Да разве же можно?

И ведь правда домой повёл. Из амбара по ночной дороге, мимо заборов и плетней, мимо окон с мерцающим светом, колодцев, мимо казаков с трубками, поднимающих башки собак — домой. К себе. Казаки невнятно поздоровались с Александром Христофоровичем, и Александр Христофорович поздоровался с ними, приподняв ладонь — днём дай бог словом с мужиками обмолвится, а тут поди ж ты, какой почёт. Бредущий следом Тесак истово радовался, что темно кругом, а то приметили бы, что краснеет, жизни бы потом не дали, всё им расскажи, да как там в сыскном деле-то, да что такого опять власть посаженная учудила, что в краску честного казака ввела. Любопытные, как бабы, всё смеются и подначивают, ну да и их можно понять — ничего интересного тут не происходит. А как начнут вопросы задавать, так-то и провалится Тесак под землю, потому что правды не сказать, а врать так и не научился, одни запинания получаются. Сейчас и то навряд ли что путного сказал бы, окликни его кто — только шагал за Бинхом по темноте и думал, где вот эта вскинутая рука была вот-вот и часу не прошло как, и как больно и приятно бывает от него, что когда шепчет он вот эдак «Стёпа», то за одно это Тесак готов, не раздумывая, и сердце, и тело всё своё отдать. Человеку по сути своей себя целиком предназначено либо жинке сердечной отдавать, либо Богу, а он вишь, неправильным оказался... — Дыру сейчас во мне просмотришь, — обернулся Александр Христофорович. Подождал, пока Тесак в три шага его нагонит, и рядом пошел. — Говори, о чём думаешь. — Да о всяком... — пробормотал Тесак, пряча глаза. — Сказал тебе, говори. — Ну вот... — Тесак понизил голос, боясь, как бы кто не услышал. — Мужиков м-мы с вами прошли, Гришку, Димитрия... Они мне в спину-то смотрят и не знают, что она порота, да кто порол. — Хочешь, чтобы узнали? — Господи упаси, — ужаснулся Тесак, чуть вперёд носом не полетев. — Смилуйтесь, меня же из села первого погонят. Вас-то не тронут, а я не хочу от вас... — А что тут, собственно говоря, такого, хоть бы и обнаружили? — дежурно спросил Бинх, сворачивая к калитке, за которой темнел пустой неприглядный дом. — Вы же тут всех почём зря нагайками порете, хлеб кто стащил или дочку чужую в углу зажал. Ну решат твои Гришка и Димитрий, что провинился ты передо мной чем-то, не особо и удивятся, а? Ай молодец Александр Христофорович, наконец с местными порядками освоился. Может, и коситься на меня будут одобрительнее. Тесак даже остановился у крыльца, пока Бинх с замком наверху ковырялся, сдавленно ругаясь на темноту. Что-то было не так, и не в словах даже. Странный был голос у Александра Христофоровича — вроде привычный, а всё же какой-то словно ненастоящий. Слишком долго Тесак его слушал в своей жизни, чтобы не заметить, все уже, казалось, настроения его выучил, а такое вот первый раз услышал. Тут же вспомнилось, что и шёл сейчас Александр Христофорович странно как-то — то вперёд разгонялся, то сам себя тормозил, шаг растягивая, и пальцами по бедру постукивал. Тут уже все тесачьи душевные и телесные метания на второй план отошли, потому как стало очевидно, что что-то не так с Александром Христофоровичем. Сердце больно заныло, куда больнее спины. Неужто он в этом виноват? Вот тоже дурень, совсем в бреду своём забылся, просил ещё да ещё, а ну как ему-то плохо теперь? — Это... — Тесак не придумал, как спросить, и тут же сам себя обругал. — Вы... — Ну ладно, ерунда это всё, — перебил его Бинх. Открыл дверь, поднял с пола лампу и тряхнул волосами в жёлтом свете. — Заходи давай. — Так мне, м-может, домой?.. — Тесак представить не мог, как сейчас от него уйти куда, но ежели плохо Александру Христофоровичу от его присутствия и от лица его воротит, так лучше он один дома до утра просидит, чем надоедать будет. Бинх прищурился на него, усмехнулся почти привычно: — Обиделся, что ли? Вот ты дурак человек, Тесак. Ты меня сейчас не слушай, это я... — как-то по-звериному втянув носом воздух, он губы поджал и головой дёрнул, — ...