Томные воды

      Реки заледенели. Фонтаны покрылись шершавой корочкой, а палисадники, всегда богатые на палитру красок, пожухли, отцветя и побелев. Прошло ровно три недели с тех пор, как принцесса Атанасия умерла.       По крайней мере, так считалось в народе.       — Пусть будут прокляты! Пусть захлебнутся в своей лжи и сгниют, как разбойники в пустынях Сидонии, — император треснул по столу стопкой писем, которыми был завален весь его кабинет. — Знать распустилась. Ты видел, что они пишут, Феликс? Что за оказия — благородные треплются наравне в чернью! Бессовестные трутни. Приведи ко мне каждого, чьё имя найдёшь в этой пачке, и вырви у них языки. У всех до единого.       Феликс повернулся к окну. Из-за плеча, сквозь запотевшие уголки рамы, ему открывался вид на сад, пустой, голый, серый… и всё же царственный. Разрывая сырость и блеск тощих покровов снега — нормальных в своём уродстве для юга, — на солнце сверкали драгоценные резьбы лавочек и ворот. Неработающий фонтан мраморной статуей стоял средь многочисленных скульптур, произведений искусства. А где-то там, вдалеке Императорского городка, не доступные глазу, танцевали отлитые из золота ангелы, которых принцесса Атанасия в детстве рискнула покусать за самые интимные места.       Всё, что имелось здесь, в Гранатовом дворце, символизировало закрытость и недоступность. Ни голубокровому аристократу, ни загорелому крестьянину в перепачканной рубахе не было пути ко двору — лишь словом они могли дотянуться до господского уха. Лишь словом.       — Нам стоит собрать совет, — вдруг произнёс рыцарь. — Рассказать правду.       — По-твоему это мне пристало оправдываться? Мне?! Может, ты хочешь присоединиться к ним?       Феликс не шелохнулся ни тогда, когда Его Величество громыхнул кулаком, ни тогда, когда в воздух взмыли сотни бумаг, изрезанных незнакомыми почерками. Хладнокровный, сдержанный и самоуверенный, его повелитель всегда был флегматичен и никогда не позволял бурям бушевать в его душе. Но, стало быть, расшатанные нервы и постоянный страх за жизнь родного ребёнка могли обратить в пламенного безумца даже самое крепкое изваяние О’Бела.       Клод резко обернулся. Феликс заметил, как глубоко просели его глаза, как запали морщины у изворота его носа, как поблекли корни волос на висках… Пушистая, ровно снег, белизна слилась со златом воедино. Обратить на это внимание с расстояния было тяжело. Никто — почти никто — не знал истины… но вечно молодой император, будучи на закате четвёртого десятка, обзавёлся первой сединой.       Клод де Эльджео Обелия никому не говорил о своих переживаниях. Разве мог он допустить слабости? Но для его верного рыцаря, друга и брата, не было секретом: в безмолвии, поймав всплеск отражения в зеркале, он постоянно гадал, узнает ли его принцесса-дочь, когда, наконец, очнётся.

Узнает ли она всех их?

      Феликс расправил плечи, переводя дух.       — Не оправдываться, — заведя речь, он сглотнул и тут же сдавил глотку что было мочи в попытке взять под контроль каждую свою мышцу и разум. Его голос не должен был дрожать. Не должен был прерываться. Не должен был выражать ни грамма, ни капли сомнения. А сомнения нынче лились так же просто, как и кровь. — Вашему Величеству необходимо успокоить подданных. Предупредить. Припугнуть, быть может, — повелеть не вестись на болтовню заговорщиков.       — Нет, — император притих. Его гнев потух, перейдя в меланхолию. Казалось, он сдался. — Никому не нужна правда. А мне не нужно, чтобы над телом моей дочери злорадствовали и потешались.       — Что же Вашему Величеству нужно?       Клод помолчал.       Что ему было нужно? Смешно. Ему было нужно, чтобы его Атанасия, его маленькая глупая Ати, которая слишком быстро выросла, вновь распахнула глаза и засмеялась, как в первый раз:       — Папочка!       Ему было нужно, чтобы она скинула одеяла и облачилась в лёгкое домашнее платье, а потом пришла к нему в покои и за разговорами ни о чём проглотила целый поднос с мерзкими сладостями, из-за которых ей потом снова сделалось бы дурно. Ему было нужно, чтобы она получила нагоняй от Лилиан Йорк и поругалась с придворным магом, который непременно примчался бы к ней на помощь, ведь — при его-то отвратительном характере — тот почему-то дорожил ей больше, чем кем-либо. Ему было нужно, чтобы она вновь увлеклась книгами и магией, как если бы ничего плохого не случалось…       — Что мне нужно? — император поднялся. Феликс резко отскочил, освобождая перед ним пространство. — Мне нужна справедливость.       