Зажгите свечи в честь любви

Обида, затаившаяся в груди сжимала сердце сильнее, чем корсет. Даша обмахнула лицо веером, чтобы согнать непрошеные слезы. Проклятый граф. И что за глупые уши… Вечно краснеют, где не нужно. Девушке вспоминались зеленые глаза любимого юноши, и слезы вновь подступали к горлу. «Откуда в нем такая резкость? Неужели, я знаю Никиту куда хуже, чем мне представляется?..» Зудящие, словно мухи, мысли копошились в хорошенькой голове, перетекая из одной в другую. Даша не знала, как ей поступить. С одной стороны, грубость молодого князя больно задела нежную душу Загоренской, однако же с другой ей пела совесть о постыдном поступке Вильетова, и она стыдилась не только его действий, но и своих. А потому совесть мешалась с обидой и гордостью, вторая, что нужно идти мириться. Перехватив бокал шампанского, она задумчиво повертела его в руках. — Дарья Васильевна, что Вы одна? Даша прикрыла глаза. Как ей не хотелось вести беседы больше ни с кем. Кроме него. Она развернулась плечами к голубоглазому Прокринову, среднему, как ей запомнилось, из троих. Чуткий носик поморщился от приторного одеколона. — Я хочу отдохнуть от общества. От частых разговоров болит голова. — О, я тоже загорелся этой идеей. Пойдемте, выйдем на балкон? Девушке стоило большой силы воли скрыть стон, вырвавшийся из легких. — Нет, простите мне. Я хочу побыть одна. — Я не потревожу Вас, даю слово. Пройдемте же, — юноша перехватил тонкое запястье. Даша подняла на него сердитый взгляд. — Мне. Не нужно. Ваше. Общество, — выделяя каждую букву сказала она сквозь зубы. Князь похлопал ресничками, но руку не отпустил. Ему показалось странным поведение, казалось, хрупкой девчушки. «Ну и глазищи… Немудрено, что Оленев потерял голову. Как сквозь душу смотрит!» — Отпустите мою руку, князь. И оставьте меня в покое, — тихим но настойчивым тоном сказала Даша. — Я лишь… На плечо Прокринова опустилась тяжелая ладонь. Даша благодарно улыбнулась пушистым кудрям позади. — Дарья, кажется, вполне недвумысленно объяснилась Вам? Ступайте, молодой человек, ступайте. Князь цыкнул и скользнул прочь. Белов посмотрел на девушку. — Мне тоже, может, оставить тебя подумать? — Нет, пожалуй. С тобой попроще, — ответила та. — Хитрая лиса. Они прошлись вдоль стен со свечами. — Как ты так вовремя успел появиться? — Никита попросил, чтобы я понаблюдал за тобой. Переживает князь Оленев, — потянул слова Саша, изредка поглядывая на подругу. — Если переживает, что же он сам не придет? — буркнула она. Гардемарин остановился. — Даш. — Ну? — Ну Подаренка, — улыбка. — Ну что, Саш? — Что за хмурое выражение лица. Поругались? Даша повела плечом. — А то тебе не рассказал Никита. Белов отвернулся, с увлечением разглядывая портрет какого-то предка друга. — Нет, Дашка. Скучно с тобой. — Почему это? — А ты вечно все наперед знаешь. Даша не выдержала и рассмеялась. Саша тоже улыбнулся. — Ну вот еще, из-за какого-то… нехорошего человека вы друг друга косите. Как дети! — Рассказывай. Даша вздохнула. Ну да, да, прав Сашка, тысячу раз прав. Помириться бы. — Гордая я, Сашка. Гардемарин хмыкнул. — Да я знаю. А только не всегда гордость помогает в жизни. Пойдем, сейчас танцы начнутся, вот тебе и повод, — подмигнул он, предоставляя свой локоть для опоры. **** Как ярко сверкали огоньки свечей в широких окнах главного зала поместья… Так красиво и пышно было торжество, что Даше казалось, будто она на балу у самой Императрицы. Они с Сашей подошли к Корсаку. — Сейчас будет, не волнуйся, — шепнул он. — А где же ваши дамы? — спросила