шучу. Давно не шутил, разучился, видать, совсем. Вот уж в чём Тесак точно уверен был — это что шутить Александр Христофорович умеет, а это не шутки были. Это что-то и не смешное вовсе. — Поднимешься ты сегодня или так и будешь под крыльцом торчать? Вот удовольствие тебе боль терпеть, саднит же всё. — Вы мне только одно скажите, — Тесак поставил ногу на ступеньку. — Не п-противен я вам сейчас? Бинх какое-то время только моргал на него выпученными глазами, потом открыл рот, закрыл и вдруг показался Тесаку каким-то совсем на себя не похожим — словно опал немножко, растерялся, такой беспомощный стал, что сердце пуще прежнего закололо. — Да с чего ты взял-то это... — пробормотал Бинх, безвольно опуская лампу. — Ну наболтал чего лишнего, ты близко к сердцу-то не принимай, знаешь же, что зло болтаю, на язык острый. Сам я себе противен сейчас, ты-то тут причём... Тут уже Тесак не выдержал, и без того слишком много всего сложного на его простую душу навалилось — поднялся в два больших шага, на Александра Христофоровича всем телом своим налетел и в охапку сгрёб, только тот и успел, что руку с лампой в сторону отвести. Глупость, дурость какая нашла, неладное что-то с Александром Христофоровичем сделалось, и не знал Тесак, что за мрак на душу его лёг, но только держать его сейчас надо было крепко. Самому страшно стало от наглости такой, никто не разрешал начальство обнимать, носом в волосы зарываться и прижимать к себе, но как не прижимать, когда всё внутри волком воет — не отпускай его, словно как течением его уносит, а ты держи, иначе пропадёт. Может, и сам толком не понимал, чего хочет. Передать бы Александру Христофоровичу, как дорожит им, как только и живёт, о нём думая, да как словами это передашь? Не знал Тесак слов таких. Только и остаётся, что обнимать и обмирать от своей смелости. Коснуться его даже боялся всегда, а поди ж ты. Даже сквозь одежду понятно было, какой он крепкий, плечи словно литые, и горячий что твоя печка. Так приятно и хорошо держать его было, что Тесак и про спину свою забыл, и вообще про всё. Похоже что и сработало — Александр Христофорович сначала только каменным столбом стоял, а потом потихоньку расслабился, вроде даже и прогонять не собирался. Почувствовал Тесак — помягчел в его объятьях, сам носом куда-то в воротник ткнулся, а потом и вовсе одной рукой его за пояс приобнял, осторожно так. Тесак даже дышать перестал. Вот оно, самое что ни на есть драгоценное — держать его так, чтобы никто ему навредить не смог. Да что вред, Тесак его от всего защитит, хоть бы и помереть пришлось — защитит, да вот как бы сам себя мыслями не портил. Тут уж ничем он помочь не сможет, и так горько от этого понимания стало, что Тесак ещё сильнее к себе его прижал и глаза зажмурил. — Ну будет тебе, — глухо проворчал Александр Христофорович ему в шею. — Раздавишь сейчас, ручищи-то вон какие себе отрастил. — Простите, — опомнился Тесак, поспешно разнимая объятья, посмотрел на него совсем близко — глаза отводит и хмурится, словно смущён чем. — Вы только, Лексанхристофорыч, о себе п-плохо не думайте, зачем вы. — Много ты понимаешь, — Бинх отвёл его рукой с прохода, закрыл дверь на задвижку. — Да м-может и не много, наше дело маленькое, только точно знаю, что вы хороший, вы может лучший даже, только мысли дурные у вас, — упрямо бормотал Тесак, помогая Бинху снять сюртук. Пристроенная на крючок лампа коптила, пляшущие по стенам тени были похожи на чудищ, что в лесах за деревьями прячутся. Даже и приятно, привычно это было — сколько раз Тесак Бинху раздеться