Легче и быстрее выстрела в упор

             В голове стоит гул. Звуки шагов эхом раздаются в самых отдаленных уголках старого и страшного, ржавого стекольного завода, уже не первый десяток лет стоящего без хозяина неподалеку от Дербенёвки. Под самым носом у москвичей, в центре города. Прогнивший изнутри цех снаружи не кажется таким уж жутким и омерзительным, каким является на самом деле. Внутри.              Из окна на меня смотрит бордово-красное небо. Оно давит, сильно давит на сердце.              - Я был такой классный-классный, когда пришёл спасти тебя из страшного сна, - шепчу в темноту здания, поскрипывающего от начинающейся бури, - я пришел за тобою... Красный-красный, и на руках твоя кровь, - с болью произношу, поднимая с пола осколок стекла.              А ведь думал, что классный. Думал, что я твой супергерой.              Две тысячи шестнадцатый год. Лето.              Помню. Я помню твоё лицо сразу после того, что я сделал! Меня охватила паника. Перепуганное, искаженное гримасой боли... Нет! Больно как раз таки было мне, разум разрывало на части. Я и думать не мог о тебе в тот момент, лишь просто жалел всем существом твою судьбу. Ты же сказал, что не злишься и будешь со мной несмотря ни на что? А я вот так не могу, я сумасшедший. Знаешь, все события до мелочей сохранились в памяти. Помню, как мне было жалко себя и одновременно противно. Помню твои полные слёз голубые глаза. Помню, как стал я себя ненавидеть. Помню твой запах...              Я видел твою кровь на диване. Мой бедный, маленький братик! Всю ночь я потом рыдал, прося тебя о прощении. А ты лишь обнимал меня в ответ, нежно-нежно... Успокаивал, говорил, что всё хорошо, что ты вовсе не злишься.              Знаешь, Коль, никудышный из меня старший брат. Никудышный!              С утра я просто молча ушел на работу, оставив ключи на столе возле тарелки супа. Будто во мне вдруг что-то переменилось, произошло короткое замыкание. Также помню, что эта самая тарелка осталась нетронутой, когда вечером я вернулся домой, неряшливо стягивая с себя промокшие кеды, что было вовсе не свойственно мне. Я кинул их в стенку.              Было страшно. Я сам сломал свою жизнь и полностью это осознавал. Знал, что угодил в бездну.              Вдруг услышал, как зазвонил мобильник. Я не стал снимать трубку. Нет, это было выше моих сил! Я ужасный человек! Неприятный. Мерзкий. Аморальный.              Я сломленный.              Всю ночь мне приходили от тебя сообщения. Много сообщений! Ты, наверное, сильно переживал за меня? А я просто пошел в бар, оставив телефон валяться на кресле. Неделю ещё был в запое, наверное, здесь - плохо помню, что было.              Осень того же года.              - Костя! - я слышу стук в дверь, продолжающийся уже около получаса. - Костенька, открой мне! - по голосу могу догадаться, что ты плачешь.              Нет, Коля. Иди домой. Не сможешь ты больше зайти в мою квартиру, используя ключ, замки то я заменил... Знал ведь, что ты так просто от меня не отстанешь.              Но ты не должен страдать из-за меня!              Мне плохо. Очень плохо, братишка! Я не хочу, чтобы ты связывался с таким неприятным человеком, как я: человеком, который сломал твою жизнь словно грифель карандаша. Поэтому я прошу Стажировского больше не впускать тебя ко мне в офис.              Я избегаю тебя.              - Костя! Ну пожалуйста, пожалуйста, прости меня! - всхлипывая, выкрикиваешь ты, продолжая стучать по железной двери.              Я не готов с тобой говорить. А ты в свою очередь всё рвешься и рвешься ко мне. Зачем это всё?              Помню, как открыл дверь и просил тебя больше не приходить. Помню, как ты упал на колени и схватил меня за ногу, умоляя остаться. За что ты извиняешься, глупый? Мы теперь просто не сможем быть братьями, как ты не понимаешь?              Больно. Больно видеть твои большие заплаканные глаза цвета неба. Помню. Я вновь разревелся тогда как ребенок, загребая твоё тело в охапку.              Две тысячи семнадцатый год. Декабрь.              Мы снова общаемся. Звонки, переписки, совместное празднование дней рождения, поездки. Но всё же не так это всё, как было до нашего секса... Чёрт! Не знаю, что делать, ведь вижу, какими глазами ты продолжаешь на меня смотреть. А я не могу дать тебе то, чего ты так отчаянно просишь. Мне хочется быть твоим братом.              Раз в месяц ты приходишь ко мне с ночёвкой. Мы молча смотрим мульты, иногда обсуждая учебу и планы на будущее. Больше никаких поцелуев, спим мы теперь также на разных диванах. Второй, кстати, был куплен специально для тебя.              Двадцать восьмое сентября две тысячи восемнадцатого.              Сегодня. По руке стекает струйка алой крови от осколка стекла, покрытого ржавчиной. Я глубже и глубже загоняю его себе в вену, скаля зубы и криво улыбаясь. Чувствую, что голова закружилась. Чувствую, как теплая струйка течет по руке. Чувствую.              Я ведь перестал чувствовать что-либо с тех пор, как мне позвонила мама. Сначала я не хотел брать трубку, но всё же решил это сделать. Она плакала навзрыд.              - Ты был прав, Коленька, - моё тело медленно оседает на холодный бетонный пол. - Я и есть тот красный-красный человек из твоего сна, ведь это именно я убил тебя своими собственными руками! - я хочу закричать, но на это больше нет сил.              "Диагноз: нервная анорексия. Смерть наступила от истощения вследствие добровольного отказа от пищи," - говорил врач по телефону, забрав трубку у мамы. Ты хотел исчезнуть. Не хотел быть. Потому что считал, Что не нужен мне, А потому не видел смысла в своём существовании... Теперь я не вижу смысла в своём. Глаза медленно закрываются, А сердце перестает гонять кровь, засыпая.