Да разве же можно?

По правде говоря, всё это началось, когда в Диканьку как раз в последний день лета разбойники на ночь глядя завалились. Наглые, казаков не боятся, кони лихие и жилистые, у самих ножей по ремням и голенищам распихано, и по рожам видно, что перерезали на своем веку уже немало. Таких к ним в деревню редко прибивало, но всё же находились отчаянные головы. И ладно бы мимо в сумерках прошли, тут почитай сколько уже веков жили по принципу «нас не трожьте — мы не тронем», но надо ж было какой-то из баб за девкой своей не усмотреть — поздно домой возвращалась. В два счёта её в стенку умяли, косу на кулак намотали, хотели на лошадь перекинуть и увезти, и пропала бы девка, если бы визгом всю округу на ноги не подняла. Казаки из домов повыскакивали, метнулись туда — и тут же двое слегли с рассеченными лицами, а остальные уже осторожнее лезли, только в угол между домами давай лиходеев зажимать, чтобы на коней не вскочили. Девка скрученная поперек лошади всё висела, голосила и лягалась, одному даже по уху пяткой заехала. Александр Христофорович тогда как мог быстро от участка прискакал и с излету спешился, даже предупреждения им по правилам зачитал, о нарушении законов империи и покоя мирной деревни. Посмеялись они над ним, конечно, вдоволь — как раз третьего казака забороли, и сам чёрт не брат. Тогда Александр Христофорович понял, что разговорами тут делу особенно не поможешь и надо применять меры посильнее. Стрелять Бинх не очень любил — ничем хорошим пальба никогда не кончалась, да и патроны тут на деревьях не растут, а в этой глуши пёс его знает, когда что понадобится. Разбойники без огнестрельного были, и нечего выстрелы на них тратить. Вместо этого Бинх хрустнул шеей, разминаясь, и снял с пояса кнут. Вот уж чем Александр Христофорович владел в совершенстве — уж чего-чего, а времени здесь на практику хватало. Наловчившись, он оружие из рук выбивал, мог с излета пройтись по скуле так, что человек упадет и завоет от боли, но на лице не будет крови. Мог сбить кнутом с ног, а мог щелкнуть перед самым лицом, не задев. Мог даже пройтись по чужой спине так, что кнут распорет рубаху и оставит лишь полосу на коже, а мог и так, чтобы и вовсе кожу не тронуть. Возможно, где-то в глубине души Александр Христофорович был даже рад тому, что предоставилась такая замечательная возможность и попались такие не идущие на контакт разбойники. Тесак тогда как услышал шум, спешил как мог, помочь хотел — а ну как сделают что с Александром Христофоровичем, сам же себе потом не простит — но как увидел это, так и замер. Стоял тогда у плетня и смотрел на Бинха, пока тот кнутом по негодяям прохаживался, словно танец какой исполнял. Ни шага лишнего, ни движения, и так легко, словно кнут сам по себе летал, даже рукой его посылать не надо было, ни дать ни взять живая змея. Помощь Бинху уже явно не нужна была, все пятеро уползали, кто за глаза, кто за рты схватившись, а как подоспевшие казаки их скрутили, Бинх уже вовсю распоряжался тащить всех в клетку, «и ничего, что тесно — потерпят». Пока Тесак брёл от своего плетня к Бинху, никак в толк не мог взять, почему все вокруг не пялятся на Александра Христофоровича, почему не вздыхают из окон девки, неужто не замечают, какое сокровище в сапогах грязь их диканьскую топчет. Видный, красивый, аж дышать трудно. Сюрприза Тесаку, конечно, никакого не было — уже свыкся с начальником, с манерой его и характером, даже с собственными мыслями чудными свыкся, вроде таких, что сидел бы с ним рядом всю жизнь и смотрел бы только, как он дела решает. Или вроде такой даже — тошно Александру Христофоровичу у них, но он, Тесак, что угодно сделает, чтобы хоть чуть его жизнь скрасить. Мысли были уже привычные, в ступор, как поначалу было, не ввергающие. Тесак, в целом, всегда знал, что странный он изнутри, и никому лучше ничего о себе не рассказывать, ну как не поймут. Знай себе сиди за конторкой и смотри, уже радость. Однако после этого зрелища Тесаку первый раз приснился такой срам, что страшно даже сказать было. Проснулся в состоянии совершенно непотребном и мокрый весь, утром головы в участке не поднимал и краснел ещё полдня, потом только отпустило. Осенние дни тянулись в целом своим чередом. Александр Христофорович оказывался втянутым в расследование дел вроде откопанных за домом старых монет, явившегося откуда-то из леса полусумасшедшего отшельника, взявшегося проповедовать конец