Институтские рассказы

      В молодости у меня был друг, по имени Михаил. Мы с Мишкой учились на одном курсе, некоторое время даже в одной группе, я хорошо знал его семью: мама — интеллигентный инженер, папа — доцент кафедры консерватории. Хорошие манеры в этой семье занимали едва ли не главную позицию в любом общении: и между собой, и с посторонними людьми. Я в этом неоднократно убеждался, когда мы с Мишкой прогуливали очередную пару у него дома.       При этом отпрыск этих замечательных родителей явно пошел не в папу с мамой. Жгучий брюнет, Мишка, когда мы с ним познакомились, носил клочковатую бороду неопределенной длины, волосы на голове были тщательно выбриты, и, собственно, габариты весьма впечатляли: при моих ста восьмидесяти сантиметрах я вполне помещался ему под мышку.       Годы были голодные, все выживали как могли. В особом почете в институте были летние студенческие отряды, которые отправлялись в разные стороны нашей необъятной Родины в общем-то с одной целью: заработать денег. В сравнении с обычной студенческой стипендией прибавка чаще всего получалась весьма ощутимая. Хотя, как правило, это происходило не за счет непосредственных заработков, а за счет халтур, на которые студенты подписывались, прибывая непосредственно на место.       Поскольку студенческие отряды обычно формировались не без участия комсомольской ячейки, в тот год поступило очередное распоряжение, согласно которому каждый из таких отрядов должен был взять с собой каких-нибудь иностранцев, числившихся на курсе. Правда, иностранцы почти все были ребятами свойскими, вполне компанейскими, русский язык к курсу третьему знали не хуже каких-нибудь там армян или грузин, за которых их частенько принимали несведущие личности. Поэтому они ехать с нами согласились. На моем курсе вместе с обычными немцами и болгарами учился принц из Непала, получавший вместе с нами, простыми смертными, высшее медицинское образование. Человек принял свою судьбу как данность, хотя его родные братья уже получили медицинские дипломы в Париже, Лондоне, Нью-Йорке и Берлине. А он, младшенький, не удался и, поэтому, попал в Ленинград.       Итак, по приезде на место дислокации я отправился к начальнику объекта, с которым быстро была достигнута необходимая договоренность. Было совершенно ясно, что несмотря на тяжелый физический труд по прокладыванию электрического кабеля на территории специализированного скотника по выращиванию молодых бычков, достойных обедов нам не видать. Я покрутился по территории и совершенно случайно забрел в столовую, где нам предстояло поглощать жалкие студенческие харчи. У накрытых полиэтиленом столиков стояли две поварихи в белых курточках и высоких колпаках.       Я поздоровался и завязал разговор.       − Ну, что, как дела у ленинградцев? — спросила одна, гоняя за щекой леденец типа «дюшес» − по сути единственную сладкую надежду детей и женщин в округе, конфеты типа «старт» закончились еще на прошлой неделе. О шоколаде никто и не мечтал.       − Нормально, − я прислонился к стойке и достал из кармана пачку сигарет и шоколадку «Тройка», привезенную специально из Ленинграда. — Между прочим, у нас в этот раз делегация международная, иностранцев — пруд пруди. Неудобно как-то осрамиться перед ними с овсяной кашей.       Пока девушки обсуждали, почему ленинградцам не нравится их каша, я увидел нашего непосредственного начальника, бригадира Гришу. Гриша с вечера был «выпимши», как говорили местные жены про своих трудоголиков, с утра «поправимшись», поэтому настроение у него было вполне удовлетворительное.       − Значит так. Твои комсомольцы должны проложить энтот кабель от сих, — Гриша ткнул пальцем в начало двора, окружавшего коровник, — до сих.       При этом он развернулся на сто восемьдесят градусов и показал противоположную часть двора.       − С какой стороны мы должны обойти коровник? — живо поинтересовался я.       − Его обходить нельзя, потому что с обеих сторон уже какие-то кабеля проложены, и если вы на электричество нарветесь, плохо будет. А еще потом в светлом будущем там будут вода, газ и телефон. Это будет потом, − Гришка хмыкнул, −, а пока — милости просим через коровник.       − А там же коровы?       − Какие, нафиг, коровы? — обиделся Гришка. — Племенные бычки. Наши бычки два года назад на ВДНХ, между прочим, медаль получили. В общем, бычков девать некуда, они будут там же жить. А ваше дело − убрать естественные отложения, и поместить кабель в землю. Понятно?       − Это что — нам надо повторить подвиг Геракла, что ли? — не понял я.       − Какого такого Геракакла я не знаю, − обиделся почему-то Гришка, −, а где канаву копать я вам покажу. Лично нарисую. А потом проверять буду.       − Хорошо, − пожал плечами я.       Дальше мы говорили уже о финансовой составляющей данного вопроса. В общем, выходило, что за эти Авгиевы конюшни мы должны были получить по нашим понятиям сущие копейки, хотя в целом, конечно, все равно больше, чем стипендия. В тот же день я успел договориться о строительстве подсобных помещений двум местным уважаемым людям, и оплата этого труда с лихвой покрывала все наши трудозатраты. Однако, и с коровником справляться надо — отчет в Ленинград везти все равно придется.       Поскольку вопрос с бычками никаких прений относительно денег уже не вызывал, расценки были, в общем, государственные, на военном совете нашего отряда было однозначно решено, что на самую простую и относительно легкую, хотя и не совсем приятную физическую работу будут поставлены иностранцы, а наши ребята займутся халтурой. В конце, когда основные деньги будут заработаны, все вместе наляжем, все закончим, а потом поделим деньги по вложенному труду. В общем — по совести. Или по-братски. Как получится.       Иностранцы, в том числе Непальский принц, возражений не имели — в общем, представляли, на что они подписываются, садясь с нами в поезд. Когда к вечеру все переговоры были окончены, и близился час еды, я вышел покурить на улицу из барака, в котором мы жили. Примерно через пару минут дверь в столовой открылась, на пороге показалась хорошенькая фигурка в поварской курточке. Девушка прямо с порога вылила на землю мутную воду, потом посмотрела на меня и решила поговорить.       — А какие иностранцы с вами приехали? — поинтересовалась она, кокетливо на меня поглядывая.       Я понял, что наши немцы и болгары, особо не отличавшиеся внешностью от русских, ее особо не впечатлят, непальский принц вообще напоминал помесь загоревшего армянина с евреем, и поэтому тоже к предъявлению не годился. Нужна была колоритная фигура, чтобы вопросы сразу отпали сами собой. В общем, никто кроме Мишки, на эту роль не годился.       — Разные, — ответил я важно, — один, между прочим, из самой Кубы, близкий друг Чегевары. Он в Россию приехал учиться на врача, чтобы лечить потом революционеров у себя на родине.       Девушка смотрела заинтересованно. С этими моими словами она всплеснула руками:       — Знаю. Это высокий такой, лысый, с бородой. Да?       — Точно. Только он по-русски совсем не говорит. Все понимает, а не говорит ни слова. Понимаете, они там, на Кубе, привыкли мясо есть. Знаете — Куба. Быки, коррида… А здесь каша!       — Ой, да ладно, — девушка кокетливо заулыбалась, — мясо уж не знаю… но еда повкуснее будет.       Мы еще немного поболтали о погоде, о природе, о местных нравах и разошлись до ужина.       В общем, с этого момента кормили нас явно на убой, словно хотели потом зарезать вместе с племенными бычками, и на второе на столе неизменно появлялись бычковые сердца, печенки и иногда даже проскальзывали следы мяса. Студенты весело и быстро уничтожали пищу, но тут я заметил, что наш непальский друг почти ничего не ест.       − Тебе что не нравится? — удивился я.       − Понимаешь, − он немного помялся, − у меня на родине корова — животное священное, мы едим слонятину…       − А-а, − с пониманием отозвался я, − ну, вот слонов не завезли, извини.       Работа между тем была физической, без мобилизации интеллектуальных ресурсов, на свежем воздухе. Так что аппетит к вечеру развивался просто зверский и у нас, и у иностранцев. Пару дней, скрепя сердце, я видел, как наш принц, вздыхая, слизывает с ложки слипшийся рис, но за ежедневными заботами на некоторое время забыл об этом. Потом смотрю — наворачивает наш непальский друг бычачье сердце с нашим удовольствием. Надо бы конечно промолчать, но где там.       − Слушай, что же ты делаешь? — ставлю вопрос ребром, вполне серьезно. — Тебе же говядину нельзя?       − Ну, так это на родине нельзя. А сейчас я в экстремальных обстоятельствах. И по вкусу − совсем как слонятина. Ничем не отличается, − парень весело улыбнулся и вонзил зубы в очередной кусок.       − Слава Богу!       