Да разве же можно?

За окном уже ночь глубокая стояла, но сна у Тесака ни в одном глазу не было — Александр Христофорович любить его изволил. Мнилось Тесаку, что следующие пару ночей спать ему тоже не предвидится, потому что изнутри всё горело и жгло, голова туманилась похлеще чем от горилки, и вообще непонятно было, что там дальше будет, как утро таким вот встречать и на белый свет смотреть. Да и думать про то не хотелось, а хотелось только сидеть вот так на кровати, ноги свесив, и тихо краснеть от всего этого постыдного и переполняющего. Александр Христофорович, благо что человек военный, ко всему, видать, подход обстоятельный и неторопливый проявлял, и его, Тесака, щадить не собирался. Дверь на задвижку закрыл, лампу прикрутил, так что только и видно стало, что кожу его светлую и глаза в темноте блестящие. Халат уже скинул куда-то, потом и рубаху туда же отправил, в одних штанах остался. Тесак весь измучался, головой за Бинхом ворочая с кровати, пока тот шторы дважды проверял, Тесаку всё хотелось света добавить и рассмотреть его как следует. Чудо ведь как хорош — крепкий, сильный, плечи широкие, а в поясе узкий, и спина эдак вот изгибается красиво, словно он животное какое. Может, и потрогать можно будет, а то страсть как Тесаку хотелось рукой по его спине провести. Рассмотреть себя вредный Александр Христофорович не дал, ещё и лампу подальше от Тесака переставил, а сам подошёл и безо всяких разговоров давай его целовать, да не просто, а одной рукой за шею цепко и по-хозяйски так взявшись. Тесак только дыхание затаил, пытаясь дрожь в плечах унять. Сам не понял, как так получилось, что уже и трогает его обеими ручищами за пояс, и по спине гладит, совсем страх потеряв. На ощупь Александр Христофорович был упругим и горячим, мускулы под ладонями тесачьими чувствовались, ходили под кожей, когда тот двигался — как будто коня сильного гладишь, подумал Тесак, и сам устыдился, что с конём начальство сравнивает. Александр Христофорович отстранился, но не отшагнул, остался у него в руках — так близко, что жар его чувствовался. — О чём думаешь? — спросил тихо, всё держа его за шею под затылком. — Очень мне в-вас нравится трогать, — признался Тесак. Так вот первое, что на ум пришло, и выдал — не было никаких сил думать, как сказать поскладнее, когда так близко он стоял и смотрел так пристально. — Держал бы в-вечность, только бы вы разрешили. — Так не гоню вроде, держи на здоровье, — усмехнулся Александр Христофорович, и Тесак почувствовал выдох влажными губами. — Что ж, больше нравится, чем дивчин держать? — Больше, — кивнул Тесак, спину смело оглаживая, пальцами по хребту ведя. — Дивчины м-мягкие, их чуть посильнее сожмешь и словно проминаешь, а вы крепкий, сильный. — Много дивчин-то трогал? Чудное дело — спросил-то Бинх так, словно о погоде поинтересовался, а рука на шее сжалась и пальцы словно железные стали. Тесак аж сглотнул от того, как глаза у Александра Христофоровича сощурились — на миг показалось, что не милуются, а в захват его прочно поймали и допрашивают. — М-мало, да не трогал почти, — пробормотал Тесак, словно оправдываясь. — Всего-то пару раз и пришлось, но то они сами... Бинх тихо рассмеялся, и наваждение враз ушло. — Пришлось! Ишь, вынудили хлопца. А говоришь, нескладный — вон, дивчины на тебя сами вешаются. Тесак хотел ещё сказать, что не так оно всё было, что в ночь на Ивана Купала дурман особенный в голову ударял, что время это такое, когда кажется, что отчёт ни за что держать не будешь, но всё это глупо как-то выходило. Да, видно, и не ждал Александр Христофорович его объяснений — сам уже вперёд подался в шею его целовать, а рукой правой давай пояс развязывать. Тесака к тому времени только подотпустило маленько, а тут опять в такой жар бросило, что аж поплохело. Жгло в паху неимоверно, ласки