гардемаринов Даша. В ответ те неловко помялись. Белов почесал кудрявый затылок. — Анастасия пока дома хочет отсидеться. Мол, еще разговоры не утихли… В общем честь, женская репутация и все такое. — А Софья не любит балы. Послала меня на все четыре стороны, а я заставлять не стал. Даша понимающе улыбнулась. — Первый танец, господа. Приглашайте партнерш и веселитесь от души! — объявил дворецкий. Даша почувствовала, как кто-то подцепил ее запястье и потянул в сторону танцующих. Подняв глаза она застыла на секунду. Красивые черты лица Никиты особенно выделялись в вечернем зале. Они молча прошли, не говоря ни слова. Заиграла скрипка, тихо и романтично, будто наигрывая настроение. — Продолжим молчать? — Да. — Хорошо. Шаг, два, три, шаг, два, три, шаг… Едва касаясь его ладони, холодные длинные пальцы подрагивали от напряжения. Шаг, два, три, поворот, шаг, два, три, шаг… Он изредка опускал глаза на золотую макушку. «Даже не смотрит?..» Шаг, два, три, шаг, два, три, шаг… Даша почувствовала комок слез, давящий на горло. И почему так обидно? Друзья, оставшиеся вне танца, переглянулись. — Не справятся, кажись. — Вообще нет. — Вот дурье! Как малыши. — Не хотели бы Вы записаться в няньки, Алексей Иваныч? — О, придется, Александр Федорович… Музыка стала громче. Время смены партнера в изящных движениях музыки. Даша заволновалась. Она не танцевала ни с кем, кроме него. Раз, два, пере… — Не волнуйся. Представь, что все как обычно. У тебя получится. …ход. Она оглянулась, в надежде все же получить взгляд любви, но Оленев уже кружился с другой леди. Ее руку поймали, потянули на себя и… Даша почувствовала, как кровь стынет в жилах. — Какая встреча, миледи. Шаг, два, три, шаг, два, три, шаг… Даша почувствовала, как сильно прижала ее к телу графа его сильная ладонь. — Ох, как давно я не чувствовал этот замечательный трепет сердца при танце с дамами! Он издевается. Издевается над ней. Над Никитой. Над всей семьей Оленевых. Ее семьей. Даша не знала, что делать. Ее разрывала ненависть и ярость по отношению к этому человеку, но… Дикий страх сковал ее тело. Она боялась его. — Как князь Оленев? Надеюсь, у вас не произошло недопонимания из-за меня? — улыбнулся Вильптов в усы. Даша вскинула подбородок. — Прекратите паясничать. — Ну что Вы, Дарья Васильевна. Я интересуюсь от чистого сердца. — У Вас его нет. — Это верно. Но для Вас, миледи, найдется. Даша почувствовала, как пальцы с ее спины сползают ниже. Расширив глаза, она хотела громко оборвать его. Верно, сейчас лучший момент вывести этого отвратительного графа из «игры». Приставать к возлюбленной хозяина банкета посреди танца, вот новость! — Сударь, Вы… Его пальцы обхватили ее подбородок и повернули в сторону Белова и Корсака. Сердце девушки оборвалось и ухнуло вниз, пожираемое страхом. Шаг, два, три, шаг, два, три, шаг… Из-за спин безоружных друзей ей шпагой помахал человек. — Если Вы скажете хоть слово против меня, попросите о помощи или закричите, — зашептал масляными губами ей на ухо Вильетов, — Ваших драгоценных друзей мигом насадят на шпагу. Это ясно, малышка? Она повернулась к нему, полная злости, но страх и отчаяние поглощали ее с каждой секундой все больше. — Чего Вы добиваетесь? — Тебя. Переход. Она закружилась, перемещаясь пл залу. Кончики пальцев подцепили ее и притянули. — Как прошло? Ты танцевала с ним? Шаг, два, три, шаг, два, три, шаг… Стук в висках не давал сосредоточиться. Что же делать… Как он все просчитал? Быть может это обман? Убийство посреди банкета? Нет, не может быть. — Даша? — Мы же решили