Куко

Донхун откидывает с позолоченных прутьев лёгкий тюль и слегка нагибается, заглядывая вглубь. Изнутри за ним настороженно наблюдает пара глаз из-под спущенных на лоб чуть вьющихся тёмных волос. Худые смуглые руки мальчика зябко обнимают колени — другой конец тюля подрагивает от напора холодного воздуха из кондиционера под потолком. Покрывало с шорохом опускается на клетку. — Удовлетворение прихотей клиентов начинается с создания элементарных приемлемых условий труда для сотрудников. Да он же замёрз, сидя под вашей вентиляцией? Менеджер отходит в сторону, бормоча извинения. -…Лето в этом году очень жаркое, — говорит он виноватым тоном, возвращаясь. — Если он у меня заболеет, вышлю вам чек. И немаленький — я свои услуги ценю довольно высоко. — Донхун пожимает плечами. — Возможно, он даже покроет один из двух месяцев аренды. — Так вы… согласны? — Кто сказал? Я всего лишь предполагаю такую возможность, хотя на данный момент она составляет ноль целых одну десятую процента вероятности. Ни один из ваших экземпляров не заинтересовал меня. И кстати, почему этот в птичьей клетке? — Он ткнул пальцем на алюминиевый каркас за голубым тюлем. — Он больше похож на мартышку... — Одну секунду! Вы должны услышать. Негромко звякает колокольчик в отверстии купола клетки между сборкой ткани. Затем промежуток тишины, которую вспарывает глубокий вдох, а вслед за ним раздаётся прерывистый неуверенный голос. Ломкий поначалу, он приобретает силу сквозь шероховатый оттенок неокрепших связок, с юным и бесконечно страстным вызовом. Внезапно обрывая песню на полуноте, словно испугавшись чего-то, мальчик вновь возвращается к пугливому ожиданию за лёгкой накидкой. — Как по-дилетантски звучит. Хуже, чем артисты в переходах с вечно простуженными голосами. — Донхун сидит в кресле, скрестив ноги. Нетронутый кофе рядом на столике, неподписанный договор — почти на полу, небрежно брошенный подле. — Позвоните-ка ещё раз.

