Институтские рассказы

      Однажды на уровне международных студенческих взаимоотношений сложилось замечательное мероприятие — обмен стройотрядами с Германией. В том смысле, что их, немецкий стройотряд из Дрезденского медицинского института был готов потрудиться у нас, в Ленинграде, то есть в ближайшей Ленинградской области, а наш, из Ленинградского первого медицинского — в Дрездене. Основным и главным пожеланием и условием немцев для этого обмена было выступление русской агитбригады с национальными номерами. Поскольку Германия тогда была для нас не просто Германия, а ГДР, то медицинские немцы даже в зачатках знали русский язык, поскольку понемногу изучали его в школе. Не все, конечно, но многие. Поэтому сверх быстро изучать немецкий никому не требовалось, а только лишь подобрать подходящие номера из репертуара старых капустников. Благо талантов в нашем институте хватало.       После моего второго главного приза на очередном ежегодном капустнике, когда комсомольская ячейка решала, кому придется представлять молодежную медицинскую элиту в ГДР, моя кандидатура, как режиссера, была избрана практически единогласно. Однако наш секретарь комсомольской организации — девица лет двадцати в черных роговых очках с томными глазами пожилой коровы — не могла позволить свершиться такому чуду.       − Степанов командиром ехать не может! Он идеологически неблагонадежен, — вердикт окончательный и обсуждению практически не подлежал, поскольку мои отношения с Советской властью были хорошо известны всем.       − Хорошо, — частично согласился с ней ее заместитель, — но без него все равно ничего не получится. Тогда командиром отряда будет Кондратьев. Я Сашку давно знаю.       Впрочем, Сашку на курсе знали все. Этот человек поступил в институт после армии, от всего своего молодого сердца нес в массы идеи марксистско-ленинской философии и был настолько искренен в своих коммунистических убеждениях, что вызывал уважение даже у меня. У человека была своя религия, и он в ней свят, поскольку никакая жажда карьеры или наживы ни разу за наше институтское общение его чело не омрачила.       − А Степанов пускай будет комиссаром, — смягчилась секретарь, поскольку понимала мою лидирующую позицию среди капустной молодежи. Это все-таки лучше, чем иметь серого кардинала среди важной делегации.       Но поскольку наша комсомольско-партийная ячейка не могла оставить поездку совершенно бесконтрольной — Сашка доносами заниматься не стал бы, это реально понимали все — в наши ряды были внедрены два особых человека, которые были уполномочены осведомить руководство института о всех штатных и нештатных ситуациях, способных возникнуть за те две недели, планируемые в ГДР. Врага лучше знать в лицо, поэтому я очень обрадовался, когда узнал, что это за личности.       Одна моя подружка, работавшая в институте старшим лаборантом на кафедре философии уже лет пять, предупредила меня, что их будет двое: один из комсомольской организации, другой, постарше, из партийной, и дала исчерпывающие характеристики обоим. С ее слов выходило, что первый, Рудик Мухин, имевший своеобразную женоподобную внешность, был нелюдим, с однокурсниками общался неохотно, особенно с девушками. Но все без исключения знали, каким томным взором он заглядывался на Игоря Семчука, чемпиона нашего института и города по плаванию. Игорь тяготился его вниманием, и когда Рудик появлялся в аудитории, начинал искать пятый угол где-нибудь за колонной. Второй — Виктор Соломонович Майский, старший лаборант с кафедры микробиологии, с виду болезненный очкарик, отличался особой скупостью и страстью к накопительству. Я пока еще не знал, как эту информацию использовать, но мне она показалась исключительно ценной. Как впоследствии оказалось, не зря.       − Вовка, привет! — меня окликнул на пятаке знакомый голос. Я обернулся, передо мной стоял Игорь Семчук. Небольшая толпа студентов на площадке перед столовой активно обсуждала результаты минувшей сессии и планы на лето.       − Привет! Как дела?       − Нормально, я только вчера из Болгарии с соревнований приехал. Что нового в ВУЗе?       − Да ничего особенного, сессия вот закончилась. А что это у тебя? — я слегка дотронулся до небольшого глянцевого журнала, который слегка выглядывал из его сумки.       − Да это я из-за границы привез. Когда брал — еще не знал точно, что это. Только дома рассмотрел.       − А мне можно?       − Можно, — Игорь протянул мне журнал. На обложке улыбался белоснежной улыбкой стройный брюнет в набедренной повязке вместо одежды. В мозгу у меня что-то щелкнуло.       − Слушай, Игореха, дай мне напрокат этот журнал, а?       Игорь посмотрел на меня с сомнением.       − А тебе зачем?       − Пока не могу тебе сказать, но потом — обязательно. Клянусь — верну недели через три.       − Ну ладно бери. Мне самому это вообще-то не очень нравится. Так взял, для коллекции. Можешь и себе оставить.       − Спасибо.       Относительно Рудика у меня, таким образом, возник план. Что делать с товарищем Майским пока было абсолютно не понятно.       Наконец, с написанными сценариями и реквизитом мы погрузились в вагон. Разыскать Рудикову сумку и тихонько засунуть туда журнал было делом техники. К вечеру, прогуливаясь по мирно качающемуся на рельсах плацкартному вагону, я увидел, что Рудик что-то читает, накрывшись с головой простыней. Позвать Сашку-командира и устроить показательный идеологический разбор труда не составило. Поскольку Рудиков позор в результате оказался достоянием всего отряда, Рудик понял, что закончить институт и получить диплом ему вряд ли удастся. Разве что одним способом: молчание — золото. Поэтому, когда ему было предложено наше хорошее отношение в обмен на показательное поведение, Рудик радостно закивал головой. Правда, тут мне показалось, что вернуть означенный журнал Игорю мне вряд ли удастся. Но тот особо и не настаивал. Мы дружно решили, что журнальчик должен остаться на память Рудику в качестве дополнительной моральной компенсации.       С Майским дело обстояло сложнее, было решено подождать. Буквально в первые дни проживания в Берлине мы наблюдали интересный процесс: Виктор Соломонович ежедневно методично гулял по городу, что-то покупал и складывал приобретенные сокровища в чемоданчик, закрывавшийся на ключик, который он денно и нощно носил с собой. С каждым днем чемоданчик тяжелел, Майский его любовно поглаживал и посматривал на нас как солдат на вошь.       Работой нас немецкие товарищи особо не мучили: мы работали на небольшой стройке, где возводили стену из белого кирпича. Технология и материал не сильно отличались от советских, но кирпичи были немного иного размера и формы. Я уже не помню, зачем и почему, но кто-то из наших приволок один кирпич в общежитие и положил его возле окна на кухне в студенческом общежитии. Это здание строилось в ГДР также, как и в Советском Союзе — длинный коридор, много комнат и удобства в конце коридора, все в целом почище, получше, но в принципе — вообще одно и то же.       Третьего дня, проходя как-то утром в сторону умывальника, я увидел, что дверь в комнату Майского была приоткрыта. Упустить единственный шанс было невозможно. Вообразив себя Штирлицем в Рейхстаге, я воровато пробрался в его комнату и обомлел: в знаменитом чемоданчике торчал ключ. Понимая, что рискую всем — карьерой, репутацией, даже, наверное, будущим, я его дрожащей рукой повернул. Внутри — ничего интересного, какие-то вещи, духи, табак, еще что-то. Я закрыл чемодан и помчался в сторону кухни. Ничего умнее в голову не пришло, чем схватить тот самый кирпич и нестись обратно. Майского все не было. Я пулей влетел в его комнату, засунул кирпич в чемоданчик, закрыл его и выкатился в коридор. Буквально через минуту в коридоре показался Виктор Соломонович, мы вежливо раскланялись и разошлись каждый в своем направлении: я в сторону умывальника, Майский — в свою комнату. Я невольно прислушивался, поскольку все время ждал, что немедленно последует его вопль об обнаруженном в чемодане кирпиче. Но за плотно прикрытой дверью было тихо.       Время шло. Капустники постепенно закончились, праздники отгремели, стенка построилась сама собой, и уже не за горами было возвращение на Родину. Немцы оказались нашими ровесниками и хорошими ребятами — веселыми, почти все понимали русский язык, поскольку в медицинском институте его изучали в качестве иностранного. Немки не без удовольствия отвечали на наши ухаживания, поэтому романтические отношения завязывались буквально на каждом углу. Особым вниманием среди симпатичных Брунгильд пользовался один высокий симпатичный парень, по имени Мишка, который настолько привык к легкости возникновения новых отношений, что почувствовал себя этаким мачо и не представлял уже самой возможности отказа от знакомства.       От немок, желающих познать особенности русского национального секса, отбоя не было, поэтому Мишка успел за короткое время вполне обнаглеть. Он позволял себе завязывать, мягко говоря, знакомства, в нетрезвом состоянии, иногда после опустошенной бутылки водки. Русского витязя немецкий шнапс свалить никак не мог, тем более, что главное оружие Мишки, тридцатисантиметровый Михал Михалыч, не взирая ни на какую степень алкоголизации, несокрушимым колом торчал из широких штанин. Глаза Брунгильд оказывались круглыми от неизгладимых впечатлений, и вскоре слухи о несокрушимом Михал Михалыче неминуемо расползлись по всему общежитию, и, по-моему, немного за его пределами.       