времен человечьих, и подложенной под дверь сопернице мёртвой чёрной кошки. Тесак всюду таскался за ним и кропотливо выполнял свою работу, стараясь не думать ни о чём лишнем. Особенно выразительным получился отчет о деле по поиску пропавшей однорогой коровы, Тесак искренне им гордился, хоть сейчас издавай. Таскался Тесак за ним, конечно, не потому, что всюду так уж нужен был. Его хоть и привыкли видеть неизменно за плечом у начальства, но дела-то были плёвые, ничего не стоящие, угрозы не несущие и помощи дополнительной не требующие. Но Тесак, сам толком не понимая почему, старался как можно больше времени проводить с Александром Христофоровичем. Приходил засветло, успевал уже и чай вскипятить, и пряников на тарелку выложить к его приходу, уходил не раньше, чем сам Бинх соберётся домой. Едва удерживал себя, чтобы до глупого не доходило, а то совсем как пёс под дверями бы везде ждал. Как ни пытался он забыть, снова и снова возвращался мыслями к Александру Христофоровичу с плетью. Как четко он с ней управлялся, ловко так. Мысли у Тесака были, как водится, странные — вот как бы какое животное вроде лошади скакать поначалу не умело и тыркалось бы глупо на своих ногах, а потом освоило бы и прыжки, и бег стремительный, так вот коли смотришь на нее такую — сразу понимаешь, что такой она и должна быть, и немыслимый этот галоп по полю есть самое что ни на есть её естественное состояние. Вот и про Александра Христофоровича с плетью думалось, что очень уж оно ладно, как будто Бог всего Александра Христофоровича только для этого и делал. Обычно после этого Тесак сам своих мыслей стыдился, потому как получалось, что он Александра Христофоровича только к маханию плетью и сводит, а он же умный, честный, духом сильный человек и вообще на вес золота. Зуд посмотреть на него такого ещё раз до того довёл, что Тесак начал уже грешным делом думать, как бы снова каких разбойников в Диканьку заслать, ну совсем уж дурные мысли приходили. Потом додумался — набрался смелости, момент выждал, когда Александр Христофорович в хорошем настроении был, и попросил научить. Вроде и понятно — хочет помощник уметь плетью и кнутом владеть, дело полезное, в работе их опасной пригодится. Поэтому на следующий день оба вместо участка за околицей встретились. Бинх пугало огородное стащил откуда-то и выставил, чтобы было по кому бить, а теперь ходил в брюках, сюртук свой снял для удобства, в одной жилетке остался и рукава рубашки засучил выше локтя. Нагайку отложил, за кнут взялся и с каким-то даже удовольствием всё объяснял и на чучеле показывал — как держать, как крутить, как запястье проворачивать и расслаблять, ежели вот так встать, да вот так бить, боковая стойка с руки, боковая не с руки, основной хват, нагонный, локтевой замах, режущая протяжка... Стегал-стегал, потом поморщился, на правую руку перчатку кожаную надел — накануне обжег, видать, больно было рукоятью по живому ожогу. Тесак смотрел на все эти нагонные хваты и навесные захваты и уже сам жалеть начал, что просил. Никак не ожидал, что так тяжело даже смотреть на него будет. В голове какая-то дурная муть стояла, глаза отлепиться ни от талии, ни от рук, ни от перчатки никак не желали, хотя знал ведь, что нельзя так смотреть, нельзя так пялиться, Тесак, куда ты, на кого рот раскрыл, ну стоишь же дурень дурнем... И повторять пытался, но куда там — пару раз всего по чучелу попал, и то случайно. Он бы, может, и лучше сделал, но мысли скакали, в голове был один Александр Христофорович, и все силы тесачьи уходили на то, чтобы рот не раскрывать. «Пропал, — думал Тесак горько, пока пытался с кнутом совладать. — Совсем пропал. В запой уйду, сбегу, будь что будет». Бинх всё ругал его дежурно, беззлобно, мол не так ты всё делаешь, и ноги раздвинь, и плечи опусти. — Да как стоишь-то, ну я тебе что сказал? Чего ты сжался весь, как на расстреле, расслабься. Александр Христофорович подошел ближе, встал сбоку, ладонь на его руку положил и повёл в сторону: — И не руби ты, как шашкой. Кнут — оружие деликатное, с ним мягче надо. Давай ещё раз. Тесак неохотно взмахнул рукой, кнут не очень красиво вспорол траву. — Да разве можно научиться так, чтобы одежду распороть и кожу не порвать? — спросил в сердцах. — Ни в жисть не поверю. — Можно, Тесак, и так, чтобы одежду распороть, а кожу не задеть даже, было бы желание, — Бинх протянул руку, и Тесак отдал ему кнут, недоверчиво щурясь: — Да н-неужто? — Тьфу ты, вот взялся Фома неверующий на мою голову. Хоть сейчас на тебе покажу, если не боишься и рубахи не жалко, распорю и ни следа на спине не оставлю. Тесак открыл рот — и так и замер. Показалось, что сверху на него словно что-то упало невидимое, к земле придавило и тело сковало, ни вдохнуть, ни выдохнуть не даёт. «Пропал», — подумал Тесак, смотря, как Бинх деловито кнут скручивает, не глядя на него. И ответил: — ...