требовало, а как ласки получило, только и оставалось, что шею под поцелуи подставить и глаза закрыть, руками за покрывало держась. Рука у Александра Христофоровича сухая была, горячая, пальцы сильные, и так от них было стыдно и приятно, что Тесак даже застонал в нос, чисто как ребенок заныл. Его словно слабость пробрала, точно на бок завалился бы, если бы за шею не держали хватко. Едва разобрал сквозь шум в голове шёпот в самое ухо: — Тише, тише... Что ж ты чуткий такой у меня, от плети и не моргнёшь, а тут от каждого касания как лист осиновый дрожишь. — Алексан... — попытался бессмысленно позвать Тесак, просто чтобы имя родное на языке почувствовать, но тут Бинх посильнее сжал на его члене кулак и легонько за мочку уха укусил, так что Тесак все слова враз растерял и только рот открыл широко и глупо, как рыба. — А ты сам виноват, Стёпа, — Бинх прижался к его виску лбом, носом воздух втянул по-хищному. — Сам согласился, смелый такой. Я же тебя теперь по частям разберу. Я тебя так разделаю, что ты имени своего к утру не вспомнишь. Я на тебе ни одного места живого не оставлю, слышишь меня? — Мгм, — согласно промычал Тесак, который от этого хриплого шёпота весь словно в печку раскалённую превратился и только и мог, что дышать коротко. — Что ж, не боишься больше демонов? Сразу ответить не удалось — был уверен, что вот-вот весь кончится, аж бёдра сами вверх поднялись и свело всё до сладкой боли. Но тут мучившая рука пропала, и от досады пришлось проморгаться. Удивительно серьёзным был Александр Христофорович, смотрел внимательно, словно на улику какую. — Я тебе вопрос задал. — А коли и демоны, — решился Тесак, сглотнув, но глаз не отвёл. — М-мне ежели с вами — не страшно ничего. Бинх взглядом скользнул по его губам, голову набок чуть склонил, и волосы растрепавшиеся на лицо легли красиво. — А что, Стёпа, для меня сделаешь? — Всё, — мигом ответил Тесак, радуясь, что хоть тут думать не надо. — Всё сделаю, Алексанхристофорыч, вы только скажите. Бинх улыбнулся краем рта. — Так уж и всё? — Всё, только бы вам хорошо было, а м-мне большего и не надо. — Ох, Стёпа, не знаю, что тут хуже — если правду говоришь или если брешешь, — пробормотал Александр Христофорович себе под нос задумчиво, а когда нетерпеливо ёрзающий Тесак хотел уже спросить, когда его дальше трогать-то будут, вдруг отступил на шаг назад и руки на груди голой сложил. — Ну а коли всё, снимай портки свои и становись на колени. Без Александра Христофоровича, рук его и тёплого тела сразу стало зябко, хотя только что, казалось, без огня горел. Пока с кровати сползал и из штанов выпутывался, всё чувствовал пальцы на шее, словно они отпечаток на нём оставили. Здорово было бы вот так отпечаток Александра Христофоровича на себе носить, чтобы чувствовать его всё время, а хоть бы и на шее. Тесак даже улыбнулся себе под нос от этих мыслей. Глупо он, конечно, таким голым смотрелся, ну да и одетым не сильно умнее, так что Тесак на колени на половик опустился, ногами холодный пол чувствуя, взгляд на Бинха поднял — и аж замер от того, каким тот выглядел удивлённым. На миг даже оторопь взяла, а ну как что не так понял, ну как перепутал всё опять, по вечному своему неразумению? Чуть было извиняться не начал, но тут Александр Христофорович себя в руки взял, глаза круглить перестал, и от стола за спиной отцепился. Шагнув вперед, рукой осторожно щеки его коснулся и огладил большим пальцем. — Экий ты послушный. Тут же щёки у Тесака загорелись, и тепло вниз по телу пошло, покатилось знакомой стыдливой волной. Сколько угодно послушным будет, Александра Христофоровича слушаться ему легко и привычно. Он к руке бинховой подался, прильнул, когда пальцы по волосам прошлись. — Себя почему не трогаешь? Вижу же, что из кожи вон лезешь. — Дак н-не разрешали... — растерялся