молчать? «Вот глупая! Нужно рассказать Никите, а не это все! Нужно…» Ее взгляд упал на гардемаринов. Человек пристально наблюдал за ней. Боги, за что… Никита хмыкнул, отводя взгляд. Несмотря на то, что девушка танцевала с его злейшим врагом, на то, что сердце юноши разрывалось… Зеленые глаза заблестели холодом, а руки чуть отодвинули девушку от себя. Даше захотелось разрыдаться. «Это моя вина, только моя…» Шаг, два, три, переход. — И вот мы снова вместе, Даша. Она закрыла глаза. Только танец. Потом будет легче. — Молчишь? Ну, что ты. С тобой так весело поговорить, милая Даша. Она молчала, не глядя на него. Граф нахмурился. Быстрым движением он прижал ее к себе так сильно, что сбилось дыхание. Шаг, два, три… Шаг, два… — Как прелестно вздымается твоя грудь… Она пробуждает во мне зверские желания. Даша распахнула глаза. Контроль потерян. Страх поглотил ее, до дрожи раздирая изнутри. — Да, я люблю это выражение лица… Да, да! Оно прекрасно, — прошептал ей в губы Вильетов. Она пыталась отодвинуться, но граф усмехнулся, развернув ее лицом к гардемаринам, мирно стоящих на том же месте. — Не брыкайся. Голубоглазая девушка оказалась в тупике. Шаг, два, три, переход. — Что он творит? Тебя это устраивает?! Даша одеревенело подняла взгляд. Оленев пылал злостью. Она в ловушке. В ловушке проклятого графа. — Что ты молчишь? Почему ты не позвала меня? Не остановила музыку? Тебе нравятся его действия? — Никита напрягал челюсть, лишь бы не заорать на весь Петербург. «Почему ты молчишь, почему?!» — Даша! Переход. — И вновь я подгадал такт. Продолжим, Дашенька? Она почувствовала, что ее вновь прижали. Нет. Вжали в другое тело. Чужое. Граф, видно, решил все же смиловаться и не говорил с ней в этот такт. Но только она перевела дыхание, каа почувствовала на своей шее масляные губы. Она не выдержала, пытаясь закричать, но крепкая ладонь заткнула ей рот. Даша почувствовала боль, сильную боль на нежной коже. Она забилась в руках Вильетова, но что могла сделать маленькая девчушка взрослому мужчине… И как удачно граф выбрал место, где спины танцующих скрывали их от глаз Оленева. Он оторвался и они куда-то переместились. Шаг… два… три… Никита пропустил удар сердца. На бледной, прекрасной шее девушки зиял багровый след. Не его след. Он почувствовал дрожь от боли и гнева. Но почему она… она молчит. Она не хочет признаться ему? Князь захотел разбить все окна, сжечь все поместье, лишь бы не чувствовать этой боли. — Вот значит, что ты скрыла от меня. А я, идиот, думал ходил. Она молчит. Молчит. Молчит! Последний переход. Последний для них. Никита собрал всю волю в кулак, чтобы отпустить ее без причинения вреда. Он не захотел даже взглянуть на нее. — Помоги… Помоги мне, прошу. В висках застучало. Он дернулся, вглядываясь в отходящую от него девушку. И лишь в этот момент в секунду растаявший лед в зеленых глазах помог увидеть Никите. Увидеть смертную, ненормальную бледность любимой, ее искусанные дрожащие губы мокрые дорожки на щеках и глаза… глаза полные страха и отчаяния. Никите стало страшно. Что сделал граф с Дашей? С его Дашей! — Подаренка! Баран, глупец, идиот! Сквозь пелену ревности он стал искать проблему в ней. В ней, любимой девушке, а не во враге… «Милая, прости, умоляю…» Никита разыскивал глазами причину молчания Даши. Шаг… два… — Твои слезы сводят меня с ума… Подумать только, как приятно! Я сломал такую сильную девицу! Даша не слышала. В ушах звенело. Этот след на шее. — Никита… Граф удивленно посмотрел на нее. — Да? — Никита не простит… Он разозлился. — Думай обо