Этой ночью Клод снова видел Диану. Во сне, одухотворённая и по-призрачному неуловимая, она была так же юна и красива, как семнадцать лет назад… Вот только красота эта была совершенно иная. Её губы были красны и пухлы — от безутешных рыданий. Её щёки розовели, как и прежде, но теперь — не от смущения или терпкости вина, а от боли, которая лилась по ним без перерыва. Страшнее всего, однако, была краса её глаз. Они мерцали. Но мерцали не в смущённой задорности, какой у неё было в избытке, а от слёз, столь горьких, что при желании ими удалось бы отравиться, точно ядом.       — Ещё слишком рано, — плакала она. — Сейчас ты должен был заботиться о ней. Не я… Нет, моё время не должно было прийти так скоро.       Клод глядел на неё не моргая. И вместо того, чтоб злиться за предательские обвинения и фамильярности, рвал свою душу на клочки вместе с ней, потому что и сам винил себя во всём, до чего хватало фантазии додуматься.       — Ваше Величество? — одёрнул его рыцарь. — Каков приказ?       Клод вздрогнул, возвращаясь в реальность.       — Приказ… Да, — он потёр переносицу. — Вели пустить глашатаев по улицам. Вели, чтоб вещали: принцесса Атанасия пребывает в добром здравии и ждёт наказания для тех, кто посягнул на её жизнь и на её имя. Вели, чтоб каждый обелиец был оповещён: подозреваемые есть, и мы уже проводим проверку. Виновники будут осуждены, а кляузники — опозорены. Ведь язык любопытного так же зол, как рука неверного.       — Прям так и сказать?       — Ты меня слышал. Не заставляй повторять одно и то же по десять раз.       Феликс нахмурился.       — Значит, будем сеять панику?       — Будем наблюдать за теми, кто ведёт себя подозрительно. А спустя сутки приказываю вернуться к Ирейнам и опросить их вновь. Особенно девчонку. Говорят, она провела рядом с моей дочерью большую часть того вечера.       — Я уже опрашивал её, Ваше Величество, — напомнил Феликс. — Она была одной из тех, кто указал на леди Дженнет Маргариту.       — Я знаю, — сардоническая улыбка, косая и неестественная, тронула губы императора. — Возможно, весть о возмездии сподвигнет её вспомнить что-то ещё. И не забудь заглянуть к придворному магу.       — Он отправится со мной?       — Нет, он нужен мне здесь.       — Для чего же мне его отвлекать?       — Он приготовил для дочери Ирейнов скромный подарок.

* * *

      Любого нормального человека бесконечный самоконтроль довёл бы до безумия. Любого, но не Иезекииля. Иезекииля дисциплина закаляла.       Тёплые выглаженные рубашки, накрахмаленные воротники, удавка, плотно сидящая ровно поверх ключиц, – он привык к идеальному порядку во всём. Неважно, были ли то внешний вид, учёба или рассудок. Волосок к волоску, мысль к мысли, нитка к нитке — никакого сумбура, никакого смятения. Исключительно твёрдость, стабильность и уверенность. С возрастом, правда, маленького лорда всё чаще стали терзать сомнения: и впрямь ли аристократическое франтовство являлось истинной сутью дисциплины… Или оно лишь считалось таковым?       Подросший, Иезекииль принялся гадать: что было бы, случись ему родиться в военное время? Коли довелось бы ему латать оторванные культи боевым товарищам, общаться на грязном солдатском жаргоне или даже делить кров с теми, кто чурался мыла так же рьяно, как и чёрта. Что бы произошло — был бы он так же строг к своему образу? А к изящности языка? Или же эта блажь, выпестованная в нём отцом, из неуместности отмерла бы, как рудимент? Ведь тогда бы это была уже не дисциплина, а самое обыкновенное баловство.       Ему предоставился шанс проверить это.       Настал тот самый час. Особый момент, через который проходил каждый мужчина на обрыве юношества, — жизнь вознамерилась испытать его. Момент, когда завеса истины наконец-то приоткрылась.       