Впрочем, всеобщая атмосфера нелегального сексуального праздника коснулась не всех. Именно это несчастное идеологическое исключение печально стояло у окна в коридоре, когда своим мощным позитивным напором его решил одарить Мишка. Гусар подошел к даме вплотную, тупо улыбаясь и дыша ей в лицо перегаром, положил ей одну руку на талию, а потом, смотря ей прямо в глаза с тщетным усилием сфокусировать изображение, он поймал ее руку и… не долго раздумывая вложил в нее что-то теплое, твердое и живое, напоминающее краковскую колбасу. Это был Михал Михалыч во все свои много сантиметров.       Девушка опустила глаза вниз, истошно завизжала и бросилась бежать по общежитскому коридору. Получив такой неожиданный и непредсказуемый отпор, Мишка оторопело посмотрел ей вслед и мгновенно протрезвел. И в его освеженную недавним приключением голову пришла мысль, что этот замечательный случай может уверенно привести не только к международному конфликту, но и к концу его студенческой жизни. И когда кирзовые сапоги уже вполне уверенно замаячили на горизонте, побледневший Мишка прибежал ко мне и сбивчиво начал рассказывать.       Нельзя сказать, что эта история про безобразную Мишкину распущенность меня сильно огорчила, но из положения надо выползать. Я нашел немецкого начальника, Клауса, и совершенно не представляя, как все исправить, начал импровизировать. Суть моей речи в целом свелась к тому, что в рядах нашего много национального студенческого отряда есть студент Михаил, который по национальности лакх. Вообще я представлял о существовании такой малой народности на севере Абхазии, но Мишка на самом деле точно не имел к ней никакого отношения. Впрочем, это меня не интересовало. Главное, что эту совсем малую народность мало кто знал. Так вот, лакхи, — продолжал я с воодушевлением¸– народ удивительный, самобытный и настолько древний, что о нем почти все забыли. Но, по древней традиции определенным жестом люди этой национальности выражают особое доверие, почтение и восхищение и относится это только к противоположному полу… В общем, вещал я довольно долго, сам сильно не прислушиваясь к собственному бреду, но в конце заметил, что глаза Курта немного потеплели. Я воодушевился.       — У нас сегодня вечером заключительная встреча, завтра поезд. Так вот по случаю примирения, наш лакх готов показать лакхский национальный танец с лакхской песней… В общем, договорились, и я стремглав помчался разыскивать Мишку. Наш герой сидел в кафе, находившемся в конце холла на первом этаже и с глазами замученной коровы лакал пиво. По-моему уже выпил много, потому что в глазах его за пеленой зеленой тоски лежала алкогольная муть бессмысленности.       − Значит так, товарищ секс-символ нашего общежития. Сегодня к вечеру ты должен выдать дружеский лакхский национальный танец и лакхскую национальную песню. Понял?       Мишка закатил черные глаза к пластиковому потолку и пьяно вздохнул.       − Не могу больше.       − Это я вижу. Но придется сосредоточиться, урод.       − А альтернатива? — еле выговорил Мишка.       − Альтернатива элементарная — попрут из института, из комсомола с волчьим билетом. И армия не за горами. Чуешь?       − Чую, − согласился Мишка и вздохнул. — А что делать?       − Работать, мать твою! — выругался я. — Пошли, Чапай думать будет.       В общем, наши мозги включились на всю катушку, потому что замять всю эту историю хотели все. Кстати, в том числе и я: как комиссар группы за преступную распущенность члена отряда отвечал бы лично. И вероятно, что с теми же последствиями.       В общем, нечеловеческими усилиями мы соорудили костюм из занавески, напоминающий пачку балерины, а из папье маше, на которое ушли все найденные на этаже газеты, соорудили нечто, напоминающее внешне Мишкиного Михал Михалыча, только раза в полтора длиннее и толще. Потом Мишка помчался в канцелярский магазин за акварельными красками, и зная по-немецки только «вассер» и «шухер», краски все же принес. Муляж Михал Михалыча был выкрашен в нежно розовый цвет и прикреплен у Мишки в нужном месте на манер альпинистской страховки. Мозг работал лихорадочно, поэтому тотчас родилась идея протянуть ниточку на спине так, чтобы дергая за нее Мишка во время национального танца мог за нее дергать и приводить бумажное сооружение в состояние «на двенадцать часов». Слова песни выдумывать было некогда, поэтому она была сольная, в основу легли фармакопейные познания: нафтизин-гидралазин-папаверин-ношпа-а-а!       