Тесак, поднимая глаза. Бинх медленно моргнул. Потом кашлянул и заговорил вдруг буднично, как будто в участке задание давал, а не на него голого любовался: — Ты вот что, Тесак, давай мы с тобой так договоримся. Тебе если плохо или больно сделается, ты говори сразу, понял? Тесак упрямо головой мотнул, опуская глаза: — Н-не будет мне от вас плохо, и больно не будет. — Много ты понимаешь, — проворчал Бинх. — Сказал говори, значит, скажешь. Боль боли рознь. Одно дело, когда по спине тебе плёткой охаживают, а тут насильничать тебя я не стану, уволь. Потерпеть всё равно придётся, но ежели поймешь, что терпеть не можешь, говори, ясно тебе? — Ясно, — буркнул Тесак. Ему-то всё ясно было — что ж он, хуже волка сделает, который прошлой зимой ему чуть ногу насквозь не прогрыз? Доктор тогда по частям собирал, сначала колол ещё, а как кончилось что колоть, Тесак чуть не выл от боли, но терпел. Нет, он что угодно стерпит, да только, видать, не про то Александр Христофорович говорит. Боится всё плохо сделать, и не понимает ещё, что Тесак от него уже что угодно примет, и терпеть не надо будет. Коли стоит у него колом даже от такого вот глупого положения, так что, кажется, от пары ласковых слов кончиться может, особенно если по голове ещё погладят, то на всё уже готов. Ему-то всё ясно, а говорить об этом, может, и рано ещё. Пусть их, ещё убедятся в его тесачьей послушности. — На пятки сядь, руки за спину, — хрипло скомандовал Александр Христофорович, расстегивая свой ремень, — и держи так, пока не скажу. Тесак поспешно сам себя за запястье схватил за спиной, совершенно зачарованный видом оголяющегося начальства. Начальство перед ним прежде ни разу совсем не обнажалось, даже в баню исключительно одно ходило и купалось только по вечерам, так что очень Тесаку любопытно было, какой он... там. И уж никак не думал, что красивым покажется, да только едва Александр Христофорович себя на тусклый свет высвободил, у Тесака в голове что-то от любви заискрило, и весь он вперёд подался неосознанно, сглатывая. И стыдно уже не было, и не противно ни чуточки, а будто бы и наоборот — правильно, как давно уже и должно было быть. Пока смотрел до боли в глазах, как Бинх по своему возбуждённому члену рукой водит, мысль всё билась изнутри о том, как это его до такого вот допустили, эдакое тайное выдали, доверили ему. Совсем он дураком будет, ежели доверие это оправдать не сумеет, если подведёт где или разочарует. Облизав губы, Тесак на пятках удобнее голым задом устроился и рот открыл послушно. Тут Александр Христофорович какой-то звук тихий издал, словно одновременно вдохнуть и выдохнуть попытался. — Мать твою, ты смерти моей хочешь? — голос треснутый, словно даже жалобный, никогда и не говорил таким. — Откуда знаешь, что делать? — Дак тут особого ума-то и н-не надо, — едва слышно ответил Тесак, краснея, всё на член перед собой смотря и не в силах взгляд оторвать. Больше уже Александр Христофорович, к счастью, ни о чём спрашивать или предупреждать не стал, словно уже смирился, что упрямый Тесак ничего не испугается и никуда уже от него не денется, а если и жалел о чём, то поздно уже исправлять было. Шагнул совсем близко, левой рукой привычно уже за шею его взял, а правой себя направил. Едва Тесак его губами почувствовал — совсем голову потерял, как дурной стал. Знал только, что любит Александра Христофоровича невозможно и что очень хочется ему хорошо сделать, хоть и не знал толком, как. Открыл рот широко, зубы спрятал, языком к нему прижался, и вроде не очень большой был Александр Христофорович, а всё равно едва влезал, губы заныли. Рука под затылком не удерживала, не принуждала — ждал, пока освоится или передумает. Зажмурившись, Тесак сам вперёд подался, на член насаживаясь, носом воздух втягивая и сглатывая с усилием. Как мог далеко заглотил, потом