Куко

I

Мальчик сидит, чуть прикрыв глаза и расправив плечи, словно пловец, готовый к прыжку. Он едва не подскакивает от внезапного звонкого щелчка перед лицом: Донхун с беззлобной насмешкой на лице смотрит на него. Поправляет синюю прядь надо лбом, не касаясь пальцем кожи. — Дяденька на ресепшене скоро подумает, что здесь завелось привидение. Куко досадливо вздыхает, отстраняясь. Он только приготовился завопить во всё горло от неожиданности, скатываясь отзвуком своего звонкого голоса вниз по ступенькам через множество пролётов вниз. Забыл, что в это время здесь мог появиться только хозяин. Ровно в четыре вечера пятью этажами ниже оживает только 712-я дверь, за которой живёт молодая женщина-затворница, которую ни один из них никогда не видел: очередной призрак притихшей высотки где-то на краю мира. Куко кажется, что он тоже скоро превратится в привидение, слоняющееся меж каменных стен, если Донхун продолжит задерживаться на своей работе. — Я успел обзвонить все двери в блоке, а ты всё не приходил. Наверняка он сейчас смотрит на нас в свои камеры. — Помашем? — Незамедлительно предлагает Донхун и неловко делает «пис» в камеру наблюдения. Куко смеётся, обнажая ряд мелких ровных зубов, и поднимает узкую ладонь в приветственном жесте. Нет, его всё-таки и жизнь птицей пока вполне устраивает. Они бесцельно гуляют по пустынным этажам в саундскейпе шелеста рекламных листовок сквозь узкие прорези почтовых ящиков и тихих звонков за сейфовыми дверями, под гулкое эхо собственных шагов и голоса Куко, напевающего что-то вдали. Донхун прислушивается, внезапно понимая — это не пение. Его зовут. Посреди узкой кишки коридора расправляются лазурные крылья, едва не достигая противоположных стен кончиками перьев. Маленькая птица зовёт к себе. — Пошли? — Он нетерпеливо машет крылом и переминается с ноги на ногу. — Пошли. Дверь тот не запер, само собой разумеется. Куко ожидает серьёзного втыка, в худшем случае — лёгкого подзатыльника, однако мужчина даже не обращает внимания на косяк, занятый своими мыслями. За эти несколько недель он даже пальцем не прикоснулся к мальчишке, хотя иной раз тот явно напрашивается на взбучку — относительно недавно он набедокурил в кабинете Донхуна, едва не уронив огромный книжный шкаф в попытке достать книгу с верхней полки. Донхун просто пожал плечами и, недолго думая, сложил книжки горкой на полу. Он понимает, что мальчишке скучно в его отсутствие. Хотя и с ним, наверное, мало что меняется… — Смотри, что я принёс. Любопытный Куко тянет шею и слишком поздно отдёргивает ногу — на лодыжке уже защёлкивается неширокая тяжёлая цепь. Другой конец позвякивает между прутьев клетки. Куко отслеживает глазами вьющуюся серебристой змеёй цепь и вздыхает: её длина позволит ему свободно передвигаться по дому, однако она слишком коротка, чтобы выйти наружу. Донхун внимательно наблюдает за чуть озадаченным выражением лица мальчишки. — Не нравится? Ладно, это всего лишь шутка, — и тянется к его ноге, однако Куко отодвигается в сторону, мотая головой. — Нет, это хорошая идея. У домашней птицы не должно быть слишком много свободы. Он чувствует, что ляпнул что-то не то, и краснеет, но у невозмутимого Донхуна на лице ни тени улыбки. Он взвешивает на руке цепь и опускает её на пол. — Вот теперь мы можем гулять и я не буду бояться, что ты улетишь куда-нибудь. — Гулять? — Оживляется Куко. — На улицу? — Он весело блестит глазами, и Донхун быстро сдаётся, глядя на него. — Ладно, — говорит он. — Собирайся. А что тому собираться? Птицы обуви не носят и пальто им не нужно — однако Донхун на это другого мнения, накидывая поверх птичьего наряда какую-то просторную рубашку и пододвигая под ноги тапочки. Консьерж внизу недолго смотрит странной парочке вслед — скорее всего, их шатание по пролётам уже порядком набило ему оскомину через монитор во