помогал, тот всё противился поначалу, мол, сам не барин, потом привык, а Тесаку и радость. Теперь только, едва сюртук повесив, Александр Христофорович к нему повернулся и руки протянул: — Давай своё всё снимай, знаю же, что болит. Когда благодарный Тесак и рубаху с себя потянул, Бинх вдруг передумал: — Хотя нет, погоди снимать, дома холодно. Сейчас протоплю, воду нагрею. Пока Александр Христофорович сам дрова сверху снимал да внутри печки с берестой укладывал, пока воду из вёдер в чугунок набирал, Тесак всё помочь порывался и со стула вскакивал, но Бинх его одёргивал: — Ты, Тесак, сиди. И так вечно всё за меня делаешь, а мне сейчас руки занять надо. Я и сам могу. — Может и м-можете, а вьюшку всё же лучше открыть... Бинх посмотрел на печку, потом на Тесака и смешно ртом дёрнул. — Вас мысли недобрые одолевают, — доверительно сообщил Тесак. — Вы ежели из-за м-меня переживаете, так я больше просить не буду. Очень сладко было, как будто и не жил до этого, а вы меня разбудили, но не хочу, чтобы потом вот так. М-мне, Лексанхристофорыч, много-то и не надо, вы не подумайте — только бы видеть вас и вам помогать, как могу. Вы вот мне с утра доброе слово сказали, мне уже радостно, и чувствую я себя замечательно, а коли ругаете — ну т-так за дело ругаете, я же сам разумею, что особенно ни умом, ни умениями не блещу. Вы ругайте, Лексанхристофорыч, ругайте, мне только бы рядом с вами... Заговорившись, Тесак невольно вздрогнул и осёкся, когда Бинх громко брякнул заслонкой об печь. Упёршись кулаками в шесток, он какое-то время молчал, а разгорающийся внутри огонь подсвечивал эдак снизу немножко, совсем рыжим всё делал — и кожу, и одежду, плясал отсветами на лице и на руках у Александра Христофоровича, жилетка аж изумрудными искрами пошла. Потом зыркнул на Тесака из-под спавших на лоб волос, как какой зверь косматый, сказал отрывисто «Тут сиди» — и в комнату за занавеску ушёл. Тесак поёжился на стуле, пытаясь своим умом разгадать загадку, что Александра Христофоровича гложет. Когда тот вернулся и мимо прошёл, Тесак невольно залюбовался, очень уж красиво спина у него изгибалась и в плечи широкие переходила, и ещё что-то странное тут примерещилось. Втянув носом воздух, Тесак понял, что водкой пахнуло. Тут уже не до любований стало. Бинх на его памяти всего-то пару раз к водке прикладывался. Один раз, когда волки в деревню пришли и еле отбились от них, а второй — когда пострел Олеськин на реку один сбежал и чуть не потонул, а Александр Христофорович как раз ближе к ночи купаться на запруду пошёл, чудом только и вытащил его, не то верное дело мавки бы сорванца утащили. Тесак сам на запруду купаться не ходил и никому не советовал, но куда ему Бинха-то удержать, сказок не читал, в мавок не верит, да и те его, к счастью, не особо жаловали, даже за пятки не хватали. Разволновавшись не на шутку, Тесак ещё мозгами пораскинул, пока Александр Христофорович с печкой воевал и воду всё в чугунке проверял, не согрелась ли. Даже показалось, что сказать что-то хочет, но всё никак не решается, хотя уж не из робкого десятка Александр Христофорович-то. В тишине уютно трещали поленья, мерцали отблески по горнице, и хорошо бы сидеть с ним вот так рядом без всяких переживаний и смотреть на него. — Вы, может, волнуетесь, что я расскажу кому? — помявшись, спросил Тесак. — Так ведь какой смысл мне, ежели самого первого и засудят, да у меня и в мыслях нет... — Ну вот что, хватит болтать, — наконец нарушил своё молчание Александр Христофорович. — Тебе волю дай — чёрт знает до чего ещё договоришься. Забрав чугунок, он подошёл ближе, пристроил его на стол и посмотрел на Тесака — так близко, что можно его было бы обнять вот эдак и к животу прижаться. Даже руки у Тесака зачесались, вспомнилось некстати, какой он