Записки на асфальте

Один мой приятель в молодости по долгу службы немало путешествовал по странам бывшего Советского Союза. Он одинаково хорошо относился к самолету и поезду, но любимой темой всегда оставался автомобиль. В то лето вначале он отправился в Туркмению. Из аэропорта Пулково его унес серебристый лайнер с твердым намерением часов через шесть приземлить в Ашхабаде. Поскольку немалое количество часов, которое Сержик за всю жизнь провел в воздухе, смелости так и не прибавили, страх перед перелетами он испытывал неимоверный. Поэтому, терзаемый ужасом перед воздушной бездной, Сержик выпил почти залпом одну пронесенную с собой на борт бутылку, потом подумал и откупорил следующую. Когда на горизонте показался Ашхабад, обе поллитровки радостно уместились в его животе и наполнили душу благостью. Ашхабад встретил Сержика сухим горячим ветром и раскаленным солнцем. Когда мой приятель был выдворен на землю, и трап самолета уехал по своим делам, грусть посетила и без того тяжелую голову. Проблема рисовалась во всей красе: как найти в незнакомом городе встречающую машину. Сержик растерянно оглянулся и увидел, что недалеко от него находится нечто большое, пестрое и мохнатое. Интуитивно он сделал пару шагов в ту сторону и обомлел: это были автомобили, укрытые укрепленными снаружи цветными коврами, как выяснилось позже — ручной работы. Они украшали крышу, частично бока, зависали над лобовым стеклом и немного над задним. Тяжкие Сержиковы раздумья прервал довольный возглас: — Привет, мой хороший! — старинный приятель радостно улыбался. Все обнялись, и направились к транспортным средствам. — А как вашу машину узнать-то? Номера не знаю, цвета тоже, — оправдывался Сержик, но его никто не слушал. Тем временем, автомобиль, весь в коврах, начал движение по улицам города. Надо сказать, в те времена вообще было не очень много машин даже в Москве и Ленинграде, а тем более в Ашхабаде, поэтому машина двигалась по полупустым улицам. Оказалось, ковры все же имели определенную функцию: кондиционеров в те времена еще не придумали, а под роскошными коврами машина нагревалась существенно меньше. Эффект туркменского халата. Постепенно они догнали еще одну красивую самоходную коляску с коврами. Когда их образ запечатлелся в зеркале заднего вида незнакомого водителя, тот испуганно метнулся вправо на полупустой дороге. — Чего это он? — не понял Сержик. — Мой хороший, ты узор на его ковре видел? — Нет, — честно признался тот. — А в другой раз посмотри, — объяснили ему, показывая рукой на крышу автомобиля. — Наш ковер говорит, что это машина уважаемого человека в городе. — А вы кому-нибудь дорогу уступаете? — Сержик, как мог, высунул голову в окошко, чтобы посмотреть, что на коврике нарисовано. Но шея оказалась коротковата, на ходу было видно только то, что сбоку. Красиво, но непонятно. — Только Бею, — с гордостью отозвались с переднего сиденья. Когда все дела в Ашхабаде были переделаны, спустя неделю Сержика ждала Грузия. Кто не бывал в Тбилиси в восьмидесятые годы и не видел тогда этот чудесный город, не поймет той особой гордости, которая вечно живет в сердце каждого грузина. Если уж угощение — так пир горой, если свадьба — так чтобы пол-Тбилиси поднимало бокалы за молодых. Через некоторое время в аэропорту удивленный Сосо радостно обнимал его своими огромными руками. — Привет, дорогой! Не ждали! Савсэм не ждали! Харашо, что приехал! Сосо был художником, и, надо отметить, в своих кругах известным. Его картины иногда покупали, но на жизнь он зарабатывал иначе. В свое время по наследству от папеньки к нему перешло во владение довольно обширное имение в пригороде Тбилиси, состоявшее из скромного трехэтажного дома и старинного сада. Свою собственность он сдавал в наем, проживая в черте города. Будучи человеком искусства, Сосо обычно не особенно интересовался экономической производной, которую арендаторы получали с его собственности. Он благополучно жил не на проценты с прибыли, а на определенную сумму, которую имел наличными раз в месяц. Следует заметить справедливости ради, что этого ему хватало на приличное существование, он слыл вполне обеспеченным человеком. Однажды Сосо совершенно случайно задал вопрос, сколько же целковых приносит его земля в год, но вместо ответа получил прибавку: ежемесячную сумму немедленно удвоили. Художник остался художником даже в Грузии, поэтому он не стал заниматься дальнейшей арифметикой с бухгалтерией, а принялся самозабвенно творить дальше. Сержик, наконец, обнял своего приятеля. — Привет, дорогой! Работа такая. Жарко тут у вас… Сосо распрямился во весь свой недюжинный рост, а было в нем чуть меньше двух метров, и улыбнулся самой гостеприимной улыбкой во все свои роскошные усы. — Рад тебя видеть. Сейчас мы едем на свадьбу к моему старинному другу. И, обсуждая последние новости, которые невозможно рассказать по телефону, они отправились на автостоянку. Сосо уверено подошел к новенькому горбатому запорожцу алого цвета, который сиял на ярком солнце как пряжка на ремне у дембеля. Между прочим, запорожец по тем временам — тоже не