**

Небольшая ступня осторожно выскальзывает за пределы клетки и прикасается к прогретой солнцем узкой ступеньке невысокой деревянной лесенки. Последняя дощечка спускается к порогу просторной открытой лоджии, с которой открывается яркий свежий вид на парк, одетый в пышную зелень. Знойный июнь в самом разгаре. — Я подумал, что будет лучше поселить тебя на солнечную сторону, с видом на зелёный город. В других комнатах довольно прохладно — вообще-то я и сам не терплю жару, но обеспечить комфорт для других мне составит труда, в отличие от вашей конторы. Ну как, нравится? — Донхун похлопывает себя по бедру скрученной в трубочку стопкой бумаг и смотрит на округлившиеся глаза мальчика, сидящего на пороге в позе робкого чибиса. Его примятый хохолок на макушке посреди нечёсаного кокона волос слегка треплет ветерок. — Я вижу, что нравится. Ты сегодня на редкость разговорчив. — Мужчина пожал плечами в ответ на тишину и вышел из комнаты. — Кстати, да! — Тут же кричит он откуда-то из глубины квартиры и въезжает в распахнутые двери обратно. Гремит колёсами кожаного кресла по паркету и лихо тормозит напротив клетки. — Твоя компания пытается выжать из меня дополнительную таксу, мотивируя тем, что ты несовершеннолетний, хотя в договоре об этом ни слова. Сколько тебе? Колос тёмно-русого хохолка качнулся, обернувшись. — Шестнадцать, — проговаривает мальчик, диковато сощурившись.  — Я вот думаю, стоит ли мне поднимать шумиху вокруг найма малолетних на работу, которая до сих пор считается полулегальной, или оставить как есть. Что думаешь? — Дело ваше. — Думаешь, что я зануда? Зануда по имени Донхун. Он уставший и язвительный, этот Донхун. Минорные уголки скептически поджатых губ вкупе со скрещёнными на груди узловатыми руками и манерой общения рождают образ токсичного человека, с которым наверняка будет сложно сладить. Но навряд ли он любит лицемерие и попытки понравиться. — Не зануда. Просто немного… странный. — Мальчишка споткнулся о внимательный сухой взгляд, однако не отвёл глаз. — Куко. — Что? — Куко. — Повторяет Донхун. — А ты Куко. Раз уж ты мне не представился, придётся как-то выходить из положения. К тому же, давать человеческие имена птицам довольно глупо. Куко молчит. Перебирает складки подола своей рубашки, тонкошеий щуплый зяблик с маленьким лицом и нерешительно закушенной по-детски припухлой губой. Нос — вздёрнутой кнопкой, глаза оживлёнными бусинами цвета тёмного сердолика, в которых живёт нечто, что и в голосе мальчишки. Что-то очень яркое и тёплое, что вчера заставило Донхуна без долгих раздумий подписать договор в полутёмной камере с клеткой. Дрянной кофе он оставил недопитым. — И я не странный. Самый обычный и скучный. Просто иногда мне слишком одиноко, а от этого чувства рождаются самые вздорные, порой эксцентричные мысли и действия. Бойся одиночества, Куко. — Он поднимается, скрипя спинкой кресла, и безо всякой связи продолжает: — У меня дела. Проголодаешься — в холодильнике на кухне найдёшь всё необходимое. Будет солнце мешать — вон там в углу штука, которая регулирует жалюзи. Думаю, крылышки тебе не станут помехой, чтобы разобраться в обычных житейских проблемах. Он уходит, а Куко остаётся — один в большой квартире в середине просторной купольной клетки, зафиксированной у потолка. Глядит на неподвижный колокольчик, привязанный к самому основанию — колокольчик, что звонил не один десяток раз перед тем, как мальчик наконец смог расправить уставшие плечи и крепко уснуть на заднем сиденье машины курьера, мчавшего его к новому дому. Куко чувствует что-то вроде облегчения. Язычок в металлическом корпусе в тон золотистым прутьям источает горячий, почти болезненно неутомимый жар, чего парнишка раньше не замечал в тесной холодной коробке «зоопарка» — так он привык думать об отсеке без окон, где его держали на протяжении месяца. Здесь странно хорошо. В тишине, потревоженной лишь стрекотом сверчков, селящихся где-то меж щелей, в тишине, не нарушаемой голосами и суетой, его настигает наверно самый сладкий за долгое время сон. Он просыпается под вечер от шороха задвигаемых штор. — Есть не предложу: после шести нельзя. — Донхун хмурит брови. Смотрит на слегка вытянувшееся лицо сонного Куко и давит смешок, невидимо улыбаясь в темноте. Он напугал парня своим неожиданным появлением — и так же внезапно исчезает, огибая клетку и шурша бумажными пакетами где-то в прихожей. Полчаса спустя он шутит, что такими темпами, с поздними ужинами, ему придётся расширять проём птичьего жилища, на что Куко отвечает хрустом поджаристой корочки гамбургера, привычно взобравшись на стул с ногами. Ночное безмолвие за окном впиталось в каменные блоки многоэтажки и пульсирующим эхом каждого шороха заставляет вздрагивать Куко по ночам, когда бессонные шаги за дверью кабинета наконец стихают. Что днём казалось сказкой, в темноте превращается в липкий кошмар. Всё вокруг словно вымерло — никаких отголосков чьей-то жизни вокруг, что заставляет мальчишку думать о том, что он единственный человек, оставшийся в высотке на расстоянии двадцати этажей от земли. Он выбирается из клетки, на цыпочках пробирается к приоткрытой двери и пугается ещё сильнее — за ней ни единого звука, словно хозяин растворился в воздухе, как и все остальные жильцы этого дома. С утра Донхун смотрит на его слегка осунувшееся лицо и протягивает кружку с какао: — Почему не пел? Я мог бы опоздать на работу. — Здесь такая тишина, что я не мог уснуть. — Непривычно? Летом здесь всегда так. Все разъезжаются по отпускам, а я торчу в этом каменном гробу, каждый раз думая, что не проснусь наутро. — Почему бы тоже... не уехать? — Мне некуда. — Донхун пожимает плечами. — И некогда. Ради забавы я иногда шляюсь между этажами или звоню в соседские двери, или ворую чужую почту — так, замена социальному образу жизни. Входную дверь иногда оставляю незапертой. Здесь в летнее время и правда как на вымершей планете. Необычно, но тоскливо. Зато осенью дом переполняет галдёж, который меня раздражает ещё больше одиночества. Середина июня. Раз и два — пара месяцев одиночества Донхуна, которые Куко должен теперь заполнить своим присутствием. А главное, голосом.

