Институтские рассказы

      История из моей молодости. Кажется, это был первый или второй курс института. Мой приятель познакомился с очаровательной барышней, и все у них развивалось в нужном направлении, только, как всегда, возникла одна насущная проблема. Есть желание, есть с кем, но негде. Родители категорически не хотели никуда уезжать, свободной квартиры не было. На улице — конец мая, погода замечательная, соловьи поют. Я в то время увлекался туризмом, у меня была старая брезентовая палатка и тент, что, собственно, послужило основным поводом к обращению ко мне. Приятель клялся, что для меня будет приглашена подружка, которая позволит мне освободить площадь в палатке для их любовных объяснений. Мы запланировали встречу на выходные, запаслись тушенкой с картошкой, упаковали вещи и в назначенное время собрались на Московском вокзале.       Барышня у моего приятеля была очаровательная — кукольное личико, белокурые вьющиеся волосы, которые распадались по плечам, пухлые губки, которые она кокетливо поджимала в задумчивости. Мы сложили рюкзаки в кучку и стали ждать. Время отправления электрички приближалось, но ее подружка запаздывала. «Наверное, красавица», — подумал я. Поскольку опаздывать на подобные собрания могла только девушка, которая хорошо знала себе цену.       Спустя примерно минут двадцать в пределах прямой видимости появилось нечто, которое, размахивая руками, целеустремленно двигалось по перрону, напряженно рассматривая кучки рюкзаков с палатками через роговые очки. Наша новая знакомая, которая предназначалась мне для приятного проведения времени, наконец, увидела нашу компанию и резко затормозила.       — Привет! Давно меня ждете?       — Как сказать, — пробормотал мой приятель, смутившись от неожиданности. — С полчаса если только.       — Меня, между прочим, Маша зовут, — девушка поставила на землю спортивную сумку и, распрямившись, посмотрела на меня сверху вниз, а рост у меня сто восемьдесят два сантиметра. — А вас?       — Машенька, это Толя, а это Сережа, — засуетилась наша кукла, и, почувствовав некоторую напряженность ситуации, попыталась разрядить обстановку. — Мы с Машей учимся на одном курсе. Она — одна из лучших наших студенток…       — А вы, Маша, зачетку с собой не прихватили? — сурово спросил я. — Ну, пойдемте. А то на электричку опоздаем.       В электричке разговор как-то не клеился, Толик пытался вяло шутить, но Маша с Куклой явно обиделись и периодически зловеще шушукались, злобно на меня поглядывая. Наконец, Маша достала из сумки учебник по элементарной физике и открыла его на середине. Было очевидно, что читать ей не хотелось, но заняться чем-то было надо. Наконец, объявили Лыково.       — Разрешите вам помочь? — я нагнулся к спортивной сумке. Героический Ермак, который я уже успел нацепить на одно плечо, соскользнул, жесткой рамой оцарапав мне ухо, предательски воткнулся одой ножкой в сумку.       — Стой! — завопила Маша и, одной рукой устранив мои девяноста килограммов веса вместе с Ермаком и палаткой, выхватила сумку и прижала к груди. — Осторожнее, яйца!       — Да ничего, — пробормотал я, подвигаясь к выходу. — Их почти не задело…       Кукла сдавленно хихикнула и проскользнула впереди меня на выход.       Примерно в километре от деревни мы нашли чистенькую полянку на берегу маленькой речки, поставили палатку, разожгли костер, как полагается. Через некоторое время дымок от шашлыка из сосисок стал равномерно распределяться по окрестностям. Толик задорно хлопотал по хозяйству, периодически намекая на мои обязанности, ради которых меня, собственно говоря, и пригласили. Я лихорадочно обдумывал тему для беседы и расстилал клеенчатую скатерть на молодой травке для трапезы. Между тем, с речки раздались странные булькающие звуки, перемежающиеся с плеском весел. Мы уставились в горизонт, из-за которого вскоре показались два каяка, которые непостижимым образом перемещались от одного берега к другому, периодически поворачиваясь то носом, то кормой по течению, но никак не могли войти в фарватер. В них сидели два субъекта в черных гермокостюмах. Они усиленно работали веслами, периодически прикладываясь к фляжкам, укрепленным под резиновыми юбками. Наконец, один из каяков воткнулся носом в жидкий берег и остановился. Мужик вышел из своего утлого суденышка, сразу почти по пояс провалившись в темно-коричневую воду, чем до смерти напугал длинноногих лягушек.       — Привет, орлы! — произнес он неуверенно и, покачнувшись на утлой кочке, спросил.— Выпить есть?       — Допустим, есть. А у вас?       — Коньяк, виски, водка. Но щас уже меньше, чем было.       Мужик вытянул на берег свой каяк и достал оттуда пухлую резиновую герму. Потом он всем корпусом повернулся к воде и самым громким голосом произнес:       — Сеня! Вылезай сюда. Привал!       Сеня, пытавшийся пристать к берегу правым боком от громкого оклика изумился, покачнулся и повалился на левый. Эскимосский переворот не удался, поскольку было слишком мелко. Спустя пару минут после интенсивного кувыркания в коричневой прибрежной жиже, он встал. По лицу стекала темная вонючая жидкость, которую он размазывал по щекам. Сеня махнул рукой, вылез и сел на герму своего приятеля.       — Наливай!       — Ты чего мою герму испачкал? — мужик всплеснул руками и обернулся к нам. — Я Гена.       Толик налил в железную кружку граммов пятьдесят разбавленного спирта и пошел навстречу новым знакомым.       — Спирт.       Гена успел первым.       — Ваше здоровье, ребята.       Он проглотил содержимое кружки, не моргнув глазом, и удовлетворенно крякнул.       — Будем знакомы.       Потом два друга вылили из каяков воду и с ритуальными плясками принялись ставить палатку. У нас, бедных студентов, были брезентовые тяжелые домики, которые ставились просто и привычно. Их дорогущая фирменная финская юрта сдаваться никак не хотела. Мы около получаса наблюдали этот процесс, пока остывающий шашлык напоминал о своем существовании манящим запахом. Очень хотелось есть. Наконец, Кукла не выдержала.       — Мальчики, может быть, вы им поможете? А то очень кушать хочется.       Я пожал плечами и направился к березкам, между которыми происходил процесс. Мое скромное присутствие не повлияло на результативность. Тогда к страдающей троице, считая меня, направилась Маша.       — Мальчики! Смотрите сюда, тут все просто.       Она ловко собрала каркас из коротеньких палочек и вставила его в специальные полоски в палатке и в каркасе, завязала все веревочки. Палатка поразила своей импортной красотой. Мальчики, которым было лет по сорок, смотрели на нашу Машу, выкатив глаза.       — Мадам, то есть, простите, все-таки мадемуазель, это потрясающе, — выдавил из себя Сеня, который от увиденного даже протрезвел. — Вы турист?       — Мы все тут туристы, — обиделся Гена. — Наша Маша — лучшая студентка. Кстати, Маш. А где вы учитесь?       — В институте физкультуры имени Лезгафта.       Все понимающе переглянулись. Толик зловеще прошептал на ухо своей куколке:       — А кто-то говорил про филфак университета?       — Да ты не обижайся, а? Просто филфак престижнее. А по-английски я и так говорю неплохо. Последний раз на соревнованиях в Болгарии нормально получалось…       — За это надо выпить, — нашелся Сеня.       — А вы-то сами откуда?       Сеня с Геной усмехнулись.       — Мы из Техноложки, только уже не студенты.       — А кто же?       — Семен Петрович, профессор, начальник кафедры аналитической химии. А я — Геннадий Николаевич, доцент. Но здесь можно просто — Сеня и Гена.       — Ну вот, наконец, познакомились, — широко улыбнулась Кукла. — Может быть, все-таки к столу?       — Это можно.       Сеня покопался в рюкзаке и вынул оттуда большую банку с килькой с наклеенной синей этикеткой.       — Балтийская килечка. Вчера из Таллина привезли.       Некоторое время мы с увлечением употребляли остывшие и слегка подгоревшие сосиски, печеную картошку, обильно запивали это дело тем, что еще оставалось в бутылках и фляжках. Постепенно становилось тепло и мляво, местные птицы превратились в наглых хамов, которые вытаскивали из наших мисок самые вкусные куски без тени благодарности. Вскоре солнце стало катиться к закату, выкрашивая верхушки деревьев в розовый цвет. Комары окончательно перестали кусаться. Наверное, они тоже порядком набрались, поскольку лениво ползали по нашим конечностям, тщательно выбирая место укуса, не будучи согнанными и обиженными.       