошенника, потом он засунул мне в руку что-то и исчез. Когда я разжал кулак, в нем лежал один доллар.       − Смотри-ка, доллар настоящий! − я посмотрел на просвет купюру, когда мы отошли подальше.       − Знай наших! − усмехнулся Толик.       − А теперь пошли квартиру искать!       Деньги каким-то волшебным образом давно закончились, в животе призывно урчало, чем аппетит напоминал о себе окружающим. День только начинался, отчего жара еще не казалась такой мучительной для нас, проведших большую часть жизни в Ленинградском болоте, где редко какой день обойдется без дождя.       Стараясь не думать о еде, мы скоро вышли за черту города, превратившегося в казацкую станицу, с мазанками-хатами и спеющей на деревьях вишней за высокими глиняными заборами. За одним из них призывно пахло настоящим украинским борщом.       — Слышь, Серега, может быть им работники нужны? За харч? Мы поможем чего по хозяйству, а? — Толик облизнулся.       — Почему нет? Надо постучать.       Толик решительным шагом подошел к воротам, откуда раздавался изумительный запах свежего, наверное, наваристого борща, и уверенно постучал. Через некоторое время, когда отлаяла хозяйская собака, послышались легкие шаги, и калитка распахнулась. Толик уставился вглубь двора, где на столе дымилась кастрюля, а я, раскрывши рот, смотрел на хозяйку. Женщина лет тридцати вся просто дышала здоровьем. Пышные формы не помещались в белой вышитой кофточке с глубоким вырезом, руки, привыкшие к тяжелому труду, но сохраняющие удивительную природную красоту, горделиво упирались в талию. Черная толстая коса обвивала голову. Чудо, как хороша!       — Чего надо, хлопцы?       Толик вздрогнул от мягкого грудного голоса и, наконец, заметил чудо, стоящее перед нами за приоткрытой калиткой и щелкающее семечки. По мере того, как он смотрел в карие глаза, взор его становился масляным, грудь выкатывалась вперед. Наконец, осанка приняла тот обычный вид, с каким он кадрил ленинградских девчонок на танцах. Но мне сразу стало понятно, что этим хохлятскую богиню не проймешь. Оставалось положиться на удачу.       Она насмешливо посмотрела на наши растерянные физиономии и нетерпеливо спросила:       — Ну?       — Девушка, мы из Ленинграда, от поезда отстали. Может быть, у вас есть какая-нибудь работа по хозяйству — мы могли бы помочь, а? Уж очень ваш борщик хорошо с самой улицы нос щекочет.       Толик, по-моему, даже облизнулся при мысли о борщике.       — Да шо вы, хлопцы, гуторите, — засмеялась хохлушка. — Работать я вас не заставлю. Зачем ваши ручки лопатой портить.       Я машинально спрятал свои руки за спину.       — Да ладно, девушка, кое-что мы тоже можем.       — Ручки у вас, конечно, не шахтерские, — заключила девушка, но, сплюнув шелуху от семечек в лопухи, добавила, — но работенка найдется. Вишня у нас созрела, девать некуда. Дам я вам ведро, соберете с деревьев, сумеете продать на базаре — ваше счастье. Будет вам борщик со сметаной и кров над головой. Не сумеете — ищите дальше.       Девушка усмехнулась и выразительно посмотрела на свой сад. Толик почесал затылок.       — А не обманете? В смысле борщика?       — Да ну что вы. Борщик уже готов, в лучшем виде. Щас вот чесночку свеженького да кинзы с грядки принесу, и можно кушать.       — А водички перед работой можно? — я увидел в глубине двора колодец.       — Пожалуйста, — девушка принесла алюминиевый ковшик. — Пейте, воды не жалко. Вот вам ведро, лестница под навесом. Только тару потом верните.       Я оглянулся на фронт работ. Действительно, штук пять огромных деревьев вокруг хаты были усыпаны спелой почерневшей от солнца вишней.       — А как вас зовут, красавица? — наконец спросил Толик, не почувствовав подвох. Ни он, ни я еще не представляли всю глубину издевки над нами, ленинградскими студентами.       — Оксаной звать будете. Вишню не мять, складывать аккуратно в корзинки, потом пересыпать в ведро. Веток не ломать. Ясно?       — Куда яснее, — пробурчал я. — Толик, пошли работать, солнце еще высоко.       — А ты умеешь? — Толик сомневался, но вкусный запах призывно щекотал ноздри.       — Научимся, — отрезал я и взялся за лестницу.       Часа четыре мы ползали по огромным деревьям, стараясь не поломать хлесткие ветки, которые как специально сплелись между собой в нераздираемую чащу, находившуюся примерно на высоте двух — двух с половиной метров над землей. Я видел, как Оксана несколько раз выглядывала из-за занавески, молча оценивая продуктивность нашего нечеловеческого труда. Когда, наконец, последняя вишенка поместилась в десятилитровом эмалированном ведре, она появилась на улице и одобрительно хмыкнула.       — Молодцы, хлопцы. Хватит. А теперь на рынок. Это недалеко, по проулку налево, да там еще метров десять, становитесь на свободное место и торгуйте. Как закончите — принесете тару и деньги. А я стол к тому времени накрою.       — Мы скоро придем, — опрометчиво заявил Толик, и мы, прихватив безмен и кучку полиэтиленовых пакетиков, отправились на поиски местного колхозного рынка.       Пока мы шли, волей-неволей любовались на местные красоты природы, замечательные глиняные мазанки, на чистенькие дворики вокруг них, сплошь засаженные… Боже правый! Вишнями! При ближайшем рассмотрении оказалось, что задача, поставленная перед нами, была по уровню квалификации известного Остапа Бендера! Только здесь до нас окончательно дошло, как тонко и изощренно над нами пошутила Оксана: в каждом дворе, в каждом переулке, на каждом метре придорожной земли стояли вишневые деревья, сплошь усыпанные спелыми почерневшими наливными ягодами.       — Слушай, Серега! Как же мы будем продавать нашу вишню, если такая же в каждом дворе, — первым выдал свои сомнения Толик.       — Попали мы с тобой, братец, как кур в ощип. Это все равно, что зимой снегом торговать. Продать вишню невозможно, но перед девкой осрамиться еще хуже. Надо что-то делать.       — Ладно, будем ориентироваться по ситуации.       Солнце подошло к зениту и уже собиралось через него перевалить. Над дорогой колебался нагретый воздух, на траве, казавшейся ярко-зеленой от жгучего солнца паслись ленивые козы. Минуло двенадцать, когда, наконец, показались ворота колхозного рынка. Мы увидели свободное место и решительно двинулись к незанятому железному прилавочку. Колхозница, стоявшая рядом, посмотрела на нас подозрительно и пожала плечами. Лучше бы пальцем у виска покрутила.       — Слышь, Толик, мне кажется, нас спасет пиар.       — Че? — не понял Толик.       — Пиар. Слово такое иностранное, потом расскажу, что это такое. Сейчас мы продадим нашу вишню, как совершенно новый сорт.       — Да она же местная…       — То же мне, Мичурин. Вишня — она и в Африке вишня. Отличить на вкус и цвет все равно невозможно. Или у тебя другое предложение?       Но иных предложений не последовало, и я на клочке оберточной бумаги грустно написал: Вишня ленинградская, отборная, сорт Невский. Один килограмм — два рубля. После этого, я налепил эту странную бумажку на ведро и уставился в бесконечность со скучающим видом.       — Слушай, Сержик, ты с ума сошел. Оксана говорила, что ее тут по двадцать копеек продают, — зашипел на меня Толик, вращая глазами.       — А накладные расходы? Один транспорт чего стоит, из целого Питера везти. Нет, уволь, меньше двух рублей не отдам, — громко возразил я и встал рядом с ведром в позе Наполеона.       Толик глубоко задумался, но его мысли прервал вопрос. Оказывается, нас слышала бабка, стоявшая рядом со своими помидорами.       — Откуда вишенка, хлопцы?       — Из Ленинграда. Читайте, — я выразительно показал на свое объявление, написанное вкривь на клочке обертки, что был найден тут же.       — Как, из самого Ленинграда? — ахнула старушка. — А разве там вишня расте?       — Расте, — кивнул я, — еще как расте. Только эта вишня не простая, а селекционная, специально выведенная в Мичуринском центре. Устойчива к морозам, дождям, вызревает быстро. Ее генная инженерия проектировала. Нигде такой пока нет. Ни тля ее не берет, ни птицы. Они даже вида ее боятся. У нас вызревает два раза за сезон, а у вас все четыре будет.       — А она вкусная? — это присоединилась услышавшая наш разговор соседка. — Сладкая или кислая?       — Не кислее вашей будет, а то и послаще.       — А попробовать можно? — спросила бабулька, с интересом разглядывая мое ведро.       — Нет уж, уважаемая, — гордо ответил я, — вишни такой мало, всего одно ведро, на всех не хватит, если пробовать.       — Надо же, а на нашу как похожа! — заметила еще одна бабулька. — И цвет, и размер.       — Да не хотите — не берите, бабушка, — улыбнулся я во все зубы. — Никто ж не в обиде. Никто ж не настаивает.       — Милок, а можешь взвесить мне стаканчик? — сдалась другая старушка, — я заплачу.       Я, изумляясь в душе, положил грамм сто в пакетик, взвесил, добавил еще штук десять «с походом» и вручил старушке. Она съела парочку, косточки завернула в бумажку и положила в карман.       — Ну, как? — поинтересовался я, — понравилось?       — Понравилось, милок, хорошая у вас в Питере вишня. А косточки я сохраню, посажу в огороде. Пусть расте, новый сорт купить у нас негде.       — На здоровье, — сказал я, с трепетом ожидая разоблачения. Но провала пока не последовало.       В течение трех часов к нам подходил народ, покупал сто, а то и двести грамм новомодной ленинградской вишни и, собирая косточки в кулак, отходил. Рынок закрывался. Последним мы увидели дедушку в национальной рубашке и меховой шапке несмотря на тридцатиградусную жару.       — А завтра еще торговать будете, хлопцы?       — Нет, отец, не будем, — ответил я, — закончилась наша вишня, больше не привезли. Теперь если только на следующий год, когда снова приедем. Но мы уже другими сортами займемся, будем яблоки на березе выращивать. Их и привезем.       — А как же все вишню купили, а мне не досталось.       Мы видели, что дед искренне огорчен.       — А знаете Оксану, гарную дивчину, что в доме пятнадцать по улице Октября?       — Где Череватенко живут?       — Может и Череватенко. Не помню я их фамилии.       — Как не знать, все их детки на моих глазах тут выросли.       — Вы к ней зайдите через недельки две, мы как в Питер вернемся, так ей для вас вишню поездом пришлем. Вы и заберете.       Дед успокоенно вздохнул и побрел по переулку. Наш финансовый улов к тому времени не помещался в одном полиэтиленовом пакетике и был весьма увесист.       — Ну, что? Пойдем требовать законно заработанный борщик? — спросил я Толика уже по дороге. В животе урчало в предвкушении еды.       — Пойдем, надо отдать деньги, ведро и безмен.       Толик повеселел и двигался по проселочной пыли как генералиссимус Суворов в наступление. Я с ведром плелся за ним, но чувство глубокого самоуважения росло и крепло в моей душе.       Когда мы подходили к знакомой калитке, почти сразу заметили Оксану, накрывавшую на стол под развесистым виноградом.       — Молодцы, хлопцы! — произнесла она с удивлением. — Ума не приложу, как у вас это получилось. Для поддержания вашего авторитета мне пришлось у соседки купить ленинградской вишни на развод.       Толик поставил на стол мешочки с деньгами.       — Вот, хозяйка, принимай работу.       — Да ладно, хлопцы, возьмите деньги себе. Вы это заработали не совсем честно, но за сообразительность надо платить. Вашу ленинградскую вишню у нас вспоминать долго будут. Кстати, вон там дверь открыта в сарае — там свободная летняя комната, полтора рубля в день. Устроит?       — Конечно, хозяйка, — мы стояли, переминаясь с ноги на ногу, поглядывая в сторону стола. — А обещанный украинский борщик?       — Прошу к столу, — рассмеялась Оксана.       Она оказалась милой собеседницей, в Одессе она гостила у тети, которую навещала каждое лето. Девушка жила в Москве, кем она там работала, мы так и не поняли, но отпуск у нее был явно больше, чем у инженера.       На другой день утром мы искупались и снова направились на Привоз. Минут двадцать мы толкались среди толпы между торгующих и покупающих. Пока, наконец, меня не взял кто-то под руку.       — Доллары на рубли дешевле.       Я посмотрел — рядом со мной стоял уже другой меняла, парнишка лет двадцати -двадцати трех с небольшим светлым чубом.       — Да, поменяйте десять долларов.       Я протянул ему бумажку. Это была вторая фальшивка, привезенная с Ленфильма. Она тоже была отпечатана на принтере, но немного более качественно, чем первая. Молодой человек довольно долго рассматривал то, что я ему дал, но заметить подделку не успел. Как всегда по сценарию вмешался милиционер, заинтересованно посмотревший в нашу сторону. В итоге у меня в руке снова оказался один доллар, и опять настоящий.       Мы прожили у Оксаны два дня, когда у калитки нас встретил первый молодой человек в клетчатом пиджаке.       — Вас хочет видеть дядя Яша.       — Кто? — я еще не сразу сообразил, когда и где мог его видеть. Это был меняла с рынка.       — Дядя Яша. Он желает познакомиться с вами, поскольку вы первые и пока единственные, кому удалось наколоть его дважды.       — Мы сейчас придем, — весело откликнулся я и, запихивая впереди себя Толика, стал отступать вглубь двора. — Одну минуточку, сейчас переоденемся и выйдем. Подождете? Вам же придется нас проводить.       Парень хмыкнул и, прислонившись к забору, закурил папироску.       — Оксана! Иди сюда, — позвал я вполголоса. Но Оксаны дома не оказалось.       — Толик, сматываемся немедленно.       — Да уж, пожалуй, пора. Иначе физиономию начистят обязательно, — согласился Толик.       Мы наскоро отсчитали деньги, положенные за постой, покидали вещи в дорожную сумку, и перемахнули через забор у сарая, потом долго петляли по улицам, пока не добрались до вокзала. Билетов на поезд не было, поэтому уже через полчаса нас уносила в Керчь пригородная электричка.