***

Потянулись птичьи дни: за пугливыми ночами безоблачные рассветы, чей покой нарушает Куко, шорохом неоперившегося голоса наперегонки с редкими вскриками ласточек дотягиваясь до приоткрытой двери кабинета Донхуна. Тот плохо спит — мальчик допоздна слышит скрип паркета под его ногами, и ещё хуже просыпается, выходя примерно через полчаса с помятым лицом и растирая мешки под глазами в сетке морщинок, неумолимо старящих ещё молодое лицо. — Эти ужасающие звуки и мёртвого из гроба поднимут, — ворчит он обычно, однако по-прежнему оставляет щель между дверью и косяком. Куко задался бы вопросом, зачем в таком случае тот взял его к себе? однако в обрывках их чудаковатых утренних разговоров, в ровно покрывающем поверхность стола и кухонных приборов слое пыли и перевязках старых газет, сложенных у гардероба, просвечивает слишком много личного одиночества, неумолимо подползающего к сердцу год за годом. Мальчишка чувствует этот противный холодок в сосудах, когда Донхун сидит напротив и пусто-сонным взглядом смотрит сквозь него на стену, подперев подбородок рукой, или когда перед выходом по привычке одиночки нервно оглядывается на скрипнувшую в гостиной дверь, задетую неловким Куко. Мальчик ещё долго слушает приглушённые трели дверных звонков, разносящихся по этажу, и удаляющиеся шаги вниз по лестнице — хозяин почему-то никогда не пользуется лифтом. Вечером он возвращается с полными пакетами фаст-фуда и сквозь плохо освещённую прихожую тянется к сигнализации, заслышав грохот в глубине квартиры. Подозрительные следы ведут его на кухню, где Куко неловко орудует сковородкой, а на полу безобразие из побитого сервиза и какой-то липкой пакости, похожей на патоку. — Что тут произошло? — Я всего лишь.. всего лишь хотел… ужин. Сделать ужин. Куко готов ко всему, боязливо втягивая голову в плечи, но мужчина перешагивает через бардак на полу только затем чтобы насмешливо развести в стороны широкие рукава водолазки мальчишки: — Ужин? Но у тебя же крылья. Вот балда. Он не разувается и шуршит мусорными пакетами, собирая осколки. В отражении хрустальной ручки бывшей вычурной вазочки торчит виноватая фигурка с по-сиротски свисающим хохолком с маленькой головы. — Да, я сержусь. Чертовски, надо сказать, сержусь, но не за этот пылесборник, — Донхун кивает в сторону осколков, — а за то, что ты ходишь босиком и норовишь навлечь на меня гнев всех этих ваших менеджеров из офиса. А вдруг они увидят твои царапины-порезы и решат, что я бью тебя смертным боем? Тебе так не терпится вернуться обратно в конуру с ветродуями? Хохолок отрицательно покачивается. Куко не хочет. Это настолько очевидно, что даже глупо. Он слышит голос Донхуна, спрашивающего, что же он, собственно говоря, хотел приготовить? Вообще-то пирожные. Ему кажется, что Донхун любит сладкое. В восемь вечера он, как обычно, выходит на связь с компанией — это обязательная часть договора и необходимые меры безопасности. Протягивает под камеру руки в в багровых разводах старых синяков, проглядывающих сквозь тонкую золотистую кожу запястий, и оттягивает воротник водолазки, обнажая шею. Рассказывает менеджеру, как прошёл день: да как обычно. Самый будничный день с чудаком, который порой забывает о существовании своего питомца, не любит закрытые пространства и внезапно беспокоится о чьих-то ступнях, искусанных москитами.