Я, конечно, был рад за приятеля, что голодным он не останется, потому что работка им досталась, в общем, тоже не сахар. Слой навоза местами достигал полутора — двух метров на срезе. Кроме того, подлые бычки, которых на пастбище не выпускали по понятным причинам — пастбищ в тундре подходящих не было, жили тут же. Здоровенные животные носились вокруг нас и постоянно этот слой увеличивали. Надо было при этом следить, чтобы эта подлая скотина не повредилась в прорытой нами траншее. Кроме того, и это весьма интересно, достигшие половозрелого возраста красавцы довольно сильно страдали от отсутствия противоположного пола. Они, в отличии от нас, не были заняты тяжелым физическим трудом, поэтому накопившуюся сексуальную энергию куда-то девать надо было. С тоски они гонялись друг за другом и, в общем, все обычно получалось. Хотя это и было довольно забавно, но реально мешало работать, поскольку мы для них были всего лишь посторонними предметами, которые занимают имеющееся и без того небольшое пространство. В общем, пока за рабочий день, начинавшийся с рассветом и заканчивавшийся с заходом солнца, намахаешься лопатой, попутно разгоняя охальников, занимающих интересующую нас территорию, устаешь весьма серьезно. Разыгрывался приличный аппетит. Слава Богу, что наш непальский принц, все же пренебрег на время традициями и принялся наравне со всеми восстанавливать утраченные калории, чтобы не повредить голодом и тяжелым трудом слабый непальский организм.       Мишка был сразу же предупрежден мною о его важной роли.       − Только не говори ни слова, пусть они так до конца и думают! — напоминал я ему каждый раз.       Надо сказать, что Мишка вполне освоился со своей немногословной ролью кубинского борца за справедливость, поэтому он каждый раз важно и медленно входил в столовую, грозно посматривая на хорошеньких поварих. Выражение лица у него было как у Ивана Грозного, принимающего положенные ему почести. Он молча садился и вкушал принесенное на огромной тарелке мясо, которого ему доставалось больше всех. При его размерах это было немаловажно, особенно учитывая количество перенесенных им за рабочий день бревен. Он работал в основном на халтурах, чтобы случайным словом он не выдал нашу маленькую тайну. Да и его физическая подготовка была весьма необходима для поддержания там нужного темпа работы.       Наши поварихи служили там же еще и официантками, по-моему совершенно по доброй воле, чтобы рассмотреть друга Чегевары поближе, а при случае и потрогать живого иностранца. Обычно этим занималась одна прехорошенькая блондинка, у которой из-под накрахмаленного колпачка выбивались пушистые симпатичные кудряшки.       Примерно дня за два до сдачи объекта, получения расчетов и отъезда домой, нас разоблачили. Наша куколка принесла нам чай. То ли стаканов на поднос она поставила больше, чем обычно, то ли это было сделано умышленно, но где-то совсем рядом с лже- другом Чегевары, а точнее, практически над ним, она сделала какое-то неловкое движение. В результате стаканы с чаем поехали по жирному и скользкому подносу и, парочка медленно опрокинулась, оросив все вокруг горячим, только что заваренным напитком. Я уж не знаю, куда именно Мишке попало, но только в партизаны он не годился. Всю столовую огласил отборный исключительно русский мат, причем такой витиеватый, что алкашам с солидным стажем было чему у него поучиться.       Девушка от неожиданности вообще выпустила поднос из рук, и уже остатки чая окончательно дополнили картину. Пока мокрый Мишка, непрестанно матерясь, стаскивал с себя штаны и рубашку, мы смеялись, причем с таким удовольствием, что онемевшие от неожиданности выскочившие на помощь поварихи, оценив ситуацию, захихикали тоже. Мишка с обиженными воплями ускакал в барак за аптечкой, кто-то из ребят пошел за ним, чтобы помочь другу, а все остальные стали дружно собирать осколки, продолжая хохотать, уже не скрываясь.       Мы уже думали, что еды нам вообще больше не видать, но к счастью, ошиблись. Уже после всех взаиморасчетов, когда до отъезда оставалось меньше суток, девчонки нам накрыли стол, за который мы сели все вместе. На каждой тарелке лежал очень вкусный кусок мяса, но самый большой и сочный — как всегда, на Мишкиной. Причем симпатичная блондинка потом не только уехала в Ленинград вместе с нами, но и осталась там навсегда.       − Мишка, я не понимаю, как ты мог после одного пролитого чая позвать девчонку с собой в Ленинград? — спросил я Мишку года через три.       − Ну почему ты думаешь, что только после чая? — улыбнулся Мишка.       − Не понял? — воззрился на него я.       − Дело в том, что раскусила она меня примерно на третий день. Подслушала наш разговор — стенки-то в бараке почти картонные, слышно все отменно. Потом подловила во дворе, спросила, как там, на ленинградской Кубе, живется. Я понял, что мое дело — швах, надо выбираться. В общем, поцеловал я ее, дальше — больше. Девчонка оказалась классная, возникла эта самая любовь. А теперь сам видишь — последствия в соседней комнате посапывают.       Мы выпили еще пива и разложили старые черно-белые фотографии, с которых смотрели удивительные лица наших друзей и мы сами — молодые и, наверное, очень красивые. Одна только Мишкина борода чего стоила.