покажите. Повернувшись, Бинх посмотрел на него внимательно, странным таким взглядом сощуренным, так что Тесак вдруг напугался — голос дрогнул, тихо получилось, а ну как поймет Александр Христофорович, что дело нечисто? А Александр Христофорович отмер, только плечами нарочито пожал и головой дернул: — Ну тогда сюртук свой снимай и вставай вон к чучелу лицом. Еще и усмехнулся, пока Тесак из одежды вылезал, в рукавах путаясь: — Доверяешь, значит? Глупости спрашивает. Доверяет, конечно, кому же ещё доверять-то, как не ему. Решил, видимо, что Тесак его на слове поймать хочет, мол, говорить-то ты ловок, а можешь ли на деле? Только зря он так решил, Тесак и до этого не прям хорошо уже соображал, а тут уж совсем куда-то проваливаться стал, словно вместо земли под ногами болото образовалось и утягивает бесповоротно. Еле разделся, спиной повернулся, и плечи как мог расправил — с детства сутулился, всё выпрямляться забывал. Пока стоял, понял, что вроде как даже тело дрожит, а чего дрожит? Не холодно и не страшно же совсем. — Ты главное не дёргайся там! — предупредили из-за спины. Тесак смотрел на пугало и не дёргался, даже не дышать старался. Потом услышал отрывистое «Сейчас», свист вспарываемого воздуха, по спине словно холодом прошибло — и тут из головы все мысли выбило, чуть ноги не подогнулись. Пока сглатывал, за спиной уже шаги сапогов послышались, и по голосу Александра Христофоровича слышно было, что он улыбается: — Рубаху зашивать придется, но ты уж сам просил, — спины что-то тёплое коснулось, и Тесак не сразу понял, что то рука в перчатке — прямо по голой коже, в прорезь рубахи, значит, пальцами забрался и по позвоночнику вниз ведёт. Тут он совсем уже, видать, голову потерял и в болото по макушку провалился, потому что повернулся, посмотрел сверху вниз на Александра Христофоровича, и ляпнул: — А чтобы на коже следы остались, но не распороть, и так м-можете? Бинх медленно поднял на него глаза, уже не улыбаясь. Серьёзный и внимательный, словно понять что-то пытался и прочитать по его, Тесака, лицу. А Тесаку уже плевать было с самой высокой колокольни, поймёт он что или нет, Тесака уже черти за ноги в ад тащили, и никаких сил креститься не было. Даже хотелось, чтобы Александр Христофорович сейчас возмутился, прогнал его куда подальше, потому что что это он тут удумал, дурость одна. Вместо этого Бинх негромко спросил, глядя прямо в глаза: — Уверен? Тесак уверен не был, но кивнул. Бинх ещё на него немного посмотрел, а потом качнул головой: — Снимай тогда. Снять рубаху получилось не сразу, потому что руки у Тесака не слушались. Когда снял, увидел своими глазами ровную распоротую полосу слева снизу к правому плечу, а как увидел — опять дрожь пробрала и слабость какая-то накатила. Когда услышал за спиной резкое «Сейчас», не успел даже толком вдохнуть — боль вспыхнула словно по всему телу разом, пробрала от макушки до пяток, и Тесак зажмурился до пятен в глазах. Шагов уже не услышал, только почувствовал голую ладонь на спине: — Вот так прошёл, — ладонь скользнула наискосок бережно и непривычно ласково, и в голосе что-то странное почудилось — натянутый и звенит, словно тетива. — Крови нет, а это сойдёт за час. Ну, годится? Убедил тебя, неугомонного? Тесак кивнул, хоть и не очень понимал, что ему говорят, а потом ещё и не понял, что сам спросил: — Можно... — Чего говоришь? — переспросил Бинх слева, куда Тесак мучительно не смотрел, только за пугало взглядом держался, чтобы совсем уж с головой в болото не увязнуть. Сглотнув, Тесак упрямо повторил, еле ворочая языком: — Ещё раз м-можете? В повисшем молчании стало слышно, как ветер треплет листья осины неподалеку, где-то квакает лягушка, и журчит себе речка ниже у изножья холма. Тесаку было очень стыдно, лицо и уши горели, словно и их уже отхлестали, что-то невозможно тянуло в низу живота и никак не позволяло поднять глаза. Надо было бы извиниться и сказать, что бес попутал или пошутил, не подумавши брякнул, чтобы Александр Христофорович