Опьянённый и забвенный, Иезекииль возвёл чело к богу. А когда боль в пояснице отдалась по всему позвоночнику, то наваждение резко ушло. Отец, пригвоздивший его к учебникам. Зеркало с идеальный отражением. Палатка с полумёртвыми товарищами… Всё исчезло. Что же осталось?       Он скорчился и опустил взор.       Где он? Где все?       Дышать было тяжело. Духота встала в воздухе, как утренний туман, и перед глазами всё поплыло. Приходилось прикладывать усилия, чтобы упорядочить чувства, чтобы удушить панику и напрячь зрение… Пока силуэты не сошлись в единую точку.       Игнорируя головокружение, Иезекииль калейдоскопом узрел алый. Алый, алый, алый. Алый был повсюду — везде.       Алый — цвет страсти на языке цветов. Багровеющие розы стояли на подоконнике и, роняя иссохшие лепестки, одиноко кланялись луне. Алый — цвет страданий, брызжущих из человеческого тела при ранении. Ими был залит весь пол, как если бы намедни тут раскрошили на куски целый воинский отряд. Алый — цвет спасения и здоровья в медицинском деле… Но из-за врачевания от стене к стене тянулся резкий аромат лекарских настоек, столь концентрированных, что от них не могла не раздражаться роговица.       Иезекииль ненавидел алый. Ненавидел, как бы хорош тот ни был.

Потому что алым полыхала Его дьявольская радужка.

      Юный лорд пошевелил зафиксированными кистями. Липкие и противные, манжеты его рубашки потеряли привычный белоснежный оттенок, который он так любил. Теперь же они разорвались, пропитались кровью в нескольких местах и пристали к запястьям, въедаясь в оголённую плоть. Радовало только то, что ткань хоть немного защищала кожу от холодных оков, которые были на него надеты.       Как животное, он был схвачен. Как сумасшедший — обездвижен.       Схвачен и обездвижен таким же животным, таким же сумасшедшим, как он сам.       Стоило Иезекиилю прийти в себя, как он тотчас прикусил губу. От боли захотелось выть. Захотелось умолять, извиваться и унижаться, чтобы прекратить муки… Но он ни за что не доставил бы своему истязателю подобного удовольствия. Вместо этого он, сдержавшись, сцепил зубы и, выравнивая дыхание, гордо подал голос:       — В этом нет необходимости.       Подняв руки выше, он из последних сил громыхнул цепью, едва не отбивая её звеньями колени. Комната погрузилась в тишину. Доносящийся из тени звон склянок, зловещий и невыносимый, оборвался, пусть и всего на секунду.       — Необходимость? — придворный маг, всегда скрытный, всегда опасный, глухо усмехнулся, после чего вернулся к работе. Иезекииль ещё не знал, что для него эта была первая секунда тишины за последние сутки. — Смешно.       — Мне сообщали, что я не пленник. Что могу быть полезен в спасении Её Высочества. Отчего же меня заковали, как виновного? — не скрывая скепсиса, он отказался от вежливости и вдруг оскалился: — Я не уйду, ты же и так это знаешь, колдун. Позволь мне помочь принцессе! Позволь отплатить ей за доброту. Я жизнь за неё отдам, раз потребуешь… Так требуй же, если хватит смелости!       Рявкнув громче, чем ожидал, Иезекииль не признал своего тона. Когда он дёрнулся, последнее предложение слилось со скрежетом наручников, но даже это не проглотило грубости и нахальства, вылетевших из его глотки. В ужасе он отметил, как грозно и безотказно зазвучал — так, как никогда прежде. Прямо как отец. Как настоящий Альфиус, сказали бы в народе. И гордились бы им.       Жаль, он сам не мог гордится собой с той же искренностью.       Компаньон принцессы повернулся к нему лицом. Иезекииль удивился, до чего же взрослым и мужественным тот успел стать всего за несколько месяцев. Была ли в том вина бесконечной тревоги и безуспешных стараний вылечить Её Высочество? Или же причина крылась в чём-то другом?       Странной природе его изменений и раньше не удавалось укрыться от взора Иезекииля, но тогда всё было иначе. Юноши порой могли вытянуться или окрепнуть за время каникул — это он уяснил ещё со школьной скамьи, встречаясь с друзьями после недолгой разлуки. Но чтоб накинуть за полгода с пять лет — да ещё и разом… Нет, такого у обычных людей не происходило. А больше всего бесило то, что никто не задавал вопросов. Как будто это было нормально.       — Идиот, — внезапно выплюнул маг. Его фарфоровая физиономия, идеальная, как у куклы, без единого изъяна, искривилась в неподдельном отвращении, какого он не мог себе позволить, когда его госпожа была здорова. Отныне же угодничать ему было не перед кем. — Никому не нужна твоя никчёмная жизнь. А кандалы на тебе не для того, чтобы сдерживать. Ты и без них никуда не сбежишь.       Повисло молчание.       — Почему? — только и смог вымолвить Иезекииль.       — Я не позволю.       Невзначай, будто в подтверждение сказанному, колдун щёлкнул пальцами. Ледяное железо, пропахшее кровью, вмиг рассыпалось в песок. Юный лорд, освободившись, поморщился, рассматривая, как серые пылинки забиваются в его порезы, свежие и ещё немного сочащиеся.       Чары. Чары и кощунство.       Стоило перепалке завершиться на победной для него ноте, придворный маг быстро потерял к оппоненту интерес. Не проронив более ни единой колкости, он возвратился за стол. Его локти активно заработали. Выверчивая круги, он снова принялся перемалывать нечто пахучее в маленькой ступе и как будто бы забыл, что рядом был кто-то ещё. Высокомерный грубиян.       Ничего нового.       Иезекииль отряхнулся. Раны были серьёзными и премерзко болели. Ему бы стоило обратиться за помощью, но выпрашивать у соперника милостыни не позволило фамильное тщеславие. Да и, наверное, в его положении впору было просто молча радоваться, что его вообще оставили в живых: авантюра с Дженнет, которую затеял отец, никогда не предвещала ничего хорошего и закончиться иначе не могла. На что тот рассчитывал? Неужто на то, что император опять поддастся хвори и откажется от принцессы Атанасии? Ну и вздор! Это смешно, нелепо!.. А сейчас только анекдотов не хватало.       Оглядываясь, Иезекииль попытался изучить обстановку. Куда его занесло, он так и не понял. Комната была уж слишком ухоженной для темницы, но при этом жутко пустой для любого другого уголка дворца. Может, это была тайная пыточная, гадал он. А полочки с горшками здесь прикрутили для виду, чтобы никто не искал пятен крови на ковре… Впрочем, ковра, разумеется, тут тоже не имелось.       Он потоптался на месте, стуча по голой плитке каблуками. И в итоге не вытерпел:       — Где мы?       Колдун откликнулся не сразу.       — Какая разница? — Инструмент в его хватке царапнул по пустому донышку ступы, будто выдавая его настрой. — Долго мы здесь не пробудем.       — Почему?       — Наживкам не пристало много знать. От этого они перестают быть наживками.        Иезекииль нахмурился.       Он добровольно подался в императорские заложники с единственной целью — помочь Её Высочеству. С болезнью ли, с проклятием — это было не столь важно. Он приготовился отдать ей свой ум для поиска противоядия, тело — для шпионажа… да что угодно! Но для чего магу могла понадобиться наживка? И кого тот намеревался на неё ловить?       — Ты имеешь в виду… — он запнулся. — Подношение?       От ужаса у Иезекииля крепко стиснулись челюсти. Любые оккультные мотивы, связанные с чёрной магией, в Обелии были строго запрещены — из-за жестокости, из-за их противоестественной природы. Из-за того, как они влияли на призывающего и как отравляли заклинаемого… Разве император согласился бы на это? Разве нарушил бы закон и предал бы себя, подданных — собственную дочь?       Хитрая ухмылка, скользнувшая по губам колдуна, показалась Иезекиилю подтверждением сказанного.       — Поверить не могу, — ахнул он. — Это ты надоумил Его Величество? От горя тот совершенно потерял себя.       — Умный щенок.       — И какое же преступление ты намерен совершить? Распилишь меня по частям? Подвесишь ногами к потолку, сольёшь кровь и преподнесёшь её в дар скверне?       Маг сверкнул красными глазами.       — Именно так… — а потом, выдержав паузу, гулко расхохотался: — Видел бы ты свою рожу, лорд. Не знаю, что уморительнее: твой страх или то, что ты действительно веришь, словно маломанная кровь ценна, — он отставил ступу и, потеряв задор в голосе, пренебрежительно махнул рукой. — Сейчас не до игр. Ты уже вдоволь позабавил меня, а теперь пошёл вон, не мешай. Или я вновь закую тебя до тех пор, пока не понадобишься.       Растворы, варившиеся у него на столе, угрожающе зашипели, и он поспешил уделить им внимание.       