Золушок

М-дя… Юность моя, можно сказать, не задалась с самого детства. Хотя вначале все не казалось таким уж мрачным. Точнее, мрачно было – много черного, заплаканные мама и бабушки, печально ерошащий мою уже тогда буйную шевелюру дед. Впрочем, мозг пятилетнего пацана осознать во всем трагизме смерть отца не в состоянии – на задворках сознания крепко утверждена мысль, что он просто куда-то уехал и вскоре вернется. А вон тот строгий дядька, что с трудом поместился в гроб, ну никак не может быть моим веселым папкой, который так часто кружил меня на руках, будто я птичка или самолет, и называл «Масюней». Зато было много ярких венков и настоящий деревянный гроб с золотистым крестом на крышке, который так хотелось потрогать. Ведь одно дело - страшилки про мертвецов, которые шепотом рассказывает Петька в тихий час в саду. И совсем другое – вот – гроб, покойник, кладбище! И все это у меня! Теперь я буду хвастаться, и все мне будут завидовать. Впрочем, интерес в саду к моим рассказам быстро угас, на кладбище меня больше не водили, а папка так и не возвращался. Мама, тыкая в меня пальцем, громогласно заявила, что «ребенку нужен отец», и носить траур отказалась. Даже наоборот, прикупила «модных» нарядов, сделала новую прическу и ходила по улице с таким видом, словно ее прямо сейчас, вот сию секунду, пригласят сниматься в телевизор. В нашем доме стали появляться незнакомые мужчины, которые, впрочем, редко когда приходили второй и третий раз. После работы мама часто задерживалась так долго, что бабушки, приглядывавшие за мной по очереди, укладывали меня спать. Поскольку второй кровати в моей комнате не было, они ложились спать со мной. Но мамина мама страдала нервами и бессонницей, все время вертелась и толкалась. А папина – мгновенно засыпала, но храпела так, что даже пробегавшие по улице кошки нервно озирались, наверное. Так что я долго не спал и всегда слышал, как мама возвращалась домой, когда за окном было уже совсем темно. Мамина мама, если в ту ночь у нас ночевала она, тихонько вставала, и они вместе садились пить чай и о чем-то долго разговаривали. А я обычно быстро засыпал. Но в тот вечер, роковой уж или счастливый – не берусь судить, я надумал прогуляться в туалет. За матовым стеклом кухонной двери мама громко и эмоционально высказывала бабушке, что вот на ее «тело – желающих хоть отбавляй, а на руку – что-то особо не находится». Мое не в меру буйное воображение живо нарисовало мне маму в блестящей подарочной упаковке с красным бантиком и торчащей из нее обрубленной по локоть рукой. Из обрубка капает красная-красная, как бантик, кровь. А вокруг прыгают и радостно хлопают в ладоши «желающие» дяди… Картинка эта показалась мне настолько забавной, что я начал хохотать. На звуки из кухни выбежали мама и бабушка с такими уморительными лицами, что мой смех перешел в явную истерику. Не добившись от меня объяснения причин внезапного веселья (а я ну просто говорить не мог, так меня плющило), они заставили меня выпить целую кружку воды. Хохот это прекратило, но, к сожалению, привело к тому, что я сделал в пижамные штаны то, за чем собственно встал… в общем, я описался… Сие простейшее происшествие почему-то жутко взволновало бабушку, и она снова напустилась на маму, которая в этот момент доставала мне чистые штаны: - Вот видишь, до чего ребенка довела! Ну, что ты все ищешь? Есть мужик – богатый, не пьющий, готовый тебя с хвостом взять! Чего еще? Я выставился на маму буквально круглыми глазами – у мамы есть хвооост? Это будет покруче отрубленной руки… Тем временем мама забрала мои пострадавшие штаны, убедилась, что я надел чистые, и повела меня в кровать. Я быстро забрался под одеяло, как послушный мальчик, закрыл глаза, но все-таки не удержался, снова их открыл и тихо спросил: - Мама, а где у тебя хвост? Мама ничего не ответила, лишь тихо вздохнула и, велев засыпать, ушла из комнаты. А я еще долго лежал в темноте, примеряя маме разные хвосты. Почему-то ни один ей не подходил…