отстранился медленно, смотря, как на члене его слюна блестит. Поднял глаза на Александра Христофоровича и аж голова закружилась от того, как беспомощно он смотрелся — сам рот открыл и смотрит во все глаза, как будто не верит им. Не отпуская его взгляда, Тесак опять вперёд подался, уже смелее. Головку губами прихватил, языком понизу пробежался, от чего Александр Христофорович шумно выдохнул, и давай опять в себя вбирать, пропуская по языку дальше, глубже, чтобы заполнить себя всего, чтобы и не ощущать уже ничего, кроме обжигающего жара в паху и этой горячей распирающей тяжести. — Видел бы тебя кто сейчас, Стёпа, — пробормотали откуда-то сверху, и Тесак чуть не поперхнулся, представив себе эту картину, но вовремя удержался и не отстранился, только сглотнул сильнее. Рука на затылке переместилась на макушку, перебирала пряди, пока Бинх неторопливо сам вперед и назад качался. — Как ты, православный казак, перед немчурой на колени встаешь, а? Послушный такой, что скажи тебе, то и сделаешь... Глаза на мокром месте, плачешь, что ли? — он попытался отстраниться, но Тесак замычал от одной мысли о том, что его лишат этого ощущения принадлежности, и только посильнее губы сжал, вперед подаваясь. Звук этот, видать, как-то очень приятно Александру Христофоровичу передался, потому как тот перестал говорить и пальцы сжал, к себе прижимая, но тут же одумался и отпустил, только губу закусил, смотря на него сверху вниз тёмными как смоль глазами. Тесак в целом и не против был, чтобы его за голову держали и прижимали, потому что очень приятно ему было эту власть над ним ощущать. Вот какое дело странное — на коленях-то он стоит, и пользуют вроде как его, а кажется, что он как куклу Александра Христофоровича на ниточках держит или на инструменте каком играет. Чуть поглубже заглотить — тот носом рвано выдыхает и пальцами по голове скребёт, если мыкнуть что-нибудь коротко, так и вовсе в голос стонет и напрягается весь, Тесак-то изнутри его чувствует, ближе уж и некуда. Очень он любил сейчас Александра Христофоровича, такого беззащитного и открытого, на каждое его движение реагирующего. А ещё любил, что смотрит на него так, как будто и глаз оторвать не может. Подумалось, что может быть, и он Тесака сейчас любил немножко, и от мысли этой совсем в сознании затуманилось, так что Тесак даже глаза закрыл и весь процессу отдался, не думая уже, что слюна по подбородку течёт и что некрасиво это. Счёт времени потерял и сам себя уже не ощущал, только и чувствовал, как разгоняется кровь внутри, как сердце стучит быстро-быстро, быстрее, чем у Александра Христофоровича, и только бы не прекращалось это тягучее, пряное, изматывающее, чтобы челюсть ныла, когда держат и дрожат, и дыхания всё едва-едва, всё на грани, но хватало... — Кому сказал, руки за спиной держать, — пробилось сердитое сквозь ватную пелену. Тут только Тесак отстранился, шумно вдохнул, глазами слепо моргая — грудь ломило и в висках стучало, а в голове помутилось, словно потерялся, где он. Обнаружил, что, забывшись, руки вперед вытащил и за бёдра Александра Христофоровича взялся — тут же отдёрнул виновато, за спину обратно упрятал и голову склонил низко, волосьями занавесившись. Самого как ошпарило, уши запылали — мало того, что простого такого приказа выполнить не может, ещё и не выдержал, кончил просто так, от съедающего изнутри жара и горячей руки на затылке, от слов его хрипловатых про послушного да хорошего. Какой уж тут послушный, взял и руки распустил без разрешения, вот дурак-то невозможный. — П-простите, сам н-не знаю, что н-нашло, — Тесак языком по губам ноющим прошёлся, подбородок как мог о ключицу вытер, и только теперь привкус во рту почувствовал и что кожа липкая. Тут как будто и горло изнутри обожгло, сглотнул машинально, пробрало непонятной волнительной