Иезекииль спорить не стал. Ещё несколько лет назад он бы безмерно оскорбился из-за этого укола, но теперь, видимо, стал достаточно взрослым, чтобы отрицать правду: люди в их обществе не были равны. Ему повезло — пусть боги не наделили его способностями к колдовству, зато они послали его в семью герцогов, близких короне и ценных среди придворных. В родовой линии Альфиусов практически не рождалось магов, а те, кто всё-таки получали подобный дар, редко могли похвастать великим могуществом. Несомненно, важность их фамилии сполна компенсировалась древностью истории, благородством браков и верностью престолу. Но оттого было вдвойне странно осознавать, что по счастливой случайности какой-то крестьянин, который мог даже не знать имён своих родителей, располагал возможностью встать выше любого знатного красавца, — достаточно было лишь уродиться сильным магом. Ему даже не нужно было располагать особым талантом или тягой обучению. Важна была лишь сила. А остальное в него уже вдолбили бы те, кто забирал таких дворняжек под крыло.       Сощурившись, Иезекииль понаблюдал за компаньоном принцессы. Он помнил, что Её Высочества звала его Лукасом. Прочие же в беседе обычно величали его господином магом. Фамилия его никогда не упоминалась. Почему? Не потому ли, что её у него — как у черни — не было? Или же этот человек был настолько могуч и стар, что с годами просто-напросто умудрился её забыть? Если так, то от этого становилось ещё более жутко.       Переругиваться дальше смысла не было. Заигрывать с хищником, который только и ждал случая, чтобы безнаказанно разодрать желанную жертву, — тоже. Иезекииль решил, что куда полезнее было бы освоиться.       — Я могу осмотреться? Размяться, — уточнил он. — У меня всё тело затекло из-за цепей.       — Мне всё равно.       Что конкретно ему было всё равно, колдун не сообщил. А Иезекииль — скорее из неприязни, нежели из осторожности, — побрезговал повторять вопрос.       Искоса следя за движениями мага, он прогулялся до двери. Когда наказания за это не последовало, он осмелел и заглянул в коридор. Длинный, серый, ведущий в неизвестность — без конца и как будто бы без начала. Стоило сунуть в него ногу, как мрак тут же проглатывал её: тут не было окон. Это могло бы объясняться круговым вариантом строения, но ни один из дворцов на территории Императорского города подобного крыла не имел.       В попытке разобраться Иезекииль запутался. В конце концов любопытство пересилило, и он двинулся во тьму — хотя бы для того, чтобы, действительно, размяться. Идти ему было некуда, а напрячь болящие мышцы — дело не лишнее.       Тишина действовала умиротворяюще. До чего же таинственный он был, этот Императорский город. Собранные из разных стилей, придерживающиеся разных правил, местные территории выглядели так, словно их вырвали из разных стран, как заплатки, и неаккуратно сшили воедино.       — Поразительная вычурность, — проскрежетал однажды, подвыпив, некий старый лорд на рауте.       — Широкость взглядов, — не согласился с ним Иезекииль. — Не всем дано.       Старик побурчал и ретировался. А Иезекииль продолжил гордиться тем, что ему довелось исследовать практически все уголки этого чудного строения. Сады и смотровые площадки, Гранатовый и Изумрудный дворцы, личная библиотека принцессы — может, и не самым честным путём, но он с самых юных лет повидал то, о чём большинство людей не смели и фантазировать. Из недоступного для него оставались лишь Рубиновый дворец, в котором уже давно никто не жил, и владения магов. Идти к колдунам было далеко и небезопасно: в обществе шептали, что они держали над своими землями защитный барьер, и тот уничтожал всех, кто являлся без приглашения. Превратиться в кучку пепла было бы досадно, поэтому эту идею пришлось отложить. Но что, если она воплотилась в жизнь именно сейчас?       Пройдя достаточно длинный коридор и даже ни во что не вписавшись носом, Иезекииль затормозил.       Если он на самом деле очутился в Башне… Тогда он не знал, стоило ему радоваться или молиться о спасении.       Отсутствие зрения обострило в нём чувства. Неожиданно для самого себя он вдруг зашёлся в кашле, вобрав носом знакомый запах. Странно. Аромат был похож на всё и ни на что одновременно.       Не то сладость, не то девичий парфюм…

Что это было?