нахмурился и сказал, что дурью он, Тесак, мается, и всё бы было знакомо и привычно. Но когда он уже почти сдался, Бинх негромко спросил: — Раз? Моргнув, Тесак всё-таки повернул голову, и так тяжело было смотреть в светлые глаза Александра Христофоровича, но теперь уже не посмотреть было нельзя. «Понял», — подумал Тесак. Не отрывая от него взгляда, Бинх кивнул на пугало: — Держись. И ушёл назад. Тесак длинно выдохнул, потому что, кажется, и не дышал всё это время, сделал шаг вперёд и за пугало руками уцепился. Глупо так стоит, но что уж тут глупее быть может, а в голове кровь стучит и скребётся кто-то под рёбрами, распаляя его. — Сейчас, — командует Александр Христофорович за спиной, и Тесак закрывает глаза. Всего он пять раз ударил. После первого Тесак сжал пальцы на ветхой ткани пугала, после второго — выдохнул через зубы, шипя, после третьего глаза начало щипать от пота. После четвёртого его пробила дрожь, ткань с тихим хрустом порвалась под побелевшими пальцами. После пятого он всё-таки не выдержал — застонал протяжно, совершенно жалко застонал, как ребенок, и ноги задрожали, словно вот-вот подогнутся. Не упал он только потому, что Александр Христофорович рядом вдруг оказался, поддержал за пояс и руку на спине устроил, оглаживая горящую кожу. Тесак дрожал, и самому унять дрожь никак не получалось, как не получалось и не льнуть под прикосновение, словно кот какой. Не только спина горела — весь, целиком весь горел, как в пожаре. Бинх гладил спину, выжидая, пока его перестанет трясти, не спрашивая ничего и не говоря. Тесака только на то и хватило, чтобы прошептать «Спасибо» и «Простите», и попытаться вывернуться, пряча лицо — стыдно было невероятно, словно за подсматриванием в бане застукали. Вывернуться не получилось — Бинх взял его за плечо и потянул к себе. Сказал негромко: — Посмотри на меня. Прямого приказа Тесак ослушаться не смог, поэтому посмотрел — и словно его взглядом сам себя увидел, дурного, взъерошенного, глаза на мокром месте, бестолковый совершенно. А Александр Христофорович даже сейчас собранный и деловой, как будто отчеты строчил, а не кнутом охаживал, ну что за человек невозможный, только что пряди из прически повылезали. — Всё в порядке, — сказал Бинх, так странно голос понизив, что у Тесака внутри живота что-то защекотало. — Всё хорошо. Я здесь. — Никак с ума спятил, — смято сказал Тесак, желая оправдаться. Александр Христофорович поморщился, как будто он глупость сказал: — Да нет. — Спятил, — упрямо повторил Тесак. — Кто в уме своем будет под п-плеть подставляться. — Эй... — А мне м-мало, — продолжил, стремительно падая куда-то вниз по тёмному течению, Тесак. — Мало и ещё хочется. Спятил натурально, — хотел усмехнуться, но получилось как-то криво. — Может, в церковь сходить? Бинх опустил глаза, еще раз провёл рукой по голой его спине и бросил: — Одевайся, — тяжелое глухое слово словно камнем в траву упало. Сам поднял рубаху, помог надеть, и очень кстати, потому что Тесаку самому руки выворачивать было трудно и больно немножко. Он только стоял, горя ушами, и в землю смотрел — тихий, как мышь. «Всё, — думал, — презирает меня. Сам себя презираю. К батюшке или сразу сбежать куда в лес. И что нашло, дьявольщина...» Скрутив кнут, Бинх надел жилетку, в руки сюртук взял, подошел к нему близко и посмотрел снизу вверх очень серьёзно: — Церковь тебе не поможет, а впрочем сходи, если хочешь. Свободен, время тебе даю подумать до вечера. Если вечером все ещё захочешь, приходи к дому к полуночи, понял? Тесак ничего не понял, но кивнул — главное, запомнил, потом чуть в себя придёт, разберет, чего делать надо. Бинх посмотрел на него ещё немного, словно сомневался, повторить всё сказанное или нет, потом отвернулся и почти уже было ушёл от Тесака и пугала этого дурацкого, но у осины всё-таки обернулся, придерживая треуголку от внезапного порыва ветра, и крикнул: — Хорошо подумай! В церковь Тесак не пошёл. Надо было бы, наверное, но он где-то глубоко внутри уже знал, что всё равно пойдет в ночи к дому Александра Христофоровича, и чего у Бога не пойми чего вымаливать? И неверно он сказал про «Подумай», тут как раз думать-то и не надо было. Коли подумает — точно от стыда сгорит, только сапоги и останутся. И зачем зовут его, кстати, тоже не очень понятно. Может, наоборот, легче сделают, чтобы в жар так не бросало ни с того ни с сего. «Не сделают, — шептало что-то изнутри, ну кто как