судорогой. — Очень вас п-потрогать, видать, хотелось... — В том-то и суть, чтобы делать не то, что хочется, а то, что я говорю. Тесак очень боялся в голосе у Бинха разочарование услышать, до ужаса боялся, что испортил всё, и он теперь бросит его и уйдёт, и останется Тесаку только в омут головой, потому что никогда не будет уже так хорошо и правильно, как было. Вместо этого Бинх его за подбородок подцепил и приподнял мягко, заставляя на себя посмотреть. — Ну, будет тебе, вижу же, что стараешься. Горячий ты просто, Стёпа, и молодой. Не научился ещё себя в границах держать, как повело, сразу проваливаешься. Ну да я тебя всему научу. Раз ты не сбежал до сих пор, значит, всему научишься, ты же у меня прилежный, да? Тесак к руке прильнул, чувствуя, как внутри что-то светлое и искрящееся расцветает, серебрится в груди лёгкостью и каким-то глупым счастьем, что на него не сердятся. — ...свяжу тебя в следующий раз, — продолжал тем же мягким и словно отстранённым голосом Бинх, и у Тесака глаза сами широко распахнулись, едва только представил, как Александр Христофорович его связывает. Поднял взгляд на него медленно, рот открыл, да так и остался по-дурацки, пальцами за спиной перебирая. — ...что, хочешь? — усмехнулся Александр Христофорович, внимательно его рассматривая. — Хочешь, чтобы руки тебе связал, чтобы ты их выпутать не мог? Да не сможешь же никак ни отстраниться, ни себе помочь, весь в моей власти будешь. Тесак почувствовал, как опять в паху тугим тепло наливается, а плечи дрожь пробирает и сердце сладко сжимается. Хотелось, очень хотелось, чтобы вообще ничего не решать, чтобы всего его забирал Александр Христофорович, чтобы решал и думал за него сам, как брать да пользовать. Бинх наклонился к нему совсем близко, так, что волосы его шеи тесачьей коснулись, выдохнул в губы: — Чего дрожишь, ты мне вслух скажи. — Х-хочу, — ответил Тесак так тихо, что сам себя едва услышал. — Чего хочешь-то, не слышу? — и усмехается, аспид. Тесак сглотнул, слова с силой из себя выдавливая, чтобы хоть немного громче получились: — Хочу, чтобы с-связали. Бинх довольно улыбнулся и выпрямился. — Это не наказание, Стёпа, это награда, и не непослушанием этого добиваются, а наоборот. Об этом и попросить можно — и не взглядом твоим очумелым, а словами, как сейчас сказал. Свяжите, мол, меня, Александр Христофорович. Всё, вставай, а то застудишь себе что-нибудь. Тесак попытался встать и чуть не упал — ватные ноги подкосились, потянули обратно. Бинх поддержал его, помог на кровать усесться, сам на кухню быстро сходил и вернулся с тряпицей. — Ты уж меня прости, не планировал такого, — Бинх аккуратно ему по подбородку влажной тканью провёл, по щеке, и смотрел таким взглядом лучистым, что Тесак натурально таял под его прикосновениями. — Но ты тоже хорош, вцепился в меня, дурень, а я ведь, вопреки распространившимся слухам, не железный. Ты ещё на беду такой... чуткий у меня, даром что неопытный. Старательный во всём, видать, что допросы протоколировать, что начальство ублажать. Губы у Тесака сами в улыбке расползались от родного голоса и того, как с ним ласково обращаются, и еще от этого «у меня» внутри словно комок тёплый сворачивался, грел его. Кровь всё лихорадила, взбудораженная, и пальцы подрагивали — это он понял, когда попытался руку Александра Христофоровича перехватить и, чуть повернув, прижать к губам, смотря на него из-под упавшей на глаза пряди. Александр Христофорович чудо как растерялся, но руки не отнял. — Чего ты?.. — Люблю вас очень, — искренне признался Тесак. — Всем сердцем, всем собой люблю. М-мне и не надо больше ничего, только бы с вами рядом б-быть, куда угодно за вами пойду, хоть на тот свет, ежели придется, только ваш всегда и буду. — Эк тебя приложило-то, — усмехнулся Александр Христофорович, мягко высвобождая руку и