время долго тянущихся ленивых летних дней. —…Дон, — шепнул Куко. — Дон, — повторил он, сцепив крылья за локтями неловко замершего на месте Донхуна после того, как машина, едва не сбившая их на выходе из плохо освещённого парка, скрылась из виду. Взвизгнула шинами напоследок, резко уходя за поворот — тот самый, у главных ворот, где должна быть камера наблюдения. На обратном пути надо будет обязательно разобраться с этим идиотом, думает мужчина, но думает довольно вяленько, не столько с раздражением, сколько с растерянностью, потому что мальчишеские руки по-прежнему продолжают крепко сжимать его. Брошенные тапочки Куко белеют где-то на обочине дороги, рубашка валяется в их ногах. — Даже птицы спасают тебя и придумывают прозвища. Дожил, старина. Он почувствовал дрожь в обнявших его пальцах за тонким полотном крыльев. Куко плаксиво морщится, кусает губы, отводя взгляд в сторону. — Птицам плевать на человеческие формальности. — И то верно. — Донхуну расхотелось говорить на эту тему. Говорить колкости тонкой фигурке, оттолкнувшей его с дороги и прижавшейся к его спине теплом на доли секунды. — Эй, — зовёт он, пуша пальцами ряд перьев по краю птичьего крыла. — Испугался? — Натягивает рубашку обратно на узкие плечи и шарит в поисках обуви по земле. — Больше за тебя, — тихо отвечает Куко, отбирая у него из рук тапочки. — Может, домой пойдём? Домой. Настроения гулять и правда больше нет. По дороге обратно Донхун едва сдерживается от желания протянуть руку к впереди идущему Куко и поправить ему поминутно сползающую с плеча рубашку. Похоже, парнишка всерьёз решил, что единственный, кто нуждается в помощи — именно вот этот усталый человек со своими язвительными шуточками, запершийся в своём одиночестве. А сам, задавая вопросы, предпочитает замалчивать о своих старых болячках, будто так оно и нужно. За ужином мелко клюёт из своей тарелки, моментально подрываясь к рисоварке как только миска Донхуна пустеет. — Неужели я выгляжу таким беспомощным? Сядь, бога ради… — осекается на полуфразе. Неужели опять обидел? Нет, Куко даже не обращает внимания, возясь у плиты. Подходит, протягивая полную с горкой тарелку и усаживаясь напротив. — Ты вечно где-то далеко. Мыслями. Обращаюсь к тебе, а ты меня не слышишь. Это жутко. Думаю, тебе надо отдохнуть. Его упрямо торчащий хохолок отражается в сиянии чисто вымытой стеклянной дверцы шкафа. — Знаешь, лучше бы тебе не привязываться ко мне. Серьёзно. Просто дотерпи мои причуды и возвращайся домой. Завязывай с этой работой. И пожалуйста, оставь здесь всё как есть. Не хочу, чтобы ты поранился, или ещё что-нибудь в таком роде… Я ведь тебя не домработником нанимал. — Но ты и не просишь меня петь в последнее время. Что же мне делать? — Давай просто поговорим. К чёрту птиц, ты нравишься мне как человек. Вообще-то, Донхун хотел сказать совсем не то, но наружу вырвались только эти необязательные глупости, а лицо Куко после этих слов просияло слишком неподдельно радостной улыбкой. — Меня Ючаном зовут. Обрывки распотрошённых газетных листов летают по квартире — сейчас её двери почти всегда нараспашку. Правила жизни теперь диктует новый хозяин, с самого утра уходящий на осмотр своих «владений», исчезая в бетонных блоках многоэтажки, а спящий до полудня Донхун (что последовал совету Чана и взял себе небольшой отпуск) в тишине завтракает оставленным на столе бутербродом с криво нарезанными кусочками ветчины, и тоже выходит наружу, отправляясь по следу звенящего эхом сильного голоса. Сегодня они застряли где-то между пролётами десятого и одиннадцатого этажей, делясь найденным добром: тут и чужие письма, и чей-то оброненный ключ, и даже полосатая кошка, тут же затисканная в объятьях птичьих крыл. Глядя на довольное лицо парнишки, Донхун и сам не замечает, как начинает улыбаться сквозь извечную гримасу скуки. Этот