Я прочел краткую речь об интернационализме, после чего под музыку семь-сорок и дружный гогот всех присутствующих на сцену выплыл Мишка, придерживая руками юбочку из занавески. Только тут я заметил на его ногах буйную черную поросль, которая испугано топорщилась от холода и страха, он казался гораздо более кривоногим, чем в штанах. А может быть это только показалось. Музыка стихла. Мишка понял, что это его последний шанс, поэтому отчаянно запрыгал по сцене, помахивания бумажным Михал Михалычем, то и дело пытаясь засунуть его в руку кому-нибудь из жюри.       В общем, все удалось — зал хохотал истерически, все жали друг другу руки, процветала дружба и всеобщее веселье. У меня почти отлегло от сердца, когда я случайно перевел глаза в зал и увидел строго сосредоточенное лицо Майского. Про него-то мы и забыли. Краски праздника погасли, но сделать ничего пока было невозможно.       К вечеру следующего дня все члены нашего коллектива оказались на таможне. Половина участников прошла, когда на подиуме оказалась фигура нашего незабвенного Виктора Соломоновича с его очаровательным чемоданчиком. Тем самым, который он периодически поглаживал, взвешивал на руке и про себя приговаривал: «Прикупил. Еще кое-что прикупил». Майский исчез на досмотре довольно надолго, и, задерживая остальных, провел там уже час. Было совершенно непонятно, что случилось, хотя в душе скреблись смутные сомнения. Движимый любопытством, я попытался разведать ситуацию и выяснил следующее. Наш незабвенный Виктор Соломонович так и не удосужился заглянуть в свой чемоданчик до самого отъезда. Он немного удивлялся значительному прибавлению в весе, но вынуть вещи и заглянуть на дно не догадался. И когда изумленные таможенники обнаружили среди вещей, в том числе частично женских — купленных для жены и подруги — совершенно немецкий кирпич. Абсолютно немецкий — в России всегда были другие стандарты.       — Это что? — изумился таможенник.       — К-кирпич… − пробормотал Майский и побледнел.       — Это предмет, похожий на кирпич, − уточнил таможенник. — А что у него внутри?       — К-кирпич… − вздохнул Майский и побледнел еще больше, хотя уже казалось, что больше некуда.       — Посмотрим! — произнес таможенник своим самым грозным голосом и Майский затрепетал.       В общем, три томительных часа они разбирали кирпич по крошкам, но к своему неимоверному удивлению ничего не нашли. Еще минут через сорок от кирпича осталась кучка пыли. Но взрывчатых веществ, наркотиков и брильянтов там не было.       — Последний раз спрашиваю: что это такое? — вопрошал уставший таможенник бедного Майского, настроение которого по мере измельчения кирпичной крошки постепенно повышалось.       — Кирпич, — ответил Виктор Соломонович уже более уверенно.       Я никому про кирпич рассказать раньше не успел, но теперь у меня было время изобразить в лицах сложившуюся ситуацию. В общей сложности на границе мы пробыли более четырех часов, поэтому страшно обрадовались, когда это дело, наконец, закончилось полной викторией: в кирпиче, принесенном со стройки, ничего не нашли. Ничего кроме кирпича. Но Виктор Соломонович устал от моральной схватки и плохо выглядел. Не воспользоваться моментом было невозможно.       − Виктор Соломонович! — я подсел к нему поближе, — история получилась политически не очень приятная. Как вы находите?       Майский изобразил на лице смешение чувств. Последней была тоска. Я понимал, что партийная ячейка ему такой вольности не простит. Надо отдать должное старому еврею: он прекрасно понял, кто его подставил, но понимал и то, что всегда можно договориться.       — Что вы хотите? — спросил он меня, не глядя в мою сторону, чувствуя во мне врага идеологического.       − Я хочу… Я хочу взаимного уважения! — объяснил я. — Вы молчите о наших подвигах, а мы, соответственно, о ваших.       − А вы уверены в своих коллегах? Что они с вами заодно? — недоверчиво зыркнул на меня Майский.       − Уверен абсолютно, почти как в себе. Но в случае, если всплывет наша история, вашей − огласки не миновать, это точно. Ясно?       Майский кивнул и блаженно улыбнулся. Поезд, стуча колесами, подходил к Ленинграду, а в Мишкином чемодане лежал бумажный Михал Михалыч, который был бережно завернут в маленькое белое пушистое полотенце, подаренное той самой Брунгильдой. Мы возвращались домой.