убирая ещё какие-то невидимые Тесаку следы под челюстью. — Ты словами такими лучше бы не бросался, охота тебе жизнь свою на меня сгубить? И не ты это сейчас говоришь, а то, что внутри сидит и от таких вот экзерсисов на поверхность выходит. — Дак это ж я и есть, к-кому там ещё-то внутри сидеть? И жизнь вы мне не губите, а наоборот, только вот живым себя сейчас почувствовал. Дивчины-то, оно, конечно, п-приятно, но откуда ж мне знать было, что вот так м-можно, чтобы совсем ум потерять и не чувствовать даже себя самого, словно спишь али грезишь наяву, — Тесак чувствовал, как что-то внутри отпускало, успокаивалось, словно всё это время в напряжении был, так что даже петь захотелось. Александр Христофорович его не перебивал, в кои-то веки не спорил, только улыбался так непривычно мягко, что Тесак разговорчивый стал, такая свобода и смелость накатила. — И вот ничего не знал, кроме как вас, целый мир из вас одного и состоял, к-как теперь вот прогнать сможете, из мира-то не прогоняют, а еще любиться будем? Бинх замер, поднял на него остановившийся взгляд. — Стёпа, у тебя у самого же горло саднит и губы болят, спина исполосована, взгляд вон как у пьяного, руки трясутся, тебе чего, мало, что ли? — Мне вас мало, — Тесак зажал руки между ногами, чтобы не тряслись, проклятые, чего трясутся-то? — Мне вас ещё хочется. — Да ведь не денусь теперь никуда уже, — хмыкнул Александр Христофорович как-то почти грустно. — Застряли мы с тобой в этой богом забытой дыре, ну да хоть вдвоём застряли... Ну, извини, извини, — добавил он, увидев, как глаза у Тесака округлились. — Чего это Богом забытой, Бог везде есть и всех видит, а коли происходит что, значит, надо так Богу, нам-то куда его д-дела разуметь. Вы там, может, в столицах иное понимание имеете, а нам тут не на кого, кроме Бога, смотреть, токмо им и живём. — Ну вот, а сам ещё просишь. И не боишься Бога-то своего вездесущего, ведь грех же? — Возлюбим друг друга, яко любы от Бога есть, и всяк любяй от Бога рожден есть, и знает Бога, — старательно выговорил Тесак, спину выпрямляя. — А не любяй не позна Бога, яко Бог любы есть. Я-то, Алексанхристофорыч, боялся, что отсюда идёт, — он стыдливо вниз подбородком повёл и руку к груди приложил, — а оно отсюда, из сердца, как тут греху б-быть, если то самая что ни на есть л-любовь? А ежели не любовь это, то уж не знаю, какая она должна быть, чтобы это огромное собой пересилить. Александр Христофорович слушал молча, только глаза как-то странно округлил и моргнул с усилием пару раз. Потом отошёл от Тесака будто бы лампу подкрутить, да пару свечек почти прогоревших заменить молча, так что слышно стало, как ветер за окном ветвями играет и в трубу печную задувает тихонько, а ещё как мышь где-то в подполе скребётся. И всё вокруг было как обычно, только Тесак себя теперь цветком открытым чувствовал, хоть раньше-то и не знал, что только бутоном был, и так ему теперь было хорошо и спокойно, что он готов был Александра Христофоровича обнять и не отпускать больше никогда, хоть вшестером разнимайте. — ...удивительное ты всё-таки создание, Степан, — заговорил Бинх, новые свечи поджигая. — Чистый душой, светлый, никем не тронутый, а отдаёшься без стеснения совершенно, что девка распутная. У самого ещё семя моё на губах не высохло, а ты ими послание от Иоанна зачитываешь, голый на моей кровати сидя. Богословы наши вон какой бой всему иному объявили, и ты не думай, что в столицах по-другому как-то — доступнее, да, проще, но церковь и общество осуждает, никуда от этого не деться. А ты вон, гляди, не зная ничего, не понимая, взял да вывел божескую любовь из срама эдакого, и всё у тебя так просто и легко получилось. Откуда ж ты такой взялся-то на мою голову... Тесак помялся немного, потом всё-таки рискнул опять спросить: — Любиться-то будем? Обещали