мальчишка… Рядом с ним он и правда забывает, что такое одиночество. В лишённых смысла и цели разговорах на ступеньках он чувствует умиротворение. А вечерами пьёт, закрываясь в кабинете — будто стесняясь своей уязвимости. Куко свернулся на своём диване, вдыхая стелющийся из-под двери табачный дым; войти не решается, в сумерках комнаты давая волю беспокойному воображению, где хозяин забылся в тягучей дремоте, сидя в кресле с бутылкой виски в руке. Непотушенная сигарета истлевает в небрежно придвинутой пепельнице. На столе рассыпан ворох таблеток — тех самых, что он принимает несколько раз в день, всякий раз после приёма становясь вялым и апатичным. Донхун приподнял гудящую от алкоголя голову, вздрагивая от грохота. Дверь ощутимо затряслась под сильными ударами кулаков. — Дон, открой! Открой дверь! Ючан стоит в проёме, раздувая ноздри и сверкая глазами. Дышит быстро и шумно. — Что дубасишь? Мужчина пригляделся как следует в полумраке к напряжённо подрагивающим губам мальчишки. — Дурные сны снились? Чан не может оторвать взгляда от его хмельных потемневших глаз, пряди чуть вьющихся волос, упавших на усталый лоб, от пальцев, тяжело сжимающих ручку двери. С внезапно нахлынувшей нежностью представляет, как расстёгивает захлопнутую до воротничка рубашку Дона пуговица за пуговицей, выпуская наружу его настоящего. И взамен рассказывает о себе всё, не утаив ни единой мелочи. — Да… плохие сны. Я не могу спать там. Можно останусь у тебя? Донхун оставляет вопрос без ответа, отпуская дверь и проходя вглубь кабинета, чуть пошатываясь. Его фигура расплывается в глазах тёмным пятном. — Как хочешь. Можешь ложиться прямо здесь, — кивок на неразобранную постель, — я всё равно не собираюсь спать. — Разгоняет руками табачные тучи, со скрипом приоткрывая форточку. Недоумённо оборачивается на мальчишку, присевшего на край кровати. — Что такое? Ты плачешь? — Ненавижу, когда ты запираешься ночами, пьёшь, думаешь непонятно о чём всю ночь напролёт… Хочу знать, что ты спокойно спишь рядом, и ничто тебя не тревожит. Хочу… обнять тебя. Он до боли прикусывает губу, слыша в ответ смех. Всё ещё смеясь, Донхун снова прикладывается к бутылке, а потом подходит ближе, неловко задевая рукой пушащиеся голубые вихры мальчика. — А хочешь, мы навсегда останемся вместе? Он выходит из комнаты прочь, возвращаясь с цепью в руках. Возится пару минут, защёлкивая её на лодыжке Ючана, и разгибает спину, поднимая глаза. — Вот так. Цепь тонкой змеёй прошелестела по полу. Натянувшись струной, дёрнула Ючана за ногу, заставляя его сползти с кровати и развернуться к Донхуну. Тот сидит на коленях и смотрит на своё отражение в зеркале. Звенит цепью на шее, прилаживая звенья то так, то эдак. На открытом лбу упрямая сетка складочек. Он хмурится. — Ты сейчас серьёзно? — Ючан вымучил из себя подобие улыбки, обтирая глаза ладонью. — Знаешь собак-поводырей? — Отвечает Донхун вопросом на вопрос. — У нас будет всё наоборот. Ты мой проводник. А я пойду за тобой куда угодно. Хочешь? И начинает ползать вокруг него на четвереньках прямо в костюме, опутывая ноги мальчика цепью. — Буду тебе лапу давать. — Мужчина останавливается и выжидающе поднимает на него глаза. Всегда сложно было разобрать, что на уме у хозяина, когда он так хмурится... и в то же время печальная улыбка сквозит лучиками в уголках припухших век, смягчая — Дон, прекрати. — Тихо, очень тихо. Ючан молча распутывается и взбирается на кровать с ногами — ему и сладко, и тревожно смотреть на металлический клубок на шее у хозяина, их связующую нить. — Ты меня боишься, что ли? Не нужно... — Последние слова тонут в широких рукавах небесного цвета, что закрывают его лицо. Ючан нагибается и ныряет в уютный шалаш из перьев, чтобы встретиться в полутьме с лицом мужчины. Сверху на его руки ложатся чужие ладони, а губы Донхуна удивительно теплы.