      Кое-как нащупав поток свежего воздуха, Иезекииль толкнул первую попавшуюся дверь — судя по сквозняку, за ней должен был отыскаться балкон или другой источник кислорода. Удивительно, но дверца, хлипкая и подурневшая без ремонта, без проблем поддалась. Обдав юношу жгучим морозом, пред ним предстала чья-то спальня. С распахнутым настежь окном — и впрямь.       Иезекииль опустил голову. А с чего он, вообще, взял, что это была спальня? Определённый вывод сам по себе не напрашивался, потому что вокруг царствовал хаос: мебель, которой здесь некогда было в избытке, превратилась в высокую свалку поломок. Осколки витража, перемешанные с щепками от разбитых столов, хрустели под подошвами, а остатки стекла резали потоки ветра, торча из болтающейся оконной рамы.       Сердце лорда усиленно заколотилось. В висках застучала кровь. Уразумение огрело его внезапно: тут пахло точно так же, как и в Изумрудном дворце. Так же, как в покоях принцессы. Так же, как когда-то пахло у них в поместье, когда она была в бегах. Вот из-за чего он принял это помещение за спальню.       Всё это пробудило в нём воспоминания. Едва ли он когда-то сумеет забыть, как Её Высочество проживала вместе с ним, совсем-совсем рядом. Одна, без чьей-либо поддержки, брошенная, перепуганная и нуждающаяся в них с Дженнет. Делить с ней одну крышу воспринималось как благословение: такая честь выпадала не каждому. Иезекииль никогда не менял своего мнения, даже когда принцесса была вне милости у её отца-императора. Стремление помочь ей, угодить — заслужить место подле неё — не покидало его и по сей день.       Он недоумевал, почему её присутствие ощущалось здесь настолько живо? Должно быть, она много времени проводила в этой комнате. Но зачем? Что она могла делать в Башне?       Он усмехнулся сам себе.       Глупые вопросы. Вряд ли у Её Высочества была необходимость таскаться в такую даль ради занятий; если кто-то столь благородный намеревался получать знания, то носители знаний шли к нему самостоятельно. Никто не заставил бы наследницу престола пересекать целое поле просто для того, чтобы посетить урок. Раз уж она бывала здесь, значит, она этого хотела.       Она хотела ходить к Нему.       Иезекииль не был слепым. Сколько бы он ни навещал принцессу, он не мог не замечать, как близка она была со своим компаньоном. Очевидно, тот перестал быть для неё обычным компаньоном уже много лет назад. Вместо этого он стал ей верным другом, учителем и защитником. Был ли он для неё ещё и любовью? Об этом Иезекииль мог разве что гадать. Но то, что принцесса забрала его сердце, было ясно как день.       Он развернулся к выходу.       Без верхней одежды становилось зябко. Разглядывать же здесь было нечего. Кто тут хозяйничал — у Иезекииля имелось предположение на этот счёт, — было неважно: он уничтожил все улики. А дзиньканье склянок с чаровническими настойками раздавалось в ушах как напоминание: не задерживаться, не задавать вопросов. Пора было идти назад.       Так Иезекииль и поступил.       Когда он вернулся, приготовления медленно, но верно приближались к завершению. Зелья к его приходу уже сварились и наконец-то перестали смердеть. Оказалось, что это даже были не зелья. Чернила.       Маг оторвал дорожку бумаги, поочередно ткнул кистью в три цветастые колбы и сверху вниз прописал что-то на не известном Иезекиилю языке. То же самое он проделал с ещё несколькими листами и каждый раз осторожно откладывал их, чтобы самодельные чернила высохли и не растеклись. Руны множились до тех пор, пока не заполонили весь стол. Тогда колдун внезапно остановился.       — Готово.       — Начинаем?       — Рано. Нужно проверить, работает ли.       Он схватил Иезекииля за руку и потянул на себя. Тот препятствовать не стал — его вдруг переполнило необычайно приятное ощущение таинства, как если бы его, непосвящённого, приняли в секретное братство, в которое ему никогда не было ходу.       — Значит, ритуал, — тихо, с великим пониманием, заговорил он. Его не смутило ни жжение, полоснувшее по ранкам от наручников, ни кровь, которая вновь полилась на пол и заляпала носки его туфель. — Получается, самого начала ты заковал меня для того, чтобы получить мою кровь. Она нужна для заклинания, да?       