ведь, чтобы имя з-забыл, а я помню ещё. — Вот ты ненасытный, — засмеялся Александр Христофорович, при новом свете совсем золотой и красивый невозможно. — Будем, раз просишь, не ко сну же я свечи вытащил. Ты мне только библейские писания не цитируй больше, а то я человек старый, сил на тебя не хватит, сам себя любить будешь. Довольно заулыбавшийся Тесак снова стал ушами краснеть, внутри опять словно светлячки какие-то забегали, так что щекотно и приятно было одновременно. — Ну, как любиться хочешь? — спросил Александр Христофорович, тёплыми ладонями ноги его оглаживая, и Тесак даже замер на мгновение — редко тот его о чём-то спрашивал, да так внимательно ответ ждал, а уж тут и подавно странно это было, будто Тесак в этом деле что разумеет. — А... А чтобы со мной, как с дивчиной, можно? — спросил он нерешительно, потому как ежели глупость сморозил и смеяться Александр Христофорович будет — очень это получится неловко. Но Александр Христофорович не смеялся, только смотрел внимательно, будто и дышать перестал. Тесак взгляд его свинцовый выдержал, и руки свои поверх начальственных рук положил осторожно, да вверх по ним провёл, к локтям — словно дикого зверя трогал, который на порог к нему пришёл и смотрит пристально. Всё хотел показать, понять дать, что не боится, открытый весь, чтобы зверь в нём освоился и чтобы удобно и спокойно ему было, как самому Тесаку. Потом вперёд подался тихонько и коснулся губами губ, даже разрешения не спрашивая. Александр Христофорович отмер, на поцелуй ответил, но руки его перехватил и сам вывернулся, отступая. — Ладно, Стёпа, ты, видно, хочешь с головой в омут кидаться — кидайся, я тебя держать не буду, да и не смогу. Совсем как с дивчиной не получится, уж извини, но ежели ты во всём у меня чуткий такой, не пожалеешь. Но тут уж терпения тебе набраться придётся. Тесак радостно закивал, как ребёнок, которому конфету пообещали. — Дурной ты всё-таки, — улыбнулся Александр Христофорович криво, потом отступил и по голому бедру его шлёпнул. — Ну, залезай на кровать, на живот ложись. Тесак больше не жалел, что начальству кровать такая не к месту огромная с домом досталась, а только радовался, потому как мог во весь свой рост немалый вытянуться, и ещё место оставалось. Подушку Александр Христофорович из-под головы у него вытащил с ворчливым «Ишь, разлёгся» и под бёдра запихал, так что лежал Тесак теперь очень неприлично, раскорячившись. Лежать так было стыдно и неловко — слышать шаги по скрипучему полу, знать, что смотрит на него. Уши шпарило то ли от стыда, то ли от жара, что Александр Христофорович видеть его без прикрас желает, и не прикрытым ничем. Потом он и вовсе куда-то на кухню ушёл, там полом скрипеть начал. Тесак украдкой голову повернул на себя в полумраке посмотреть, но стыдно почему-то стало, ткнулся обратно лбом в кровать и глаза зажмурил. Хорошо бы делать ничего не пришлось, чтобы даже думать не надо было. Вернувшийся Александр Христофорович штаны наконец снял и аккуратно на спинку стула их повесил, Тесак по звуку догадался. Потом забрался к нему, ноги ему раздвинул и уселся, проминая кровать своей тяжестью. — Тебе делать ничего не надо, — развеял Бинх его опасения, и Тесак тихонько улыбнулся себе в усы. — Расслабиться разве что. Условия те же, передумал — говоришь, и попробуй только не сказать, пойму, что страдаешь сам в себя, вообще разговаривать с тобой не буду, понял? — Угу, — промычал Тесак, жмурясь от того, как Александр Христофорович его по ягодицам гладит легко тёплыми пальцами. Тут уж ничего не поделаешь, придётся сказать — всегда его насквозь видел, утаить ничего не удастся, а как жить, коли Александр Христофорович с ним говорить не будет, Тесак и подумать боялся. А тот все оглаживал его двумя руками, круги описывая, и пальцы легко так скользили, разогревали, проминали