II

За завтраком Дон уныло ковыряется в тарелке и буднично просит передать ложку — он совсем не похож на того человека, который вчера ночью растерянно улыбался припухшими от поцелуев губами, затем отвечал на нетерпеливые ласки, позволяя мальчишечьим пальцам расстёгивать пуговица за пуговицей рубашку и уложить себя на пол, усеянный лазурными смятыми перьями. Да, он был слишком пьян. Да, Ючан был слишком настойчив. Тот хочет придвинуться к мужчине ближе и взять его за руку, но натянутая на лодыжке цепь заставляет вернуться на своё место. По клетке раскиданы пёстрые тряпки, пустые картонные пачки и обрывки газет. Донхун сидит на диване напротив. Курит. Неожиданно меняется в лице, скривившись в гримасе. Пальцы задрожали, выпустив сигарету. — Я совсем умом повредился. Спятил бесповоротно… — Затем поднимает глаза, усмехнувшись. — Знаешь, у нас осталось совсем немного времени. Почему бы тебе не спеть? Хочу запомнить твой голос. Мальчик хотел бы запомнить широкие обветренные мужские ладони, гладившие его по лицу с неловкой нежностью. Запах табака в курчавых тёмно-русых волосах с едва заметными серебряными нитями. В глазах троится и блекнет родное лицо. Он вылезает из клетки и присаживается рядом, устраивая голову на уютных коленях Дона. Тот сжимает его за плечи, приподнимая. — Не прогоняй меня, — отчаянно шепчет Чан сквозь сон. — Всё что угодно для тебя сделаю, только позволь остаться здесь. Пожалуйста. Донхун с тревогой вгляделся в его побледневшие губы. Лёгким касанием, от которого затрепетало сердце, отодвинул синие пряди со лба. — Ты в порядке? Оглянулся кругом и ахнул от неожиданности, поднимая с пола шуршащую упаковку из-под таблеток. — Вот идиот! — Обеспокоенно тормошит за плечи, вытягивая из забытья обратно в реальность. — И давно ты их выпил? Встать можешь? Мальчишка приходит в себя только в ванной, после того как вываливает из желудка всю химию, которой напичкал себя от отчаяния. Донхун не ругается, молча протягивая стакан воды и полотенце, но лучше бы наорал. Пнул по стёртой цепью ноге, или схватил за волосы, встряхивая как нагадившего щенка. Через выплеск эмоций дал бы понять, что ему, чёрт возьми, не всё равно. — Мне не всё равно. — Мужчина протягивает руку к его лицу, но останавливается на полпути, так и не коснувшись. — Сегодня ты возвращаешься. Вещи твои я уже собрал. Ючан задохнулся. Вещи? Он до конца не может осмыслить фразу, в голове только продолжают назойливо крутиться ничтожные, глупые мысли. Какие, к чёрту, вещи? Он пришёл сюда ни с чем, и ни с чем же ему предстоит уходить. Не считая острой болью отзывающихся в груди живых чувств — каждый раз, когда этот человек напротив улыбается ли ему, обедает ли за одним столом, шагает ли рядом по гулким лестничным пролётам. Смотрит ли на него с печалью, как сейчас. И крыльев. Донхун не мешает, молча наблюдая со стороны, как Чан застёгивает на пораненной лодыжке цепь, закрывается в клетке и натягивает на руки покалеченные крылья, вновь превращаясь в Куко. — Вы все, взрослые, такие? Мерзкие лгуны. — Я же говорил, что будет больно, если привяжешься ко мне. Довольно, хватит вести себя как ребёнок. Выходи. — Я люблю тебя, — перебивает Куко. — Люблю. А ты поиграл со мной и готов выбросить, потому что боишься меня. И себя тоже боишься. На свой заработок куплю тебе эту клетку — спрячешься там до конца своих дней, ничтожный трус. Подвесь ещё зеркало, чтобы болтать с самим собой. Тебе этого вполне хватит. Загремела дверца клетки. Куко вышагнул наружу, проскальзывая на лоджию и усаживаясь прямо на пол. Его до сих пор мутит; ветерок едва слышно перебирает остатки пуха на крылах — как теперь ему взлететь? Назойливое щебетанье сверху будоражит слух, зовёт за собой. И всё-таки его приняли за своего. Птица разворачивает кокон с гусеницей, помогая себе зубами. Под ногтями пальцев и в заусенках застревает мелкая шелковистая щетина, кислый вкус вертится на кончике языка. — Открой рот! — Донхун на секунду заглянул Куко в глаза и с силой сжал пальцами