не черти? — Пропадёшь, пропадёшь совсем, обратно уже прежним не станешь». И настойчиво так нашёптывало, холера, пока освобожденный от трудовых обязанностей Тесак, чтобы занять себя и хоть немного сбить зуд по всему неугомонному телу, колол дрова, таскал воду, чинил крышу и помогал бабке Мане с горшками. Расколотил, правда, один, потому что задумался и в стенку вошёл. Спина ныла, а Тесак всё ловил себя на том, что нет-нет, да и нагнется так, чтобы рубаха и сюртук притерлись к коже, чтобы побольнее было, почувствовать сильнее. «Спятил, точно спятил», — думал Тесак, перехватывая топор покрепче. При мысли о вечере все внутри совсем в узел затягивалось от страха и какого-то горячего, пугающего предвкушения, как будто снова мелким пострелом сказки про клады заговоренные читал. Пойти в лес, найти цветок, среди чудищ пройти верной тропою, найти что-то замечательное, ладное и дивное. Ходил мелкий Тесак ночью по лесу, и ноги ломал, и от волков на деревьях прятался, но ходил упорно. Страшно было до одури, а ходил. Когда к Александру Христофоровичу на ватных ногах пошёл, ещё страшнее было, чем в детстве. С волками понятно что делать, а тут даже не знаешь, на что согласился. Кровь стучала в голове, молотом бухала по ушам, руки вроде как даже немного дрожали — а чёрт их знает, может, от того, что тяжести весь день таскал и дрова колол. И шум этот странный наверняка от усталости, и отдохнуть бы тебе, Тесак, завалиться бы домой и проспать до утра без всяких мыслей, от которых утром просыпаться стыдно. Но нет, пошёл. Мамка часто говорила, что когда-нибудь упрямство и любопытство Тесака в могилу заведут. Остановившись неподалеку от дома, он посмотрел немного на тёмные окна, подумал, что вот сейчас ещё можно повернуться, но не смог уже ничего, ни вперёд сдвинуться, ни назад пойти. Тут и огонёк красный в темноте у крыльца увидел, и голос негромкий услышал: — Пришёл. И хотя Александр Христофорович не спрашивал, Тесак зачем-то ответил: — Угу. Слышно было, как Бинх ещё раз затянулся, потом огонёк исчез, а Александр Христофорович встал едва различимым силуэтом, скрипнувшую лампу в руках зажёг и спустился с крыльца вниз. — Ну пойдём. Тесак ничего спрашивать не стал — не мог уже, себя бы удержать, не распасться бы на части. Пока шли, только на силуэт начальства впереди в тусклом свете смотрел и не думал ничего. Немного только подумал, что треуголку начальство не надело, и ещё — что волосы красиво при лунном свете серебрятся. Потом понял, что начальство ведёт к большому амбару на краю деревни, и идти стало почему-то ещё тяжелее. Бинх остановился на пороге, поднял лампу и кивнул на дверь, пропуская. Лампа осветила его лицо, потемневшие глаза даже отблеск не поймали, словно весь свет поглотили. Тесак как-то невовремя подумал, что ладно волосы, весь ведь красивый. Ладный, цельный, словно хищник какой, вроде дикого лесного кота — и мягкий, и опасный. Внутри амбара тьма стояла непроглядная и сладко пахло сеном. Тесак чувствовал себя очень неловко, не знал, куда себя деть, как себя вести, руки вдруг стали нелепыми, ноги — длинными, и сам по себе он стал какой-то неуместный. Только что и мог, что стоять посреди амбара и смотреть, как Александр Христофорович лампу на балку пристроил и ходит мягко туда-сюда. Медленно накидку снял, сложил, на сено у двери скинул. Жилетку снял, туда же положил, медленно растянул и снял через голову шейный платок, в одной рубашке остался. Перчатку с левой руки стянул, потом кинул быстрый взгляд на покосившегося Тесака, улыбнулся краем рта и правую оставил на руке. Рукава медленно и старательно закатал, и хотя прохладно уже к ночи было, Тесаку показалось, что в амбаре как-то слишком жарко и душно, даже горло изнутри сухостью обожгло. Понял, что невольно теребит сюртук, и сам себя мысленно по рукам ударил. — С тобой всё в порядке, Тесак, — негромко, не глядя на него, заговорил Бинх, расстёгивая ворот рубашки левой рукой. И ходит так плавно в сапогах своих, даже не шуршит почти — шаг, ещё шаг, поворот. — Это не демоны и не сумасшествие. Ну, хотя это, конечно, как посмотреть... — Да как же... Что же тогда? — голос подвёл, сипло как-то получилось и бестолково. Вместо ответа Бинх махнул головой: — Снимай всё. Тесак обмер. — С-совсем всё?.. — Штаны можешь не снимать, — пояснил Бинх, и неслышно добавил под нос: — Пока. От этого «пока» Тесаку сразу захотелось снять штаны. А может, и послышалось это «пока», совсем уж тихо сказал. — А... — Стёпа, послушай меня, — Бинх резко повернул голову, так что Тесак даже вздрогнул — хоть он и спиной к свету стоял, а в глазах всё равно огоньки блеснули. — Ты пришёл ко мне сам, добровольно. Значит, теперь будешь слушаться меня, ясно? Дышать стало ещё тяжелее, во рту пересохло, пальцы впились в ткань сюртука. Бинх подошёл ближе, смотря снизу вверх, жёлтый зыбкий свет вычерчивал знакомый силуэт, золотился на волосах. — Я не причиню тебе вред и не сделаю тебе плохо. Ты мне веришь? У Тесака хватило сил кивнуть. В этом он не сомневался. — Раздевайся. Сам он, скорее всего, обязательно бы в чём-нибудь запутался, возился бы полчаса, но ему помогли раздеться, скоро и справно расстёгивая пуговицы. Скинув в сторону вспоротую рубаху, его повернули, подняли ему руки, устраивая на низкой перекладине над головой. Одна ладонь прошлась по голой спине и бокам, успокаивая охлаждённую ночным воздухом кожу, другая в перчатке скользнула по мускулам рук, без усилий, не задерживаясь. По телу опять пробежала крупная дрожь, сердце пошло на разгон, и накатило вдруг что-то совсем страшное, душное — от темноты и неровного света, от наготы, открытости и стыда, и голова от запаха закружилась. Мелькнула даже было мысль бежать, взять и выскочить в ночь, в темноту, неважно куда, чтобы только никогда не возвращаться и не видеть его больше, но тут Тесак понял, что его держат — обхватив одной рукой за пояс, второй под задранную руку, ткнулся Александр Христофорович лбом в спину выше лопаток и обнимает. Не двигается, не шевелится, только дышит коротко носом, так что Тесак кожей раздразнённой чувствует тепло выдохов. Это было очень странно, но уже не так страшно. И ещё очень горячо. — Успокойся, — голос прозвучал совсем близко, такой тёплый и хриплый, что напрямик куда-то к сердцу пробрался. — Ты, главное, дыши. Глубоко дыши. Тесак честно пытался — вдохнул всей грудью и чуть не захлебнулся воздухом. — Дурак ты, — усмехнулись в спину. — Сам не знаешь, чего хочешь. — Хочу, — упрямо пробурчал Тесак в темноту амбара, мысленно молясь, чтобы он постоял так подольше. Чтобы просто стоял и держал вот так, мягко перебирая пальцами по животу, и кто бы знал, что больше Тесаку ничего и не надо будет в жизни. Стыдно невозможно, но если уж Александр Христофорович сам такое вот делает, может, и не совсем беда-то? — Раз хочешь — прекрати трястись. Можно было подумать, что начальство сердится, но Тесак этот голос хорошо знал — командует и хмурится, недовольный Бог знает на кого. Это было привычно, почитай каждый день такое слышал. Тесак даже улыбнуться смог, плечи немного расслабились. Бинх, наверное, это и почувствовал — отпустил и сказал тихо: — Смирно стой и держись. Пять ударов. Будет больно, но ты постарайся не кричать особо, напугаем ещё кого. Если станет плохо — говори «Стоп». Понял? Закрыв глаза, Тесак кивнул и мысленно повторил «Хочу», хотя сам толком не разумел, почему ему это было нужно. Нужно — и всё, и ради этого «нужно» он готов пережить любую боль. Да и что — боль, что же мы, к боли непривычные... На этот раз Александр Христофорович не предупреждал «Сейчас», но это было лишнее — подготовиться больше он и не смог бы. Взрезав воздух, кнут ошпарил спину, и Тесак впился пальцами в балку. Было больнее, чем днём — на коже ещё остались прошлые полосы, сам в зеркало видел, извернувшись. Ровные, розовые, одна к другой, словно рисовал, а не кнутом охаживал. Лампу Александр Христофорович пристроил так, чтобы видеть спину, но и с ней света было мало. Ошибиться куда легче. Тесак тряхнул головой, чувствуя, как напрягаются плечи и мышцы ходят под кожей. Не думать. Зачем ты думаешь, дурень. Он знает, что надо делать. Он всё знает. Второй удар прошёл крест-накрест с первым, снизу вверх. Третий и четвертый легли рядом подряд, не давая ему перевести дух, поэтому после пятого, сильнее предыдущих, Тесак с трудом выдохнул, насильно выталкивая воздух из груди. Получился стон — такой хриплый и странный, что сам себя не узнал. «Порвал, точно порвал. Не может так жечь, если не порвал, и щиплет, кровь, что ли?» Казаки пороли провинившихся нагайками — больно, до крови, до шрамов через всю спину. Он столько раз смотрел, жалел их, да какие бы ни были преступники, больно было и страшно. Они кричали, пока их пороли, кричали и потом, когда уже уносили. И его ведь порят, пусть не нагайкой, но кнутом — оно, может, ещё и опаснее — да только всё было настолько по-другому, что осознать всего никак не получалось. В дурной голове шумело и почему-то настойчиво требовало ещё, в животе было очень горячо, руки вздрагивали мелкой дрожью и дыхание загнанное стало, будто бегал. Боль оказалась странная — сладкая, словно дурман-трава, расцветала на спине яркими лепестками, огненным цветком. Когда удары сменились лаской, тело невольно вздрогнуло, Тесак дёрнулся на руках и не удержал всхлип. — Ну, ну, тише, — прошептал за спиной голос, за который Тесак уцепился, словно за маячащий в непроглядной ночи огонёк. Тёплая ладонь мягко скользила по измученной коже. — Тише, всё хорошо, — пальцы провели по свежему следу под лопаткой, едва касаясь. — Красивая у тебя спина, Стёпа, ровная, и сам ты... — Там к-кровь? — только и смог, что спросить Тесак, тупо смотря вперед и ничего не видя за цветными пятнами. — Нет, крови нет. Ссадины будут, но они пройдут, у меня мазь есть. — А ещё м-можно? Волки что ли какие внутри завыли — дикие, косматые, щерятся и клацают пастями, носятся по душе, царапая изнутри когтями, требуя ещё, ещё, ещё. Да кого ж ты боялся, сюда идя? Себя бояться надо было. Бинх молчал, трогая его, словно Тесак — животное какое, которое гладить и любить надо. Под прикосновениями боль вспыхивала с новой силой — и растворялась в странном, каком-то постыдном удовольствии. Тесак, потерявшийся на земле грешной, не сразу даже и понял, что целуют куда-то в плечо. Лучше бы и не понимал, ей-богу, и так ноги подогнуться норовили. — Ещё, что ли, хочешь? — тихо спросил Александр Христофорович, как будто думал, что образумится, да куда там — голодные волки выли, скулили и прижимались к земле. — Хочу. — ...ты же не думаешь, что мне надо... — начал было Бинх не очень уверенно, и Тесак даже толком не понял, о чём он говорит, но почуял, что о чём-то совсем не том, поэтому повернул голову и как мог покосился через плечо: — Я, Алексанхристофорыч, с-сейчас не думаю. Не могу. Только и знаю, что ещё хочу, и ежели не демоны это... — Не демоны, — ответил Бинх с лёгкой усмешкой, продолжая водить пальцами по старым и новым полосам на спине. — Хотя пёс их знает, может, и они. Но тогда одни на двоих, Стёпа. Одни на двоих... Продираясь через муть в голове, Тесак хотел было спросить, неужели же и у Александра Христофоровича — вот так, вот это странное, непонятное и страшное, но тот уже отошёл и коротко сказал откуда-то совсем далеко, словно с другого края деревни: — Что говорить надо, помнишь? — С-стоп? — Чёрт бы тебя побрал, сам из-за тебя свихнусь... Ещё шесть ударов, больше для начала не проси. «Для начала» вспыхнуло в голове похлеще удара кнутом, и сама мысль, что Александр Христофорович может снова его куда-то увести в темноту и что-то с ним подобное снова делать, охватила тело чем-то совсем уж непотребным и непростительным. «Точно демоны», — успел обречённо подумать Тесак, а дальше был только свист и удар. Потом он потерял счёт. Ничего не видя, не слыша, не осознавая, он чувствовал лишь, как расцветают алые сполохи на коже — слева направо, снизу вверх, справа налево, ещё и ещё. Он вроде даже слышал чей-то стон, отрывистый и глухой, потом всё громче и громче, но не может быть, чтобы это его был голос. Была только боль, был запах сена и нагретое дерево балки под пальцами, и терпеть уже не осталось никаких сил, но очень хотелось потерпеть еще, потому что что-то очень сладкое и тёмное тянуло изнутри — и подставлялся бы, если можно было. Терпеть и вздрагивать всем телом, захлебываясь воздухом, чтобы почувствовать самой сутью своей, что живой, до последней капельки крови живой, здесь и сейчас, не помня уже никого и ничего, своего имени уже даже толком не осознавая — и наконец сдаться, когда подхватывают тёплые руки. Отпустить себя, рухнуть прямо на подогнувшихся ногах, пока тело бьёт крупной дрожью, а грудь стягивает судорогой, хватать губами воздух, всхлипывая совершенно постыдно куда-то в чужое тепло, пока гладят ласково, а в горле словно ком застрял и глаза мокрые. — Дыши, — приказывают ему, и он дышит, как может. — Тише, тише, терпеливый ты мой. Вот дурной казачонок, откуда взялся-то на мою голову, не было печали... Тесака держали в охапку, прижимая к груди, как ребёнка, и сено вокруг тихо шуршало и кололось. «Пускай», — думал Тесак, не открывая мокрых глаз. Пускай так. Сейчас всё равно. Сейчас всё неважно, потому что держат крепко и целуют — Господи помилуй — в лоб и в макушку, и век бы ничего не делал, только лежал так и слушал, что всё хорошо и что он молодец. Словно в грозу попал, ураганом утянуло и выкинуло, только лежи и дыши. — Сп-пасибо, — прошептал Тесак, когда набрался сил хоть что-то сказать. Александр Христофорович бесшумно усмехнулся ему в лоб. — Я говорил, что будет больно. — Было, — промычал Тесак ему в грудь. — И с-сейчас тоже. Только сейчас по-другому совсем, как будто уже по реке плыву, и т-тепло. — Понравилось, значит? Тесак хотел ответить, но внезапно понял, что одна рука Александра Христофоровича уже не обнимает и не гладит его, а пальцами штаны цепляет. Открыв глаза, Тесак проморгался, посмотрел в полумраке на руку в перчатке, ловко расправляющуюся с поясом, потом осознал, к чему рука подбирается, и хорошо темно вокруг было и не видно ни черта — покраснел, верно как рак покраснел до ушей за мгновенье. Вот стыдобища-то, как получилось, хорошо штаны не прорвал, а то был бы комплект с рубахой, самое то... — Алексн... — Да молчи уже, вижу, что понравилось, — голос тёплый, и слышно, что улыбается Александр Христофорович, но не насмехается. — Нечего тут стыдиться. Слышишь меня? Нормальная реакция, совершенно естественная у таких, как... — Как я? — глухо буркнул Тесак, когда Александр Христофорович замолк. — Как ты, — согласился тот. — Ну-ка... Откинувшись на стенку, он потянул Тесака выше, укладывая на себя спиной, чтобы обхватить левой рукой за плечо и ладонью по груди, привлёк и возьми да поцелуй, тут же правой в перчатке возбужденный член обхватывая. Тесак-то думал, что до этого кончился, что не осталось ничего от Тесака, а всё ж таки что-то оставалось. Что-то, что теперь совсем с ума сошло от этого всего, закрутилось внутри разноцветной каруселью, целой ярмаркой огней и шутих — только и мог, что схватиться за руку, за рубашку, как получится — и держись, пока душа между адом и раем мечется. И целуется-то как, Господи прости, Тесак-то и не знал, что так целоваться можно, аж голова кружится и воздух совсем закончился. — Лексанхр... да разве же м-можно... — тело проклятое само бёдрами вверх подавалось, чтобы сжал сильнее и чтобы и не останавливался ни на миг, «да разве ж можно, Александр Христофо-ро-вич...» — Можно, — шепнул ему в ухо Александр Христофорович, еще и прикусил легонько, подлец. — Всё можно, Стёпа. Стёпа поверил. Конечно можно, раз его держат так за грудь и целуют, не стыдясь ничего и его не стыдя. И спина горит, трётся о рубаху, и от боли и удовольствия не удержался всё-таки, застонал громко и в голос. На рот тут же легла ладонь: — Тише. «Это хорошо, это правильно», — подумало то, что ещё от Тесака осталось. Так бы он тут сейчас всю деревню криками перебудил, а теперь только сдавленно мычать получается, потому что очень уж хорошо. Невозможно хорошо, не бывает, чтобы так хорошо было, никогда так не было. И пахнет сеном и Александром Христофоровичем, и рука эта его окаянная... — Не держи себя, — скомандовали на ухо, и Тесак резко распахнул глаза, смотря на жёлтое расплывчатое пятно света от лампы, хватаясь за зажимающую рот руку. Свет помутнел и расплылся, и сам он уже не мог под контролем себя держать — выгнулся дугой, словно волна по мышцам пошла, и стон этот даже рукой заглушить не получилось. «Перчатку испортил» — почему-то подумал Тесак первым делом, как пустота чёрная и затягивающая рассеялась, возвращая его обратно. — Чего говоришь? — спросили ласково где-то над ухом, и Тесак понял, что вслух сказал. Смутившись, сбивчиво повторил: — П-перчатку вам испортил, говорю. Александр Христофорович тихо засмеялся, так что грудь под спиной у Тесака затряслась. — Тоже мне потеря, перчатка. Помою, ничего страшного. А я вот, похоже, тебя испортил... Бестолково моргая, Тесак повернул устроенную у начальства на плече голову и посмотрел наверх, первый раз за весь вечер на лицо его так близко взглянув — и что-то ойкнуло в сердце, как будто и не видел никогда, какой он красивый. — А м-может, починили наоборот? — Философ, — усмехнулся Бинх, перчатку стягивая. — Вставай давай, надо тебе спину обработать, и помыться бы не мешало. — Куда? — не сразу сообразил Тесак, который сейчас вообще ничего не хотел, и идти тоже никуда не хотел, а хотел только лежать вот так в сене и дышать Александром Христофоровичем, тепло за спиной чувствуя и слушать только, как он усмехается хрипло, потому что не стыдно уже и не страшно. — Домой, Стёпа.