Mint

      В мире, где нечто невиданное решает, кого тебе любить — не существует выбора. И печальную истину Чонгук познал слишком поздно.       Поначалу он смеялся над судьбой. Делил своё дыхание на двоих, сидя на уютной террасе, бок о бок под кристальным ноябрьским небом с тем, с кем разговаривал без слов, лишь створки души своей приоткрыв. Дарил любовь и утопал в ласке, в утреннем ритуале губами касаясь полюбившегося созвездия на плече его, и засыпал от прикосновения рук, что нежности на теле выводили неутолимо.       Только сердце порой кричало:       — Предатель!       Мелодия становилась настойчивее, в память западая коварно. Текст под кожу стерильно скользнул, на костях продольно отпечатываясь. Не смеялся Чонгук больше.       Задерживаться по работе стал чаще. Выпивать в баре до потери сознания в привычку вошло. Не смотрит в глаза родные более, кому в любви неизбывной клялся раньше.       Вокал зазвучал громче.       Непонимание и подозрение вписались в сложившийся годами дуэт, сменяя репертуар на бравурные, тяжёлые, тревожные мотивы. Отвернулся и замок на душу свинцовый повесил, переставая в такт дышать с любовью своей. И себя он ненавидит, кислотой вывести всё пытается, когда за разговорами—объяснениями—допросами одна только ярость за него говорит.       Песнь выучилась наизусть.       Холодной стала по утрам постель и сколько ни клади сахара — кофе потерял свой вкус привычный. Поблекли краски или только взгляд его — ответа от Чонгука не дождёшься; занят вырыванием сердца из груди.       Блюз въелся глубоко — отравил неизлечимо.       Изодранное в клочья сердце на месте, смолой по-прежнему пропитаны лёгкие, потеряна вторая половина — продолжает мазать по всем фронтам.       Пасмурным днём себя он нашёл на дне бутылки, будто истину отыскал: нет мелодии в голове больше.       «За тебя давно уже всё решили. Твоя судьба предопределенна. Ты не в силах что-либо изменить». Тогда, что такое судьба?       Упоение, что растекается по венам дурманящим теплом и проскальзывает искрами сквозь улыбку, стоит художнику взять в руки кисти и палитру, начиная воссоздавать на холсте образ упрямый перед своими глазами; счастье от возращения кого-то к жизни, будучи врачом или спасателем, психологом или просто другом; эйфория великого открытия, разгаданного учёным, археологом или ребёнком, который воочию наблюдал за рождением прекрасной бабочки из зелёного кокона на стебле под листом дубовым?       Когда становится ясным, что выбранный путь верный и другого быть не может? И откуда набраться уверенности двигаться вперёд, ни взирая на трудности и горечи к своему предназначению? Будет ли Чон счастлив и блаженен, когда найдёт свою судьбу; своего соулмейта?       Жить заново он учится, упрямство в этом ему способствует. Перестаёт винить судьбу и перекрёсток в будничный час-пик, где встреча роковая произошла, корни глубоко пустив. Её Чон принимает, главу жизни, наконец, перевернув.       Прошлое настигает его врасплох, годы и сотни тысяч миль спустя. Мелодия любви в нём вновь заиграет, когда плеча ладонь знакомая коснётся, и голос родной имя произнесёт:       — Чонгук?       — Тэхён?