Записки на асфальте

Я никогда не являлась аккуратным человеком, особенно в быту. Это дело проявлялось не столько любовью к грязи, как таковой, сколько определенным к ней безразличием. Мой замечательный автомобиль не был избалован чистотой и вынужден был жить по принципу: танки грязи не боятся. Он уверенно ездил до питерским улицам, пока эта самая грязь естественным образом не отваливалась под действием силы тяжести. В моем дворе, кроме людей со всех сторон приличных, проживал один тихий пьяница, который каждый день ходил вокруг помойки и печально собирал бутылки. Он на моей памяти ни дня нигде не работал, и неизвестно, получал ли какую-нибудь пенсию. Наверное, что-то было, так как за квартиру он все-таки платил регулярно: никто его оттуда не выселял. Но на выпивку явно не хватало. По этой тривиальной причине он частенько приставал к владельцам автомобилей: хотел помыть машину, бедолага, за самую скромную плату: всего за тридцать рублей. Это как раз равнялось по стоимости бутылки самого дешевого портвейна. Он честно развозил грязь по капоту и с чувством выполненного долга отправлялся обмывать проделанную работу. Его все знали, от услуг обычно отказывались, поскольку это, как правило, не прибавляло автомобилю чистоты, но он как заправский цыган просил, преданно заглядывая в глаза. При этом некоторые деньги ему все же давали. Чтобы отстал. Однажды вечером не избежала вымогательства и я. На этот раз Толик превзошел самого себя. Его страдающий вид мог разжалобить даже железобетонные поребрики. Он сидел на земле возле помойки и грустно взирал на прохожих. В тот день моя машинка прошла километров двести, причем по дорогам, асфальтом не испорченным. Я заглянула в кошелек. Мелочи там не было, десяток тоже. В углу грустно завалялся полтинник. — Держи пятьдесят рублей. Это тебе аванс на следующий раз, — физиономия Толика расплылась от счастья. — Спасибо, Санна. Отслужу, честное слово. Я махнула рукой и пошла домой. Наутро мне нужно было заехать к знакомым армяшкам на станцию, договориться по поводу замены масла. На соседней лавочке после трудов праведных честно отдыхал Толик. Он лежал под газетой на манер американских бездомных и звучно храпел. Мне рано утром перед работой внешний облик железного коня рассматривать было некогда, вроде чище он не стал. Перед въездом на территорию станции раздался жалобный «би-бик», ворота привычно открылись, и довольная боевая шестерочья морда остановилась перед заспанным слесарюгой. С утра мне было не до лирики, как всегда смертельно хотелось спать, но перемена выражения лица старого знакомого меня заинтересовала. — Это что? — спросил он осторожно, показывая на капот машины. — Ты задавила кого-нибудь? — Нет, — я была заинтригована, — а что там? — Смотри. На слое грязи, покрывавшем все, кроме дырочек на стекле, просверленных дворниками, четко отпечатался след от двух рук и лица, которые этот слой нарушили до самой краски, сползая вниз. Больше нигде рука Толика машины не коснулась. Я поняла: не смогла. Видно, две бутылки оказались убойной дозой для алчущего человека. Стало очевидно, что пятьдесят рублей для него много: нельзя платить вперед. Плохая примета. — Ничего страшного, просто человек сначала выпил, а потом принялся мыть машину. Вот и не сумел, в самом начале сдался. Теперь на лавочке храпит под газетой, даже до дома не дошел. Мастер пожал плечами. — Съездила бы ты на мойку. А то ГАИ остановит, будешь объяснять про лишние поллитра. Правильное замечание. Но вместо этого я вернулась во двор, Толика на скамейке там уже не было. Взяла ведро, тряпку, автошампунь и принялась за дело. Минут через пятнадцать, когда я уже закончила, в подъезде открылась дверь, и оттуда шаркающей походкой выполз горе-мойщик. Он посмотрел на мое чистое авто мутным взглядом, сглотнул накопившуюся слюну и тихо пробормотал: — Вот, что значит опыт. Неужели домыл? При этой мысли он как-то распрямился и побрел в сторону ларька за пивом.