За ошибки всегда приходится платить

На улице было солнечно. Но холодно. А еще дул ветер, и Франция прибывал в крайне скверном расположении духа. Да, сам он часто любил заставлять других ждать, то есть, если говорить обычным языком, то опаздывать, но он терпеть не мог, когда тем же самым занимались другие, поэтому каждая минута ожидания на этом отнюдь не теплом, промозглом ветру приводило его в еще большее бешенство. Где-то за поворотом взвизгнули шины и к воротам спустя полминуты подъехала черная, спортивного вида машина. Оттуда со скоростью света выскочил взъерошенный Америка и, поправляя съехавшие с носа очки, поплелся в сторону Франциска. — Да что стряслось-то?! – запыхавшись, с возмущением завопил Джонс. Но встретившись с пронзительным взглядом голубых, обманчиво спокойных глаз, испуганно замолчал и вжал голову в плечи. — Пойдем в дом. Не стоит стоять на ветру – простудишься холодно и немного отстраненно заметил Бонфуа, пропуская Альфреда внутрь. Америка замялся, не решаясь войти в дом. Герой никому не признавался, даже себе, что роскошная обстановка дома Франции действовала на него как-то подавляюще и на фоне этого буйства золотых, багряных и небесно-голубых тонов он сам себе казался чем-то абсолютно незначительным и лишним в этих, воистину королевских, не только по убранству, но и по размеру комнатах. Но, поскольку он твердо решил, во что бы то ни стало, никому не показывать своего секундного замешательства и смущения, быстро перешагнув через порог, и, как следствие, ну и как обычно, споткнулся и едва ли не влетел в комнату. От неминуемого столкновения с до блеска начищенным паркетом, его спасли руки Франциска, подхватившие его буквально в нескольких десятках сантиметров от пола. — Аккуратнее, — устало произнес Бонфуа, придавая все еще ошарашенному Альфреду вертикальное положение. — С-спасибо, — заикаясь, поблагодарил Джонс. Франциск только пожал плечами и, отвернувшись от Америки, направился в большой просторный коридор, сверху донизу увешанный картинами, и жестом велел тому следовать за ним. На всем протяжении пути Альфред пытался судорожно отыскать свою, уже давно отвалившуюся челюсть где-то среди бесконечного множества расшитых золотой нитью ковров. Нет, когда он бывал здесь раньше все это убранство выглядело не менее великолепно, но при искусственном освещении все казалось каким-то блеклым, и лишь сейчас, в лучах солнца, чьи лучи падали сквозь огромные высокие окна, все это наполнялось новыми красками, великолепными переливами. Но одновременно восторгаясь, Джонс невольно удивлялся, как можно вечно жить в такой какофонии красок. Это была однозначно не его обстановка, поэтому, когда они подошли к уже знакомой двери, Альфред почувствовал искреннее облегчение, сумев наконец на ощупь подобрать с пола упавшую челюсть. Последний жест оказался абсолютно бесполезным, ибо, услышав чуть поутихшие крики Англии, тотчас уронил ее обратно. — …! в …! Да чтоб тебя … Джонс… об…!!! Первая половина слов была Америке незнакома, а вот вторая… «Оказывается, не только Англия знает вездесущий русский мат...» — приблизительно такие мысли промелькнули в голове у Франциска, пока он с ехидной улыбкой наблюдал за медленно краснеющим, разъяренным Джонсом. — Ну, братик, это уже всякие границы переходит, — прорычал Альфред, намереваясь выломать дверь. — Успокойся! – прикрикнул на него Франц, — мне Артур живым нужен, и, желательно, еще и невредимым! Америка успокаиваться не желал, но тем не менее, немного поумерил свой пыл. — А сейчас ты аккуратно войдешь в комнату и поговоришь… — посмотрев на загоревшиеся глаза Джонса, он с нажимом повторил, — я сказал – поговоришь! С Артуром. — А можно его стукнуть? Совсем чуть-чуть… — У Альфреда на лице нарисовалась такая жалостливая мина, но и это не растопило сердце Франции. — Нет, — отрезал Бонфуа, но, задумавшись на мгновения, немного поменял условия, — если он сам к тебе не полезет. — Значит можно? – радостно воскликнул Америка. — Значит – нет! – рявкнул Франц, поняв, что иначе объяснять что-либо – абсолютно бесполезно. — Жаль… — искренне расстроился Джонс и, понурившись, уныло открыл дверь. Альфреда спасла только скорость его реакции: он успел отклониться с траектории полета злополучной вазы, однако и ему не удалось избежать печальной участи дворецкого и его, издавшего непечатный вопль, с ног до головы окатило ледяной водой. Франциск в свою очередь уже привычным жестом поймал пролетающую мимо него вазу и аккуратно опустил ее на пол, одновременно угрожая Джонсу кулаком. Альфред, заметивший этот жест чего-то нечленораздельно прохрипел и влетел в комнату, захлопнув за собой дверь. Сначала ничего не происходило, только вопли стали на пару порядков громче, и теперь к голосу Англии добавился еще голос Америки. Слова оставались такими же непонятными, как и раньше. «Объясняются на понятном обоим языке», — подумалось Франции. Спустя пару минут незнакомый Франциску русский мат сменился сначала английской непечатной речью, преимущественно в исполнении Джонса и, наконец, полностью сошел на нет. Несмотря на свое воистину блестящее знание английского языка, их разговор по-прежнему оставался для Бонфуа тайной, ибо толстые стены дворца обладали не такой уж плохой звуконепроницаемостью. Спустя еще две минуты невнятное бормотание стихло. И в ту же самую секунду раздался крик Америки: — …! Следом за ним точно такой же крик повторил Англия: — …! Не помня себе от страха, Франциск летел внутрь, едва не снеся с петель дверь и застал такую картину: в одном углу на полу сидел Альфред, потирая костяшки пальцев, а в другом Англия, с трудом дыша, прижимая руку к груди. Его вздохи были редкими и поверхностными, было ощутимо, что они даются Артуру с трудом. Оценив положения обоих братьев, Франциск разъяренно прорычал, поворачиваясь к Америке: — По-твоему со сломанными ребрами – значит невредимым?!Ты когда-нибудь научишься правильно рассчитывать свои силы?! — Он первый начал, — насупившись, пробормотал Джонс.