Толик, однако, надежды не терял и ласково нашептывал на ушко своей куколке положенные комплименты. Внезапно я понял, что на самом деле все движется к развязке, и скоро мне все-таки придется развлекать Машу, чтобы освободить место в палатке для Толика с его возлюбленной. Делать мне это не хотелось — то ли потому, что уже к тому времени выпито было слишком много, то ли потому, что Машина внешность не располагала к лирическим настроениям. Решение пришло внезапно.       Я встал и аккуратно, медленно, чтобы не терять равновесие, побрел к навороченной палатке, откуда раздавалось мирное посапывание. Полог был отогнут и привязан, наружу торчали мокрые Сенины ботинки сорок пятого размера.       — Сень, а Сень, — я потряс товарища за ногу, посапывание прекратилось, но движений не последовало. — Сень, выйди, а? Дело есть.       Минут через пять ботинки зашевелились и выползли наружу. Вслед за ними показалась встрепанная голова их обладателя.       — Ну, че, студент?       — Сень, тебе наша Маша понравилась?       — В каком смысле? — Сеня присел от неожиданности и уставился на меня мутным взором.       — В прямом смысле. Она тебе по росту подходит. Спортсменка, комсомолка.       — Угу. И вообще, красавица. Слушай, Серж, я столько не выпью.       Сеня тяжело вздохнул и снова упал в тело палатки. Практически мгновенно раздался богатырский храп.       — Сень, а Гена где?       Сеня перевернулся на живот и нечленораздельно пробурчал:       — Ихтиандра кормит.       — Где?       — Откуда я знаю.       После этого добиться результата оказалось уже невозможно. Я в задумчивости пошел бродить по окрестностям и минут через десять обнаружил Гену, который сидел под березкой и сосредоточенно смотрел в глаза козе, которая паслась, привязанная к этому дереву. Козе не нравилось это общение, но деваться ей было некуда, поскольку ее свобода ограничивалась длиной поводка. Коза жалобно блеяла, поскольку дышать Гениным перегаром не хотела.       — Ген, ты живой?       — Вполне. А что — я плохо выгляжу?       — Не знаю, но козе ты явно не нравишься. Слушай, у меня есть тема получше.       Гена оживился и с интересом на меня уставился.       — Давай тему.       — Как тебе наша Маша?       — А че, классная девица. Спортсменка.       — Во — замечательно. Помощь нужна. Понимаешь, Толик приехал сюда со своей барышней, им в городе уединиться негде. Я должен был развлекать ее подружку, но теперь, по-моему, не могу. Социально дезадаптирован. А Машка заняла всю палатку и покидать завоеванную территорию не собирается. Только учти — она практически ничего не пила.       — То есть я должен выманить ее из палатки и выгуливать в течении указанного времени по берегу реки, что бы те успели принести друг другу удовольствие.       — Во! Правильно!       — Но учти — я сейчас даже передвигаюсь с трудом. Мне только что если поговорить.       — Ген, это кстати. Больше ничего и не надо, девушку обижать не стоит.       — Зови ее сюда.       — Ну, ты даешь — зажрался совсем. Тебе девушку предлагают для интеллектуального общения, так ему ее на блюдечке предоставь.       Но пока мы разбирались, кому из нас девушку из палатки выманивать, коза решила, что ей пора активно вмешаться в происходящее. Она аккуратно вынула башку вместе с рогами из ошейника и стала приближаться к Гене с недвусмысленными намерениями. Взгляд ее стал жестким и кровожадным. По крайней мере, мне так показалось. Я даже внутренне порадовался, что это не моя скромная персона ее так интересует.       — Слышь, Серж, по-моему, это козел.       — В смысле у козы плохой характер?       — Дурак ты, Сержик, — сказал Гена, отползая через соседний кустик, за эту самую березку. — В смысле у нее одна дойка. И что этот козел хочет — я не знаю.       Козел, как бывшая коза, сначала пококетничал, но потом или козлиный нрав взял верх, или снова учуял пары Гениного алкоголя, но агрессивное начало окончательно ударило в бороду. Нам показалось, что козел шутки отставил и собирается окончательно разобраться с нарушителями своего спокойствия. Гена нашел в себе силы встать, но козел решительно направился в его сторону. В постепенно ускоряющемся темпе Гена стал двигаться в сторону лагеря, но свою импортную палатку не идентифицировал и, споткнувшись о кочку, ласточкой впорхнул в нашу. Послышался громкий визг, после чего оттуда выкатилась Маша и оказалась лицом к лицу с козлом. Животное опешило, и поскольку мужское начало оказалось сильнее, резко затормозил всеми конечностями и уставился на Машу. И смотрит так вопросительно, прямо в глаза.       — Ты откуда? — спросила Маша басом и встала на четвереньки.       Если бы козел мог говорить, он, наверное, представился бы: очень приятно, Козел. Но говорить он не мог и поэтому просто смотрел и тихо блеял.       — Иди отсюда. Слышишь? — Маша вела себя угрожающе спокойно.       Козел шумно вздохнул и даже попятился. Но обида в козлином сердце на женское непонимание осталась. Он стал бродить вокруг костра, растаптывая разбросанные носки и бумажки из-под сосисок.       — Где твоя хозяйка? — ласково басила Маша, не приближаясь, однако, к животному, — а молочка дашь?       — Маш, не трогай скотину, она не поймет, — предупредил я, давясь от смеха.       — Не мешай, придурок. Коза домашняя, паслась на экологической травке. Надо ее подоить.       — Маш, это не коза.       — А кто? Да иди ты лесом. Я сейчас все сделаю, у моей бабушки в деревне козы были.       — Маш, это козел. У него молока нет. Это я тебе как врач говорю.       — Какой ты на фиг врач после первого курса. Будет у нас молоко.       — Тоже мне, физкультурница, знаток природы. Делай ты что хочешь. Боднет он тебя — я тебя в больницу не повезу.       Маша по-идиотски хихикнула и почесала козла за ухом. Козел склонил голову на бок и посмотрел на нее ясными глазами. Маша обняла его за шею и принялась что-то шептать ему на ухо. Мне показалось, что она ему на что-то намекает. Разговаривали они долго, дело двигалось к вечеру, мне стало совсем грустно смотреть на это дело, тем более, что не по-детски хотелось освежиться. Пока я отвлекся на отправление естественных надобностей, Маша с козлом выпали из поля зрения. Через некоторое время моему изумленному взору представилась Маша, которая действительно доила козу. Козел стоял рядом и с умилением смотрел на это занятие.       — Маш, как тебе это удалось?       — Ласковое слово и козлу приятно.       У Маши в руке была литровая баночка теплого козьего молока.       — Вот если хозяйка появится — всем будет по первое число. Сматываться надо.       — Ну, щас. Пей молоко, а то отберут.       — Ну, и выпью. И вам, алкоголикам, предлагать не буду. Не удастся вам опохмелиться козьим молочком.       Коза с козлом удалились в кусты, а мы остались с Машей и молоком.       — А где Толик?       — Толик с Леной ушли куда-то. Пойдем в палатку?       — Зачем? — тупо спросил я, чуя где-то внутри недоброе.       — Да поздно уже, спать пора.       Я не возражал, и обреченно пошел к палатке. Маша заползла туда первая. Она поворочалась внутри, разгребла вещи по сторонам. Я проник внутрь, через полосатое брезентовое полотнище свет проникал плохо, и в полутьме я несколько раз наступил на Машу. Она недовольно крякнула и отвернулась в угол.       Но едва я успел сомкнуть глаза, или мне так показалось, как раздался вопль. Я различил голоса. Два из них несомненно принадлежали Толику с его куколкой, но третий был низким мужским. Слова были весьма определенные, непереводимый русский фольклор. И касались они конкретно подоенной козы. Как я понял, от моих друзей требовали молока. Но, судя по их ответам, это было бессмысленно. Денег у них тоже не было. Голоса приближались к лагерю.       Когда я вылез из палатки, у костра стоял мужик с дубиной, на привязи рядом с ним была знакомая коза. Ее предателя-любовника-козла рядом не было. Толик с Леной тихо оправдывались, что доить они не умеют и козу первый раз в жизни видят не на картинке. Внезапно мне стало плохо, меня замутило, и я отправился к речке. Там я помню большой холодный камень, таллинские килечки из баночки активно просились наружу. Ночь была очень тихая и светлая. Полная яркая луна светилась над водой, оставляя серебристую холодную дорожку. Романтику нарушали только соответствующие звуки. Постепенно мне стало казаться, что серебристые балтийские килечки в первозданном виде как живые выпрыгивают из меня и уплывают по лунной дорожке. По-моему, это продолжалось очень долго, потом выпала роса, взошло солнце. На вялых ногах я пошел собирать вещи — надо было возвращаться в Ленинград. Все-таки сессия.       Финская палатка и каяки исчезли. Толика с Леной не было. А в палатке мирно посапывала Маша. Все бы, в общем, ничего — но есть килечку балтийскую больше не могу. Уже тридцать лет как. Воспоминания…