мне, девчонка! Твой Никита я, а не он, поняла? Даша закрыла глаза. В следующий миг она услышала сдавленный хрип Вильетова и почувствовала себя в горячих объятьях. Оленев прижал ее к себе, пряча от всего и всех. Пряча от него. Яростно горящие зеленые глаза пожирали графа, чье горло князь сдавил другой рукой. Вильетов вцепился в него обеими руками, но юноша вложил всю злость и всю любовь к златовласой девушке, чтобы держать его на расстоянии. Музыка стихла. — Нет… Никита… Никита, там Саша и Алеша, им… — Тише, родная. Им больше ничего не грозит. Даша обернулась и увидела Белова, с интересом разглядывающего чужую шпагу, и Корсака, стоявшего на человеке Вильетова. Люди отшатнулись от троих, перешептываясь. — Сын! Что происходит?! Что ты делаешь?! Запыхавшийся Григорий Ильич с ужасом глядел на развернувшуюся сцену. Надежда Даниловна вскрикнула, прикрывая рот ладонью. — Я объясню, отец. Граф решил опорочить мое имя, Ваше и Дарьи Васильевны. Шантажом, он заставил ее молчать, издеваясь и вытворяя такие постыдные вещи, что у меня все тело ломит от желания убить его! Угроза жизни моим друзьям, падение репутации моей семьи и, — Никита откинул от себя задыхающегося графа, — И слезы моей возлюбленной. Позвольте, я лично перережу горло ублюдку. Зал одновременно ахнул. Надежда Даниловна упала в обморок, Григорий Ильич не мог вымолвить и слова. Гнев юного князя заполонил поместье, и даже самые надменные и насмешливые гости не решались пойти против него. — Бедная девушка! — Каков наглец! Как он посмел! — Смерти мало для таких… Даша не слышала. Она ткнулась в грудь Никиты. И заплакала. Тихо, но горько, как маленький ребенок. И от этого плача дрогнули сердца петербургской аристократии. Никита почувствовал холод на спине. Он прижал ее к себе, чувствуя, что на его собственные глаза наворачиваются слезы. — Подаренка, милая. Прости. Прости, я прошу тебя всеми богами. Это моя вина, я так жестоко обошелся с тобой… Она мотала головой, крепче сжимая ткань пиджака. Только будь рядом. Только он, он, он нужен ей сейчас. Саша и Алеша бросились на Вильетова, пытающегося удрать. — Я уйду! Я уйду сам и никогда более не появлюсь в этом треклятом Петербурге! Он что-то долго кричал, пока гардемарины оттаскивали его в комнату под замок. Никита мысленно благодарил друзей за их помощь. — Любовь моя, Подаренка, Дарена… Он шептал ей извинения, не в силах сам простить себя. Гладил ее кожу, целовал волосы, губы, щеки, целовал, целовал, целовал… Она лишь мотала головой. Это ее ошибка. Никита поднял ее на руки и понес на кресло. **** Прошло не менее получаса, прежде чем Даша смогла полностью придти в себя. Она не отпускала князя от себя ни на минуту, сжимая его теплую руку в своих длинных пальцах. Конечно, бал был окончен, знать спешила принести сочувствие и оставить хозяев дома. — Никита… — Я рядом, любимая. — Да. Не отпускай. — Никогда. Обещаю. Он был бледен. Старый князь был здесь же, обадривающе похлопывая по плечу сына, Надежда Даниловна гладила руку Дарьи. Сердце княгини обливалось кровью, от жалости к этому ребенку. — Никита! Оленев обернулся. Его звал Белов, хмурый, как никогда прежде. Никита кивнул, и посмотрел снова на Дашу. Бледная, заплаканная… Он поцеловал ее руку. — Иди, я вижу, что Саша ждет. — Я буду с тобой. Она улыбнулась, прижавшись к нему щекой. — Я подожду. Иди. Он оставил ее на мачеху, кивнувшую его немой просьбе и подошел к Белову. — Все закончилось, дитя. Больше ничего тебе не грозит. Княгиня погладила ее плечо. Даша немного кивнула. Скольких сил стоила ей вымученная