сильный и горячий, но сейчас нельзя было его трогать, только и можно, что смотреть снизу вверх и молчать. Бинх вытащил откуда-то чистое полотенце, мотнул головой. Тесак послушно стянул рубаху, а потом повернулся, хоть и жалко было от Александра Христофоровича отворачиваться. Уселся так, словно чай пить собрался, локти на столе устроил. Тут и смотреть не на что было, только тени от почти погасшей лампы на досках тихонько трепетали, да ползала какая-то одинокая муха. Тесак невольно задумался, когда Александр Христофорович последний раз дома ел, когда вообще делал дома что-то, кроме как спать ложился. Поэтому и пусто так, неуютно и не обустроено, как будто и не живёт никто. Когда спины коснулась мокрая тёплая ткань, Тесак аж глаза закрыл от того, как приятно было. — Ты вот, Степан, наблюдательный, вроде всё подмечаешь, а главного не видишь, — тихо заговорил из-за спины Александр Христофорович. — Говоришь, что только видеть бы меня, служить под моим началом, а более тебе ничего и не надо. И не врёшь же, знаю, что не врёшь. Думаешь, не замечал, как ты на меня смотришь? Да вся деревня, наверное, видит, слепых-то тут нет. — Бабка Матрёна слепая, — зачем-то подал голос Тесак. — Ну вот разве что бабка Матрёна и не видит, да и той уже небось рассказали, — улыбнулся голосом Александр Христофорович. — Смотришь, как будто я диво какое, ангел небесный, на землю эту грешную сошедший, и говоришь со мной, словно лучше никого на свете не существует. Глупость это, слышишь меня? У бабки Матрёны по сравнению с тобой глаза в сто раз лучше, если ты меня настоящего не видишь. — В-вижу я... — А видел бы — не смотрел бы так, — Бинх сердито прижал полотенце к плечам, отжимая его об Тесака, позволяя тёплой воде сбегать вниз по коже, уходить дорожками к штанам. — Плохой я человек, Тесак, и в жизни не слаще, чем на службе. Почему, думаешь, тут оказался? За хорошие дела к вам никого не отправят, уж прости. Груб, на язык резкий, несдержанный, мне обидеть — раз плюнуть. Жестокий и жёсткий, неподчинения не терплю, сам подчиняться не умею, решать тоже ничего не могу — какое решение ни приму, всё против меня оборачивается. Вокруг себя всех разогнал, один остался, потому что никому такое счастье не нужно — со мной общаться. — Да что же вы... — Тесак дёрнулся было, но сильная рука его придавила, заставляя сесть обратно. — Сиди, не дергайся. — Да з-зачем же вы на себя наговариваете, Лексанхристофорыч, — Тесак поник носом в стол, но смолчать против такого навета не мог. — Это ж подумать страшно, каким вы себя видите. Какой же вы жестокий, окститесь, да вы за утопленными котятами в реку сунулись, сами чуть не потонули. Я уж сколько на вас смотрю, нечто не знаю вас! Умный вы, л-ладный, справедливый, всё об истине печётесь, сердце доброе, не чета всем нам тут, а мне-то и вовсе смотреть на вас негоже... — Вот ты дурак всё-таки, ну дурак натуральный, — полотенце сердито мазнуло по ссадине. — Нашёл умного и ладного. Ты вот парень молодой и жизни не знаешь, а я, Стёпа, в таких местах был и такие вещи делал, что тебе и в кошмарном сне не привидятся. Я не себя оправдываю, и сам по себе хорош, но оно бесследно не проходит. Я людей убивал, понимаешь ты? И стрелял, и бил, и душил вот этими же руками насмерть, шеи сворачивал. Это я снаружи могу цельным казаться, научился себя держать и других обманывать, а внутри всё сухо и потрескалось давно. Ты отчего-то не видишь этого, ну так я тебе расскажу, глаза тебе твои светлые открою. — Лексанхр... — Да хватит перебивать меня, будешь ты слушать или нет! — полотенце плюхнулось в чугунок с водой, обдав руку Тесака брызгами. Александр Христофорович взбудораженно зашагал от стола к печке, сердито косясь на робко повернувшегося Тесака: — Придумал из меня не пойми что, а я