его челюсти. Мальчишка скривился, выплюнув насекомое в кровавом сгустке слюны. — Летать! Хочу летать! — Гремит цепью и рвётся к самому краю лоджии, заглядывая вниз. Он уже подтягивается на руках, собираясь перекинуть ногу, когда его подхватывают крепкие руки, осторожно снимая с перил. — Чан… Давай как-нибудь потом. Сейчас ты ещё не готов. — Просто ты обломал мне все крылья. — Куко сначала отпихивает его в сторону, но затем замирает в его руках. В притихшей квартире звучит-переливается его срывающимся голосом прощальная песня. Они вместе едут на лифте — во второй раз за всё время, что Чан провёл в этих стенах. Мальчик отвернулся к стене, скрывая заплаканное лицо. Кажется, выревел уже всю горечь без остатка, однако изнутри продолжает душить обида. — Ты даже не спрашивал, есть ли мне куда возвращаться… Просто решил всё за меня. Тебе ведь будет гораздо проще, даже если меня не станет. Если я умру. 15 — Чан, я обо всём знаю. Ты больше не вернёшься туда, где тебе причиняли боль. Слышишь?.. Я не позволю этому случиться. И в офис свой ты тоже больше не поедешь. Мальчик скривился, словно от зубной боли. Спрятал руки в старых шрамах от пытливого взгляда. — Прогоняешь от себя, чтобы продолжить контролировать? Так вот у тебя какая цель. Выпустил из одной клетки, чтобы посадить в другую. 10 — Тошнит от того, как ты корчишь из себя «хорошего» взрослого. Ты мне нравился совсем не таким. 8 — Да что тебе нужно от меня, в конце концов? — Одной твоей улыбки будет достаточно. 5 Донхун потёр покрасневшие глаза за стёклами очков и устало сощурился, поджав полоску пересохших губ. От одного этого опустевшего взгляда Ючану стало невыносимо тоскливо и страшно. Он ничего не смог сделать для этого человека. Ровным счётом ничего, как ни старался. — Послушай… Мне совсем нечего тебе дать. 1 — Чан! Мальчишка опрометью кинулся из дверей лифта, оставив не у дел встречающих их людей. Звонко хлопнула стеклянная дверь. Ещё пара секунд, и парень скрылся из вида. Переболит. Возможно. У них обоих.

III

Донхун слишком часто смотрит в окно, мыслями покидая свой душный кабинет и оказываясь в прозрачной синеве неба погожего летнего дня. Скинув больничный халат, вышагивает за податливое, как желе, стекло и раскидывает руки в стороны. Подставляет лицо прохладе, проносится над магистралями и высотками суетливого бетонного монстра, замедляется над раскинувшими свежую зелень парками и, наконец, замирает на верхушке огромного тополя, оглядываясь. Мир вокруг — оказывается, он гораздо шире, чем Донхун себе мог представить. От пестрокрылых деловитых стаек пернатых рябит в глазах, а их многоголосый хор не смолкает ни на секунду, но за два пролетевших года он так и не смог увидеть среди них лазурнокрылую птицу, так и не смог уловить знакомый голос. А в серой пелене дождей наступающей осени он уже ничего не сможет разглядеть, как ни пытается. Стукнулся лбом о холодное заплаканное окно и закрыл глаза, вздохнув. — Док, у меня сердце болит. — Как это происходит? — Обычно я его вообще не чувствую, а иногда кажется, что оно готово пробить диафрагму и сломать рёбра, будто впадает в бешенство. Ноет как проклятое. — Осень, у всех такое бывает. Переболит. — Господи, что он несёт. Принимает пациентов, обращая на них ноль внимания. Даже интерны смеются над его заскоками, а коллеги при нём вертят пальцем у виска, не стесняясь. Устал, пора бы уже прочь отсюда. В страну, где вечное лето. Вечное прозрачно-синее сияние над головой, в глубинах которого он смог бы наконец отыскать свою птицу. — Я тоже так думал, но... — Но?.. — Боль возвращается всякий раз, когда я думаю о тебе. Вижу тебя в этих четырёх стенах. Высокий стройный парень поднялся со стула и склонил голову набок в знакомом жесте, длинные тёмно-русые пряди рассыпались по плечам. Его губы чуть трогает лёгкая улыбка, колокольчиком в притихшем кабинете прозвучал мелодичный смех. Наверное, Донхун сейчас выглядит совсем глупо, и смехотворно, и... Да какая разница. — Я за тобой, Дон. Готов сбежать?