****

Куко сидит во взвинченном до небес рабочем кресле хозяина; тот рядом, слегка касаясь торчащих висков мальчишки пальцами — впервые. В отражении громадного, в пол, зеркала, они как анекдотичная пара близнецов в одинаковых серых рубашках из старой фотостудии, неловко замершая в ожидании вспышки. Один взгляд в «камеру» взыскателен и строг, рядом — несмел и застенчив. Разные полюса батарейки, которым никогда не сойтись, но и друг без друга — никак. Донхун зловеще щёлкает блестящими ножницами над ухом, заставляя Куко дёрнуться и втянуть голову в плечи. — Не горбись. Мальчишка закрывает глаза. Чувствует лёгкий запах табака от рук хозяина, пытаясь не обращать внимания на шелест падающих на плечи тёмно-русых прядей. К стриженому затылку неожиданно вплотную прижимается холодный металл, и у мальчика душа уходит в пятки. — Не дёргайся! Одноухая птица мне тоже не нужна. Донхун осматривает результаты своих трудов: асимметричные ступеньки волос, плохо выстриженные рубцеватые виски, рогатками лохм лезущие из-за ушей. Раньше Куко напоминал болонку с чёлкой, свисающей на глаза; сейчас его голова как гнездовье для ворон. Из разреза рубашки торчит тонкая шея — каждый позвонок сосчитай хоть на ощупь, не глядя. Хрупкий как статуэтка, до боязни прикоснуться. Сегодня же вечером к ним на лоджию залетит птенец ласточки, которого Куко тотчас спрячет в ладонях, терпеливо снося тычки в руки острым клювом. Парень смешно вывинчивает шею и старается разглядеть источник птичьего гама, доносящегося откуда-то сверху — Донхун шелестит газетой и негромко хмыкает: — Они гнездятся парой этажей выше. Хозяина уже полгода не было здесь. Откуда я знаю? — Он отвечает на немой вопрос в глазах мальчика. — Вот вся его корреспонденция, — машет рукой куда-то вглубь прихожей, где Куко не раз и не два спотыкался в темноте о свёрнутые в плотную бумагу свёртки. — Счета, письма с бирж, судебные иски бывшей жены. С приходом осени я их, быть может, выкину, и заменю наконец полноценными перебранками с соседями — как настоящий современный человек с активной гражданской позицией. А сейчас половина соседей по клетке для меня абстрактные ходячие субстанции из деловых выписок, мертвоязыкие цифры. — Можно посмотреть? — Конечно. — Донхун наблюдает за Куко, разворачивающим тяжёлый свёрток, и вспоминает, как тот сжал пернатое существо пальцами, перед тем как отпустить, и с каким завистливым вздохом проводил упорхнувшую пичугу. — А ты не хочешь завести крылья? Следующие несколько вечеров они не просиживают за чужой почтой, либо в неловком кухонном молчании после позднего ужина — Донхун что-то активно гуглит в компьютере, созваниваясь с кем-то и периодически тыча в экран. Стоящий за его спиной Куко кивает. Несколько дней спустя с трезвоном в дверь входит курьер, под роспись хозяина отдавая им небольшую коробку — после этого из дома исчезает неприметный Куко и появляется новый питомец. Он скрывается на лоджии, перебирая пальцами блестящие перья — матово-чёрные снаружи и ярко-васильковые изнутри, в несколько рядов покрывающих поверхность длинных рукавов небесного цвета. Сизая просторная туника не скрывает ключиц, на которые отбрасывают тень прозрачно-синие волосы врастрёпку. Склонив голову, птица заглядывает в окно комнаты на сидящего в кресле хозяина и начинает новую песню.