же ссыльный, Стёпа! У меня вся жизнь наизнанку, ничего живого, считай, и не осталось уже, а до чего дотягиваюсь — всё порчу. Да как тебе в голову-то вообще пришло себя ниже меня ставить, ты же лучшее, что во всей этой проклятой дыре есть! Светлый ты, чистый душой, вымахал вон под два метра, а в сказки свои веришь до сих пор, и ничто тебя испортить не может. А я вот даже сейчас терпенья не набрался, видишь? Хотел спокойно с тобой поговорить, а сорвался, грублю тебе почём зря. Да это я тебя успокаивать должен был, понимаешь ты или нет? Я тебя выпорол, боль причинил, ещё и первый раз, мне тебя на руках держать надо было, а вместо этого ты меня в дверях держал, иначе не ровен час я расколотил бы лампу и всё поджег к чертям, а себя в первую очередь. Голос у Александра Христофоровича звенел, сапоги глухо по доскам и половику вышагивали, и так Тесаку было внутри горько и больно, так его душило что-то под самым горлом и стягивало грудь, что даже рот раскрыть боялся — не разрыдаться бы, и без того на краю самом стоял, а тут ещё такая темнота горькая от Александра Христофоровича прёт, что вдохнуть страшно. Замерев вдруг на пути от Тесака к двери, Бинх в сердцах руками в волосы зарылся и заговорил глухо: — Тебя захотел, ты смотри. Не удержался, сам себя не одёрнул и на поводу пошёл. Глаза эти твои ещё, чисто как глупый щенок под руки лезешь, под плетью млеешь, я руки-то и распустил. Чего добился-то, эгоист проклятый? Да мне тебя трогать даже нельзя было, а теперь уже всё, сгубил, вижу что сгубил. Мало мне было твоих взглядов, приковал к себе крепче оков, да ты уже за меня готов жизнь отдать. За меня, Господи прости! Тут он начал поворачиваться, и как раз успел, чтобы только шаг назад сделать, да так и замереть — Тесак сам не понял, как на коленях оказался, бухнулся прямо перед Александром Христофоровичем, как был полуголым. — Чего ты?.. — опешил Бинх, поднимая руки, словно задеть его боялся ненароком. — Стёпа, ты чего удумал, вставай... — Не встану, — упрямо мотнул головой Тесак, и голос всё-таки подвёл, соскочил. — Вы мне говорить запретили, сами себя п-поносите, клянёте на чём свет стоит, а я молчи? Да если бы вы знали, Алекс... сандр Христофорович, как я... Тут Тесак понял, что всё-таки плачет, и слёзы душат и воздух отбирают, не давая вдохнуть. Тряхнул головой и сгорбился, задрожали плечи, пальцы сами в кулаки сжались. Нет, никак ему не объяснишь, да и как тут в слова облечь вот это огромное, что внутри сидит и от боли и горечи изнывает, словно грудь изнутри выламывает. Только и получается, что шептать глухо «да я», «да за вас», бестолковщина... Потом он почувствовал, как на голову легла ладонь, и шагнули к нему ближе, так что стоило глаза поднять — прямо носом в Александра Христофоровича уткнулся. Тут уже никаких сил у Тесака не осталось, чтобы самому себе сопротивляться — сам вперед качнулся, обнял его и замер, прижавшись лбом к животу. Теперь уже и плакать было не стыдно, потому что его осторожно по голове гладили, волосы пальцами перебирая, никуда от себя не гнали и ерунды больше не говорили. Только и слышно было, что потрескивание дров, да как поднявшийся ветер снаружи завывал. — Ну всё, всё, — мягко сказал Александр Христофорович, и Тесак лбом почувствовал, как у него живот от слов напрягается. — Встань. — Не встану, — глухо ответил Тесак. — Приказа не слушаешься? Смелый какой нашёлся, ишь ты. Смелый, а ревёшь, чего ревёшь-то? Из-за меня плакать не надо, я ни одной слезы твоей не стою. Тесак хотел сказать, что он стоит всех слёз, и что если бы ему надо глаза выплакать, чтобы ему разрешили так же стоять и по голове гладили — он бы без раздумий выплакал, но вместо этого сказал почему-то совсем другое: — Люблю я вас. Хоть режьте, хоть ругайте на чём свет стоит, а