Они простояли так какое-то время, но ничего не произошло. Тогда придворный маг отпустил Иезекииля и опять припал к рабочему месту.       — Глупость какая, — махнув кистью, окунутой в лиловый порошок, он вывел в новом чертеже очередную линию и, отойдя на несколько шагов, коротко глянул назад. Когда его взор столкнулся со взором лорда, тот невольно вздрогнул. — Просто мне доставляло удовольствие мучить тебя.       Равнодушный, он умолк и снова увлёкся делом.       Иезекииля же пробрало. Интересно, кто же мог выбрать Её Высочеству такого компаньона, ужаснулся он. Такого беспощадного, кровожадного, по-вольчи голодного до доказательства собственного превосходства… Кто бы он ни был, того человека стоило бы казнить за измену, ведь с тем же успехом можно было приставить к принцессе любого душегуба с доски разыскиваемых.       — Ещё раз, — приказал колдун после того, как быстро и умело настрогал ещё с дюжину бумажек.       На этот раз магия ответила на его зов самым ясным образом. Свечи полыхнули. Пламя взвилось ввысь, шипя и вопя, как тысяча чертей, варящихся в котле, а на обрывках листов, которые он так кропотливо заготавливал, вспыхнули и зажглись руны — древние символы, утерянные человечеством много веков назад.       — Работает, — кивнул маг. Сам себе. — Теперь можем идти.       Довольный успехом, он начал судорожно сгребать всё ещё горящие руны в кучу. Иезекииль поторопился помочь ему, но получил по рукам и передумал.       — Всё это нужно для того, чтобы обезопасить её? — с надеждой спросил он.       Колдун на мгновение прервался. А потом тяжко вздохнул:       — Это нужно для того, чтобы обезопасить тебя.

* * *

      Мнемонически перебирая в уме всё, о чём она менее часа назад беседовала с гувернанткой, Елена мерила покои шагами. Пол ухал у неё под ногами, когда она роняла на него весь свой вес, и порой она невольно подпрыгивала, путая этот треск со стуком в дверь. Каждый раз это оказывался не он. И каждый раз она хваталась за сердце, как если бы её уже тащили на эшафот.       — Бояться нечего, леди Елена, — уверяла её слуга, успокаивающе поглаживая по руке. — От Вас требуется лишь повторить сказанное ранее. Дворец хочет удостовериться в том, что уже известно.       — Но ведь это не просто допрос. Кровавый Рыцарь вернулся. И я слышала, что он принёс… Он принёс… — Елена содрогнулась. — Он заявил, что в Башне ему выдали зелье правды. Как думаешь, это действительно так?       Ей было страшно. Кровавый Рыцарь ворвался в их поместье как чума. Елена с детских лет запомнила его заботливым защитником — тенью, что следовала за их драгоценной принцессой; хранителем, посланным той самим О’Белом. Улыбчивый и доброжелательный, он, вероятно, легко пускал пыль в глаза. Оттого-то тяжело было не забыть, почему он однажды лишился привилегии зваться в народе по имени.       Теперь же забвение развеялось.       — Зелье правды? — гувернантка пожала плечами. — Пусть так, не беда. Вы же и без него отвечали на вопросы чистосердечно. Верно?       — Верно… — соглашалась Елена. Однако её слова были не так чистосердечны, как хотелось бы.       Сначала недоговоренность не казалась ей чем-то ужасным. Подумаешь, не донесла какую-то деталь. Главное, что при первой даче показаний она не забыла сообщить основное: на балу леди Дженнет Маргарита бессовестно выхватила с подноса бокал и передала его Её Высочеству. Напиток же предназначался леди Ирэн Ирейн и яда, взаимодействующего с маной, содержать не мог. Так что не было ничего постыдного в том, чтобы утаить каплю в море… Наверное.       Елена колебалась. В итоге она не сумела заставить себя сознаться: в мамин кубок и впрямь было кое-что подлито. Ничего запрещённого, безусловно, — всего-то лекарство для улучшения сна. Да и подлил его не абы кто, а сама Елена — далеко не отравительных дел мастер. Неужели это могло на что-то повлиять?       