улыбка… Но душа была спокойна. Он с ней. Он продолжает любить ее. И семья Оленевых не потеряла лицо. Если бы не этот след на ее шее… Григорий Ильич бормотал что-то про себя, потирая кончики пальцев. «Какая низость. Такое обращение с дамой. Бедная, бедная девица. А Никите какого… Нельзя допустить убийства Вильетова, сколько бы раз проклят он не был. Нельзя, законы Российского государства превыше.» — Ты предлагаешь мне забыть об этом, Сашка?! Никита смотрел на друга в праведном гневе. Белов молчал, отведя взгляд в сторону. — Забыть обо всем? Что если бы с Анастасией, не приведи Господь, случилось подобное? Саша? — Тебя сошлют, Никита! Сибирь не райские луга, — воскликнул гардемарин, резко поднимая глаза. — Ну и черт с этим! Я убью подонка. — А Подаренку с собой в острог потащишь? На работы исправительные? Или, может быть, оставишь одну на лет двенадцать в Москве или Петербурге? Оленев осекся. — Освобожу ее. Скажу, что более она может любить любого другого… — Ага, насмешил! Так она и сделает, верю. А о родителе ты совсем не подумал. Отец твой не молод уже, а кто хозяйство переймет? Надежда Даниловна зареклась на детей, а женщине одной тяжко будет тремя поместьями руководить. Никита зло хмыкнул, зарывшись рукой в волосах. Чертовски прав Сашка. Но как Оленев мог просто оставить этого человека безнаказанным? — Мы предадим его суду. За насильничество и покушение ему дадут лет десять. Никита, он будет испытывать жуткие пытки! Его отправят строить железные пути, слышишь, друг? А ты сможешь быть рядом с семьей, рядом с Дашей, с нами, со мной и Алешкой! И Никита сдался. Да, пусть его месть не свершиться. Пусть. Но сердце его стучало лишь в ту сторону, где ожидала его голубоглазая любовь. Он вернулся к ней. Даше принесли стакан воды. Выпив его практически залпом, она вложила свою ладонь в протянутую мужскую. Он слегка потянул ее на себя. — Пойдем отдыхать, милая. — Да. Никита чувствовал столько нежности к ней. Столько любви и душащего чувства вины. Он не знал, как ему простить себя, как убедить ее простить его. — Даша, послушай… — Я не виню тебя, Никита. Моя ошибка, что я не рассказала все тебе еще там, в коридоре рядом с балконом. Даша почувствовала невозможную сухость во рту. — Я люблю тебя, Подаренка, — он обнял ее так крепко, как только мог. — И я люблю тебя, мой князь, — прижалась девушка к его широкой груди. Подступившее головокружение странно било ее по затылку. Даша почувствовала, как слабеет тело. — Никита, мне нехорошо… Гардемарин подхватил падающую девушку, со страхом и удивлением глядя на нее. — Даша? Сердцебиение участилось. Грудную клетку разрывало, а дыхания катастрофически не хватало. Что-то сжало ее горло и не давало кислороду поступать внутрь. Девушка схватилась пальчиками за него, кашляя и плача от боли. — Лекаря, срочно! Даша! Никита был в ужасе. Что это? Приступ? Пережитые минуты так отразились на хрупкой душе любимой? Что не так?! Оленев прижал к себе почти полностью ослабшее тело. Рядом с ним уже запыхавшиеся Саша и Алеша с таким же страхом смотрели на подругу, моля Бога о милости. Старый князь и княгиня спешили с лекарем. — Боже Всевышний, что же это… — Пошлите за Гаврилой! Никита почувствовал слезы на собственном лице. — Любовь моя, что мне сделать? Как помочь тебе? Даша не могла разглядеть лиц. Все смешалось. Ее тошнило от собственного сознания. — Белена! Сердце князя остановилось. Он обернулся на голос камердинера, нюхавшего стакан, откуда пила Даша. — Несите соль! И тазы воды! Нужно срочно промывать желудок! Оленев почувствовал, как