Записки на асфальте

Безусловно, важной стороной эксплуатации автомобиля для каждого любителя автоэкстрима являются дачные поездки. Когда в авто погружаются вещи, подлежащие депортации из ленинградской квартиры, создается впечатление, что его размеры постепенно увеличиваются, и в него влезают все новые и новые предметы домашнего обихода. Потом просевший от груза автомобиль с прилипшими к заднему стеклу помидорами и торчащими из багажника кухонными плинтусами, ободранными еще зимой после протечки из раковины и сохраненными на шкафу до весны (дерево — выбрасывать жалко!), медленно и торжественно продвигается к намеченной цели. Возле дачного домика все барахло обычно разгружается на землю, после чего размещается в соответствующих местах — полках, полочках, углах, уголочках и сараях. Продукты занимают дачный холодильник, соскучившийся за зиму по работе, возле порога выстраиваются галоши и тапочки, в саду разжигается костер из прошлогодних листьев — в общем, сезон начинается. Признаться честно, я никогда не могла бы стать добропорядочным садоводом уже хотя бы потому, что после бурно проведенной недели на рабочем месте у себя в реанимации, потом за рулем, я обычно добиралась до лавочки на солнышке, прислоняла голову к нагретому на весеннем солнце кирпичу — и приставать ко мне с глупыми предложениями копать грядку бесполезно, все равно не услышу. Если пробудить меня все же удавалось, а в особо удачных случаях и всучить лопату, я, попытавшись минут двадцать поковырять еще холодную после зимы землю, обычно втыкала штык рядом с дорожкой и упорно ползла к заветной скамеечке. Задорный весенне-огородный воздух действовал на меня парадоксально: я дурела от кислорода, как от наркоза, и засыпала прямо на ходу. Однажды маме удалось-таки нащупать во мне тень сознательности и объяснить, что в дому хлеба нет совсем, поэтому надо бы добрести до соседнего магазина. Но ей хотелось бы это сделать лично, чтобы посмотреть на весь, так сказать, репертуар местного сельпо. Какие проблемы! Завожу машину. — Вот сейчас я переоденусь, и мы поедем, — объявила мне мама и направилась в дом. — Подожди! — удивилась я, — зачем переодеваться! На тебе замечательные дачные штаны в земле с дыркой на коленке — так ты не в Париже. До магазина мы доедем, а там две минуты — и золотой ключик у нас в кармане. Здесь все так ходят. Мама у меня — человек интеллигентный, университет, филфак, «иньяз», учительница в школе на пенсии и все такое, но переодеваться действительно лень. В конце концов — деревня есть деревня, чему тут удивляться? И то верно. После минутных колебаний она с удовольствием махнула рукой и села в машину. Мама скрылась в магазине, я осталась ждать ее на улице. Возле сельпо стояло несколько местных алкашей, один из которых был хорошо известен — человек не только умел писать и читать, но и обладал следами высшего образования: он работал инженером, для чего ежедневно ездил в город на автобусе и вечером возвращался обратно. Правда, в выходной он обычно предавался обычному деревенскому времяпрепровождению. Поэтому он сейчас стоял возле сельпо с откупоренной бутылкой водки и прихлебывал оттуда без закуски с нескрываемым удовольствием. Потом к нему подошли несколько сотоварищей отсталого вида в штанах, засаленных на огородной технике. У них был вскладчину куплен какой-то тракторишка, вот его и чинили периодически совместными усилиями при помощи лома, зубила и такой-то матери. Что и обсуждали потом при встрече вместе с поражениями Зенита и деревенскими сплетнями. Языком трепать эта мужская компания умела не хуже баб. Внезапно перед сельпо с жутким треском останавливается необыкновенный мотоцикл внушительных размеров, с которого слез байкер: здоровенный дед с седыми длинными волосами, прихваченными сзади в хорошенький хвостик, а на лбу кудри фиксированы расписной лентой. Дедуля явно хиповал: черная кожаная куртка, такие же брюки, застегнутые под умеренным животиком, а на ногах красовались сапоги со шнуровкой на толстенной тяжелой подошве. Он достал что-то напоминавшее планшет, открыл его и достал топографическую карту, нарисованную еще во времена Монергейма, и попытался что-то лопотать по-фински. Все посмотрели на него как на гориллу в зоопарке, кто-то из собутыльников даже с ним поздоровался, но понимания достигнуть не удалось. То есть в принципе было ясно, что к нам в деревню откуда-то свалился заблудший финн, который хотел домой на волю, но как ему объяснить, куда ехать, не известно. Видно употребление горилки было односторонним и потому не обеспечило полного взаимопонимания. В это время открывается дверь магазина и выходит моя мама с хлебом, останавливается, слышит неуверенный лепет этого здоровенного детины и оценивает ситуацию. А теперь картинка со стороны. На пороге сельпо стоит женщина в платке немолодого возраста, лицо интеллигентное, в общем, еще не совсем бабушка, в тренировочных штанах с дыркой на коленке и синем рабочем халате. Деревня — деревней. Она обращается к бедному финну на немецком языке и вопрошает. Я не понимаю ни звука, поскольку в школе и в институте пыталась учить английский со средне-российским эффектом. В принципе ясно, что она общается на тему — каким ветром его в нашу слободу занесло и чем можно помочь. Финн с дурацким видом трясет головой — не понимает. Собутыльники смотрят на ситуацию с интересом, я вообще притворилась ковриком в машине и на арену не тороплюсь, жду, что дальше будет. Дальше мама вздыхает и продолжает допрос уже по-английски, причем тоже достаточно бегло, поскольку разговор деловой, а не диспут по литературе старой Англии. Финн, наконец, расплывается в счастливой улыбке и что-то отвечает, хотя и не уверенно. Мне на эту сцену приятно смотреть — до боли под ложечкой. Вот так-то: лапотная Россия на двух языках свободно разговаривает, это тебе не фунт изюму. Но маму я свою знаю и не сильно удивляюсь. Но в это время замечаю, что от благородной компании возле крылечка отделяется, покачиваясь, один представитель, причем не тот инженеришка, у которого верхнее образование в анамнезе, а один из его приятелей-собутыльников, подходит к финну с его блестящим мотоциклом, прислушивается к диалогу. На лице его проскальзывают некоторые сомнения, но быстро развеиваются, и он с удовольствием выдает: — Их бин хойте орднер. Я-а*… На что мама реагирует мгновенно: — Молодец. Возьми тряпку и вытри доску.