Золушок

Вбежав к себе, я рухнул лицом в постель и снова разрыдался. Было уже не страшно и даже не обидно. Было пусто. Словно у меня отняли меня самого. И меня уже не было. Была ткань в красных машинках, пахнущая чем-то химически-свежим, горячая-горячая вода, текущая из глаз и впитывающаяся в нее, и отвратительный сладко-горький вкус чужих пальцев на языке. Больше ничего… Потом слезы тоже кончились. Я лежал в полутьме, прижимаясь щекой к теплой мокрой ткани покрывала, и смотрел на окно – темное, глубокое, как черная ткань, к которой (я видел в музее) прикалывают мертвых бабочек и жуков в стеклянных коробочках, обрамленное ярко-белой от света фонарей на улице рамой. Поблескивающее стекло делало его еще больше похожим на эти самые коробочки, и я подумал, что если я подойду к окну, мое в нем отражение тоже окажется приколотым к равнодушному бархатному небу. И меня тоже отнесут в музей. А взрослые тети в алых платьях и дяди в костюмах будут приходить и смотреть на меня, обсуждая и тут же забывая обо мне, едва отвернувшись. Мне совсем не хотелось в коробочку. Мне хотелось домой. Но отчего-то теперь мой прежний дом, бабушки, Хрюня и папка мне казались ненастоящими. И мама тоже. Они вдруг представились мне в виде кукол в нарисованном на ширме домике. Такие, вот как видел в саду, которые надеваются на руку и говорят странными нелепо звонкими голосами. А когда кончается представление, их убирают в ящик. А ящик ставят в красную легковушку и увозят. Почему-то всегда именно красную. И их совсем не жаль. Хотя нет – Хрюню жаль. Мне отчетливо представилось, как толстенькая морская свинка лежит пушистым колечком в углу клетки, положив короткую лапку на мордочку, и тихонько сопит во сне. А клетка стоит на моем столе, в моей комнате, в темной пустой нарисованной комнате. Хрюня. Такая теплая, мягонькая, живая… В пустом, нарисованном, мертвом без меня мире. Снова нестерпимо захотелось заплакать. Но слез больше не было. Был только становившийся все нестерпимее чужой вкус во рту. Я бросился в ванную комнату, схватил новенькую зубную щетку с надетой на щетину пластиковой машинкой, сдернул украшение, отшвырнув куда-то, и принялся остервенело чистить зубы и язык зубной пастой с каким-то фруктовым вкусом. Потом полоскал рот. Потом снова чистил. И снова полоскал. Раз за разом. Но мерзкое ощущение не проходило. Скорее, казалось, все усиливалось, смешиваясь со слащавым вкусом зубной пасты. Вдруг мне снова представилась Хрюня. Но теперь она тоже лежала в коробочке, на черной ткани, проколотая большой блестящей булавкой. Мертвая, холодная, с нелепым толстым телом, расставленными в стороны куцыми лапками и черными неподвижными бусинами потерявших задорный блеск глаз. И стало совсем все равно. Я вытер лицо полотенцем и вышел из ванной. Совершенно спокойно подошел к окну и посмотрел на свое отражение. В рассеянном свете фонарей с улицы мое лицо казалось неприятно бледным и несуразным. Вместо глаз были темные пятна, чуть поблескивавшие в центре. Костюм, галстук и черные волосы почти не отражались, и казалось, что странное обрубленное наискосок лицо держится на двузубой вилке светлой рубашки. «Теперь я тоже в коробочке» - равнодушно подумал я. Тоже мертвый и холодный. Как Хрюня, как бабочки и жуки, как тряпичные куклы в ящике в красной машине. И мне почему-то стало нормально. Вот именно нормально, как обозначить это по-другому я не знал. Ведь раньше так никогда не было. Было радостно или грустно, приятно или больно, здорово или страшно. А вот теперь нормально. Я отошел от окна, включил свет, взял с узкой тумбочки у стены пульт, завалился на кровать прямо в костюме и ботинках и включил телек. Пощелкав по каналам, нашел мультики и стал смотреть, не особо вникая в происходящее на экране, просто тупо пялясь в яркие картинки. Через пару серий в комнату заглянул Вениамин с тарелкой, накрытой бумажной салфеткой, в руках. Он поставил ее рядом со мной на кровать и вынул из кармана небольшую коробочку сока с приклеенной сбоку трубочкой. - Это тебе мама просила передать. А то Светка на кухне поужинала, я там поел. А ты голодным остался. Она сказала, что ты это любишь. А сок я из холодильника взял. Тебе можно сок из холодильника? - А чего же она сама не пришла? – равнодушно спросил я, продолжая смотреть на экран и игнорируя вопрос. Бабушки ни за что не разрешили бы мне пить холодный сок. Но ведь здесь их не было. Здесь никого не было. Даже мамы, которая когда-то говорила, что любит меня. Впрочем, папка тоже говорил, а сам взял и умер. Да и какая теперь разница, можно или нельзя? Ведь никому нет до меня дела. - Она не может прийти. Там гости. Ей нужно быть там, – сводный брат сунул мне в руку сок и поднялся, выходя из комнаты. – Пойми. - Нужно… - повторил я, снова оставшись один. «Нужно». «Так надо». «Будь хорошим». Хорошо, мама, я БУДУ хорошим мальчиком. Раз так НАДО. Я снял с тарелки салфетку. Съел крошечные бутербродики с колбасой, мясом и огурцом, наколотые на тонкие серебристые палочки, запивая их соком из пакетика, и ломтики апельсина. Вытерся салфеткой. Слез с кровати. Поставил пустую тарелку на тумбочку. Туда же положил пульт. Снял одежду, сложил, стараясь делать это аккуратно, на кресле. Переоделся в новую пижаму, оказавшуюся в изголовье кровати. Пописал. Умылся и почистил зубы. Стянул с кровати покрывало, обнаружив под ним постель из точно такого же, как покрывало, материала. Выключил телевизор. Погасил свет. Лег в постель на правый бок, положив под щеку ладонь. - Я хороший, мама, – сказал я темному окну и закрыл глаза. Я хороший…