Была ли она и впрямь виновата? Перед матушкой, перед короной или, может, перед богами? Елена не знала. Однако она постоянно чувствовала вину и боролась с желанием выплакать всю боль кому-нибудь в исповеди. Ей было стыдно, что она не находила в себе сил и достоинства твёрдо встать на защиту принцессы — всё же та была ей подругой. Вот только кто бы тогда защитил её саму? Неважно как — бокал, который она опорочила, попал к принцессе. И после этого Её Высочество совершенно случайно захворала… Никто бы не поверил в столь загадочное совпадение. Не в этот раз.       С принцессой Атанасией происходило много невероятных вещей. Странные исчезновения, резкие перемены в её отношениях с императором, необъяснимые всплески маны… Чего стоил магический зверь, что пару лет назад напал на неё прямо во время чаепития! Нет, Елена, бесспорно, любила свою госпожу. Любила и как госпожу, и как подругу. Но до чего же сложно было служить такой девушке. А быть верной другом императорскому наследнику — это именно что служба.       Замерев у зеркала, Елена сжалась.       — Посмотри на себя, — зашептала она. — Самой не стыдно? Какая из тебя цветочная леди? — она показала себе язык. — Цветочная дура.       Она сама загнала себя в это положение. Если бы не её привередливость — если бы не дурацкое капустное платье! — то переживать за себя ей бы сейчас не пришлось. Спасти принцессу от недуга это вряд ли бы помогло, конечно. Зато Елена смогла бы посвятить всю себя молитвам за её здоровье. И за наказание настоящего преступника.       Она прикусила кончик ногтя. Пальцы тряслись. Челюсти дрожали.       Когда она одёрнула себя, коря за вредную привычку, не проявлявшуюся с детства, было уже поздно. Маникюр, который утром ей сделали слуги, оказался бессовестно испорчен: розоватый лак слез ровно по линии её передних зубов. Уродство.       Неровный изъян изрезал благородный оттенок покрытия. Пробел, испоганивший прекрасную картину.       — Пробел, — отрешённо заморгала Елена.       В её докладе ведь тоже затесался один досадный пробел, опешила она. Почему она вспомнила о нём только теперь? Почему не в тот миг, когда стоило выложить всё как на духу?..

* * *

      Сырость и серость. Стенания сквозняков, визг холодных решёток, вопли злобы и одиночества, вгрызшиеся в каждый кирпичик на стене. Здесь всё было по-прежнему.       Омир служил в Императорском городе уже больше пятнадцати лет. Предыдущего главного надсмотрщика убили во время восстания; паника и накал обернули строгость во вседозволенность, и заключённые, почуяв вкус свободы, каким-то образом устроили бунт. Никто так и не сознался в помощи им, дело осталось не раскрытым. Но с тех пор порядки поменялись: взойдя на престол, Клод де Эльджео Обелия выбрал иную политику наказаний и поставил пленение ниже казни. Тогда темницы практически опустели.       Непривычно было снова видеть здесь столько человек. А особенно непривычно — понимать, что среди них находился представитель господствующего рода. Такой же носитель орлиной милости. Святой. Величественной. Неприкосновенной.       Омир опустил глаза. Поднос, который он едва не выронил, спускаясь по лестнице, покачивался и звенел о столовые приборы. На стальной тарелке, напоминающей миску для кормления животных, растекалась желтоватая каша. Комки, похожие на мульчу, прилипли ко дну и местами застыли на краях. Снедь, как и посудина, тоже не особо подходила для царской особы. Омир даже поймал себя на мысли о том, что подавать такое кому-то столь важному было несколько стыдно… Очень стыдно.       Но лучше так, чем рубить головы.       Сделав глубокий вдох, Омир поудобнее перехватил поднос и свернул в коридор, к нужной камере. Будничное зловоние ударило в нос. Где-то вдалеке запищали несмазанные петли. Хлопнула дверь, как будто кто-то вышел прочь. Или же, напротив, нагрянул внутрь.       Что за чертовщина, хмыкнул про себя Омир. Демид уже сдал пост и не должен был возвращаться. Забыл что-то?       Если бы этот вечер был бы таким же спокойным и предсказуемым, как и обычно, то Омир просто передал бы заключённой её порцию, а потом столкнулся с подчинённым и обязательно потребовал бы того отчитаться о передвижении. Однако вечер отказался быть обыденным, и волноваться за Демида не пришлось — появилась более насущная проблема.       Темница, где Омир ожидал встретить особу благородных кровей, оказалась пустой.       Девчонка пропала.