только это уже не поменять, всей душой люблю. Бинх долго молчал, только так же по голове гладил и ладонью к себе тихонько прижимал. Потом спросил негромко: — Ты, Степан, видел когда-нибудь, как мотыльки на свет слетаются? Тесак коротко лбом в него ткнулся. — А что потом с ними случается, видел? Как крылья опаляют, падают, летать уже не могут, а всё ползут, ползут к свече? Тесак сглотнул и только прижался крепче. — Вот ты как мотылёк сейчас вьёшься. А ну как сожгу? Спалю же начисто, и ничего от твоей чистой души не останется. Меня, Стёпа, тяжело любить, врагу такой судьбы не пожелаешь. — Да о чём вы говорите-то, Лексанхристофорыч, — Тесак поднял голову и посмотрел ему в глаза, по-кошачьи блестящие в полумраке. — Я ж уже люблю, и разлюбить у меня никак не получится. А только кажется м-мне, что вы и тут себя каким-то неправильным видите, и, может, не ваша эта вина, а жизнь вас так думать заставила... Бинх подцепил пальцами его за подбородок, голову приподнял, чтобы запрокинулась сильнее, и так и замер, внимательно изучая лицо. Да и было бы что изучать — губы искусанные, глаза на мокром месте, лохматый весь и усы топорщатся, а смотрит же. Потом большим пальцем по нижней губе провёл, чуть надавил, чтобы рот приоткрыть. Тут Тесака в жар бросило, и внезапная слабость накатила, так что даже моргнуть сил не было. Только понял вдруг особенно остро, что всё сделает, по первой же команде, по одному слову сделает ради него всё и на всё пойдет, потому что принадлежит ему целиком и полностью. Бинх склонил голову к плечу и едва слышно спросил: — Да самому-то мне как себя простить потом, что тебя загубил? — Загу́бите, ежели п-прогоните, — прошептал Тесак. Ещё раз проведя пальцем по губе, Александр Христофорович вздохнул, улыбнулся как-то буднично и руку убрал: — Ну, вставай, хватит пыль собирать. Пойдём, спину тебе намажу. Идти ровно не получалось — покачивался, так что Бинху пришлось его даже придержать немного. В комнату провёл и усадил на кровать — большую, хоть раскинувшись спи. Тут уже было тепло, Александр Христофорович и лампу притащил, и свечи зажег, так что даже почти уютно сделалось. Сам жилетку снял и халат накинул, который до того на стене висел — красивый, тёмный, тяжёлый такой, ещё из Петербурга привезённый. Халат Тесаку нравился, хотя всего-то пару раз его и видел на Александре Христофоровиче, когда среди ночи или рано утром он требовался. Да и в комнате-то самой он был всего раз, поэтому сейчас осматривался тайно, пытаясь каждую деталь запомнить. Впрочем, запоминать особо и нечего было — комод, полки с книгами, свитки и папки дел, сундук кованый, стул, бумаги какие-то. «Цветов ему надо будет принести, — подумал Тесак, горбясь на кровати. — Нарвать в поле и принести, тут сразу светлее станет». Пока Бинх рядом стоял и баночку в руках грел, Тесак осмелел и цапнул пояс халата. — Нравится? — Мягкая, гладкая, чисто бархат, — Тесак погладил ткань. — И к лицу вам. — Скажешь тоже, к лицу, — проворчал Александр Христофорович, хотя понятно было, что ему приятно. — Хочешь, тебе подарю. Мне-то он великоват, по полу за мной волочется, а тебе с твоими ногами в самый раз будет. Он развернул Тесака боком, так что тому левую ногу пришлось согнуть и на кровати устроить. Сам сел за ним, скрипнул крышкой мази и тёплыми влажными пальцами коснулся спины — мягко, словно картину рисовал, а не ссадины смазывал. — Да куда мне такую красоту, — возразил Тесак, расслабляясь под чуткими прикосновениями. — На меня хоть м-мантию царскую надевай, всё собой испорчу. Нескладным уродился, нескладным и вырос, сам собой даже управлять не умею, то врезаюсь во что-то, то кадки опрокидываю... Пальцы на какое-то время замерли, потом снова начали по спине водить, ладонь на плечо легла и сжала с усилием, заставив