самое дешевое средство передвижения. По крайней мере, дороже ишака, это точно. — Садись, дорогой! Сержик заглянул в салон и охнул: передних сидений не было вовсе, их сняли за ненадобностью. В машине присутствовал задний диванчик, на который плюхнулся Сосо и радушно предложил Сержику место рядом с собой. Тот немедленно оценил правильность решения: Сосо при таком росте умещался на заднем сиденье первого украинского минивена только так: руль на вытянутых без напряжения руках и полусогнутые ноги на педалях. Удобно. Но Сержику этот трюк уже не повторить — габаритов не хватает, то есть длины конечностей. Ладно, поехали. Саму свадьбу, которая к тому времени уже вовсю пела и плясала, Сержик помнил смутно. Он, как питерский гость, был посажен на почетное место, постоянно пил за здоровье жениха, невесты, родителей, родственников, гостей и случайных прохожих, которые периодически заглядывали на огонек. Столы были накрыты вдоль небольшой улицы под нависающими ветвями дикого винограда, гремела музыка. К вечеру вообще уже все было абсолютно хорошо, когда Сосо неожиданно вспомнил, что ему срочно нужно домой. Зачем именно, и почему сейчас он внятно объяснить не мог — то ли завершить очередной шедевр, то ли ждал его там кто-то. Надо — и все. Стоит ли объяснять, что Сержику ехать вовсе никуда не хотелось — он по причине молодости и крепости здоровья еще до кондиции не дошел. Но деваться некуда: сказано — сделано. Поэтому Сержик, которому пообещали продолжение банкета дома, молча побрел за приятелем и в тоске забился в угол на пассажирской части диванчика. Сосо, во все горло распевая свою самую любимую и громкую народную песню про миллион алых роз, гордо развернулся и выехал навстречу приключениям. Минут тридцать они колесили по узким улочкам старого Тбилиси. Сержику периодически казалось, что здесь они уже не так давно проезжали: возле этого памятника, клумбы, или магазина игрушек, но встревать в лебединую песню не хотелось. Наконец, они оказались на трассе. — Слушай, куда мы едем, а? Я думал, к тебе домой. — А ты видел грузинскую ночь? — с видом поэта произнес Сосо. — Я покажу тебе грузинскую ночь в моем имении. Это недалеко, километров шестьдесят отсюда. Сосо на Гоголя был не похож. Но он мечтательно закатил глаза, и машина послушно вильнула в сторону, правда, на асфальт вернулась. — Может быть, все-таки домой, а? Но ни тут то было. Сказано — ночь в имении, будет ночь. Но до имения они доехать не успели. Потому что примерно минут через пять дорога почему-то закончилась, запорожец запрыгал на кочках, из-под колес полетели в днище камни. Внезапно раздался удар с металлическим лязгом где-то под днищем, и автомобиль встал. — Это что? — спросил Сержик, не успев даже испугаться. — Что это было? Сосо, вцепившись обеими руками в руль, ошалело смотрел в ночь через лобовое стекло и выглядел абсолютно трезвым. — Ничего, дорогой. Только сиди смирно, не шевелись, ладно? Здесь темно, не выходи из машины. Как рассветет, мы тихонько выберемся и посмотрим. А там, глядишь, и домой доберемся. Понимаешь? Не вполне трезвый Сержик все же попытался открыть дверь, но в ответ машина подозрительно закачалась, и снова раздался металлический лязг под днищем. — Вот видишь — не надо выходить. И двигаться тоже не надо. Внезапно до сознания дошло, что Сосо в общем прав, и даже если раньше рассвета захочется выйти — лучше этого не делать, а собрать волю в кулак и подождать. Поэтому вскоре богатырский храп двух приятелей огласил окрестности. Сержик проснулся от того, что Сосо тихонечко трясет его за плечо. — Смотри, дорогой, утро уже. Выйди тихонечко из машины. По-моему, мы на чем-то сидим. Светало. Сержик приоткрыл дверцу и обомлел: почти сразу за порогом начиналась пропасть. Натуральная такая, метров сто вниз, или больше. Проявив максимум спортивной ловкости, Сержик выбрался на волю без потерь и оценил обстановку: Сосо выходить нельзя, с его борта пропасть начиналась примерно сантиметрах в пяти от порога. Запорожец сидит днищем на огромном камне и слегка покачивается на его выпуклости. А поскольку эта выпуклость была довольно большая, сидит он плотно и слезть самостоятельно не собирается. Каждое неловкое движение его двухметрового хозяина грозит нарушить нечаянное равновесие и столкнуть машину вниз вместе с водителем. — Сосо, ты меня слышишь? Отвечай, не оборачиваясь! Сосо верно оценивал серьезность момента, поэтому ни один мускул на его теле не дрогнул. — Слышу. Говори. — Я сейчас схожу за подмогой, а ты жди и не двигайся. Конец простой: отловленный на шоссе трактор зацепил тросом запорожец и легко вытянул его на ровную землю. Два друга обнялись и отправились домой, обсуждая ночное происшествие и радостно распевая народную песню про миллион алых роз. Пару дней они отмечали свое чудесное освобождение, после чего их пригласили еще на одну свадьбу. Потом, кажется, кто-то умер, и начались поминки. Но на эти торжества и все последующие они уже добирались пешком. И не потому, что выпивать за рулем вредно: просто тот запорожец пришлось выбросить, а купить новый Сосо еще не успел.