его тянут вниз. Он наклонился, не в силах ответить на невесомый, но такой горький поцелуй. Разум подсказал ему, что он прощальный. — Не вини…себя. Я буду любить тебя вечность, Никита. Живи дальше, у тебя… все впереди… Тихий, хриплый голос возлюбленной пробил его до костей. — Нет… Даша, любимая, мы справимся, слышишь?! Даша улыбнулась. Она понимала все, понимала, как всегда. И он понял. Зеркальные голубые омуты застекленели. Никита услышал крик, и прошло несколько секунд, чем он понял, что кричит он сам. Он прижимал хрупкое тело к себе, роняя слезы, целовал побледневшие холодные губы, обнимал более не вздымавшиеся плечи… Сзади верные друзья кусали губы, пытаясь удержать боль внутри, но мокрые дорожки предательски леденели на их щеках. Гаврила упал на колени, не в силах сделать ничего. Надежда Даниловна прошла к Никита и села напротив. Положив голову Даши к себе на колени, она закрыла ей глаза. — Теперь будто спит, правда? — дрожащим голосом спросила она. Ее ладони обняли виски девушки. Сердце княгини разорвалось на части от жалости к этим двум детям. К ее детям. Григорий Ильич положил ладонь на макушку сына. — Как ты говоришь, Гаврила? Смерть общий… — Замолчи, отец! Он не мог оторвать неверящего взгляда от остывающей возлюбленной. — Зажгите свечи, — скомандовал старый князь. — С какой стати? — озлоблено кинул ему сын. — В честь любви. **** Рядом с тремя могилами стоял босой зеленоглазый юноша в простой белой рубахе и штанах для езды. Издали можно было подумать, что он блаженный. Юноша шептал слова извинений перед неким дедом Васей, молил о прощении Лизавету Серговну и прощался. Прощался со своей любовью, что навсегда зарыта в сырую землю. Признание добились от Катерины. Она созналась, что Вильетов, заплатил ей круглую сумму, наказав, чтобы в случае его провала, крестьянка высыпала измельченные отравленные ягоды в стакан невесты Оленева. Убитый горем Никита не отходил от мертвой любимой до самого погребения. Затем он пропал, и друзья бросились искать князя, но нигде не могли найти. Лишь утром через два дня, на холме, среди колосистого поля они увидели силуэт босого зеленоглазого юноши в простой рубахе… — Никита. — Здравствуйте, друзья. Они помолчали. — Я не сдержал обещания, данного Василию. Не уберег его дочь. Алеша положил ладонь на его плечо. — Мы все не сдержали. Белов шмыгнул носом, стараясь не выказывать слез. Никита приобнял его за плечи. — Поехали домой, князь. Твои родные уже извелись, ты здорово напугал всех. — Могу сообщить радостную новость. Граф убит, ты знаешь? Никита повел носом. — Да?.. — Его нашли вчера утром, в его же постели. Кто-то сильно поиздевался над этим скотом. Связан по рукам и ногам, да так, что веревки кожу прорезали. Весь иссечен шпагой, некоторые органы вырезаны еще при сознании. Вспороли горло, но умер он от потери крови. Тонкая работа, будто хирург занимался… — И что, нашли убийцу? — Нет, предполагают, что один из его врагов, коих было множество. Отец Вильетова отказал в следовании. Его труп сожгут завтра. Белов похлопал по спине Оленева. — Все, хватит. Поехали домой. Они пошли к лошадям, силой воли заставляя себя не оглядываться. — Никита, а где ж твои сапоги. — Сжечь пришлось. Они были слишком сильно испачканы кровью, как и костюм. Гардемарины выпучили глаза на натянутую спину друга. — Вот оно как… — Гаврилины книги по анатомии принесли пользу. Друзья тронулись домой. Жизнь каждого изменилась, и никогда более не будет прежней, это знали все трое. Наверху, на еще свежей земле распустилась первая незабудка.