его охнуть. — Э, да у тебя спина загруженная, таскал что сегодня? — спросил Александр Христофорович, оглаживая плечи. — Дрова, — признался Тесак. — И в-воду коромыслом. И кадки еще, потом горшки и... — Ясно, — Бинх с тихим стуком отставил баночку на подоконник, подвинулся, вес перенеся, и взялся двумя руками за плечи. — Я легко, чтобы ссадины не задеть, ты говори, если больно будет. Ох и талантливые руки у Александра Христофоровича — то невесомо по следам порхают, а то вжимаются в тело, словно оно воск какой, разминают, как будто до каких-то узлов глубоко внутри достают и пальцами растирают. Тесак аж думать обо всём забыл, только держался за покрывало и натурально таял, чувствуя, как боль внутри в удовольствие превращается — ощущение уже привычное, будто Бинх любую боль в блаженство обратить может. Мазь пахла вкусно, как земляника с лесной поляны. Забывшись, даже не сразу понял, что с ним говорят: — ...красивый ты, Стёпа. Зря думаешь, что нескладный, что одежду собой портишь, у тебя фигура лучше, чем у всех местных будет. Высокий вон какой, ноги длинные, руки сильные, плечи широкие, бедра узкие. И живот вон какой плоский, красивый. Спина у тебя ровная, шея вообще загляденье, уж поверь мне, я... В общем, ты на внешность свою не пеняй, сам себя не видишь. — Так что же, люб я вам? — тихо спросил Тесак. Странно, странно всё это было, зыбко так и невероятно, что он всё проснуться боялся, потому что если и сон это был — хоть бы длился вечность. Бинх ещё раз провёл руками по шее и плечам, потом слез с кровати, повернул к себе Тесака, заставив обе ноги вниз спустить, между ними устроился, наклонился вперёд — и поцеловал. Тогда-то, в амбаре, Тесак ничего толком и понять не успел, совсем не думалось и не понималось, весь только старался не умереть от пожара внутри. Вроде и целовал его Александр Христофорович, а помнится плохо. Теперь же он в здравом уме был, ежели только близость эта, жар чужого тела и губы реальными были. Рука на затылок легла, к себе притянула, и Тесак понял, что отвечать можно. Тут уж внутри всё возликовало от такой его доступности, что открывается он и сам разрешает действовать — Тесак его за пояс обнял и к себе прижал, к краю кровати сдвинувшись, и гадал только, как это у него всё тело как камень, а губы мягкие такие. В голове что-то лиходеило, само своему счастью не веря. Да не может же такого быть, чтобы сам Александр Христофорович, да его, лаптя деревенского, так вот целовал, по-настоящему. Отстранились, тяжело дыша, и Тесак всё проморгаться пытался от зыбкого, почти зримого марева. Красив, очень красив при свечах был Александр Христофорович — волосы растрепались, лицо расслабилось, днём таким и не бывал никогда, даже морщинка между бровей разгладилась. Теперь уже Тесак знал, что никогда его не отпустит, и будет всегда рядом, хоть бы чума, хоть бы сама смерть в деревню повадилась — отдаст себя всего ему, и пусть что хочет делает. Внутри сладко тянуло, нашёптывало, и сопротивляться этому Тесак уже не мог — взять и вперёд податься, в шею поцеловать, чтобы он голову запрокинул, за плечи схватился, услышать, как носом воздух длинно втянул... — Вы только скажите, что делать, — тихо попросил Тесак, отстранившись от зацелованной шеи и заглянув в потемневшие глаза. — Я всё, что скажете, сделаю. — Не боишься? — от взгляда Бинха даже душно сделалось — словно пронзал насквозь, прибивал, не позволяя ни отстраниться, ни вырваться. «Спалю начисто», — услышал Тесак его голос в своей голове. — Н-не боюсь. Александр Христофорович ласково взял его за подбородок и внезапно сжал пальцы — крепко, почти до боли. — Врёшь ведь. Страшно тебе. — Страшно, а всё одно не отступлюсь. Отпустив его, Александр Христофорович положил ладонь ему на щёку и медленно улыбнулся.