кожу. Тут понятно стало, что он маслом руки измазал, видать, конопляным — запахло свежескошенной травой, приятно так, что Тесак маленько выдохнул, и тут только понял, что волнуется. Попытался расслабиться, в уверенных движениях растворяясь. Доверял ведь, как никому доверял Александру Христофоровичу, и что плохо он не сделает, и даже делать ему самому ничего не надо, так что не напортачишь, а всё одно — волновался. Тут Александр Христофорович как бы между делом, одной рукой продолжая его оглаживать, второй пальцами между ягодиц проехался и на вход мягко так надавил, внутрь проникая. Тесак после всех его предупреждений и осторожностей думал, что и вправду терпеть что придётся, а больно оно вовсе не было, и неприятно тоже — непривычно разве что. — Расслабься, кому говорю, — подал голос Александр Христофорович. — Что ты как девица в первую брачную ночь. — Дак я ж вроде... — нерешительно промычал в кровать Тесак, но тут понял, что простынь подо лбом уже от пота влажная и сжимающие одеяло пальцы болят, чуть до судорог не стиснул. Вдохнул как мог глубоко, задержал в себе воздух, потом выдохнул, кулаки разжал и постарался себя на летнем лугу представить, чтобы ромашки и васильки кругом, и кузнечики стрекочут, очень это его обычно расслабляло. Трудно однако ж было на лугу себя представлять, когда одна рука Александра Христофоровича всё пальцами его изнутри растягивала, а вторая по пояснице прохаживалась, по спине, касаясь ласково следов от плети. — А и вправду как девица ты у меня, — усмехнулся Александр Христофорович. — Несватанная и нетронутая, белокожая, светлоглазая, вон уши как пылают, отсюда вижу. Тут он пальцы внутри возьми да согни, и Тесак вмиг весь своей луг растерял, охнул и глаза распахнул от того, как пробрало изнутри. Услышал за спиной, как Александр Христофорович носом со смешком выдохнул, огладил его по поясу, успокаивая, и снова пальцы согнул, ещё глубже проникая. Тут уж Тесак не удержался, в голос застонал, одну руку на локоть под себя выставляя, ещё и назад сам подался, так ему вдруг захотелось ещё пальцев этих получить. — Нравится? — спросил Александр Христофорович хрипло, будто сам не видел. — Н-нравится, — выдохнул куда-то в одеяло Тесак, в спине котом прогибаясь. Мелкой дрожью пробрало, аж плечи передёрнуло. Так себя чувствовал, словно открывали его, да так бережно и мягко, что совсем немного больно было, а больше тянуло что-то такое горячее, в паху опять наливалось тяжестью, и хотелось одного только — чтобы не останавливался, чтобы так и заполнял его теплом, всё глубже проникая, чтобы от каждого движения удовольствием прошивало. Александр Христофорович и не останавливался, словно чувствовал, как надо Тесаку — растягивал его неторопливо, со знанием дела, будто вся вечность впереди была. Тесак сначала всё пытался из приличия молчать, а потом бросил это дело, потому что почувствовал, как то и дело вздрагивают руки у Александра Христофоровича от его стонов, и вовсе себя отпустил, откуда только пошлости такой набрался. Он раньше и думать не мог, что так хорошо может быть, что перед глазами пятна какие-то поплывут и в ушах словно колокольчики маленькие звенят. Когда понял, что исчезли пальцы, колокольчики чуть поутихли и дали ему вдохнуть, а то страсть как вдохнуть хотелось, а грудь словно воздух не принимала и во рту пересохло. — Живой, Стёпа? Тесак хотел ответить, что живой, но Александр Христофорович тут за член его взялся и рукой пару раз только провёл, а ему бы и этого сейчас хватило — так всё в нём изнывало. — Вслух мне ответь, — и кулак подкрутил, ирод. — Живо-ой, — заскулил Тесак, погибая от пожарища внутри. Только то и спасло, что рука мучившая посильнее у основания перехватила, отхлынуло чуть и проморгаться позволило. Тесак тряхнул головой, мокрый лоб о руку выставленную вытер, и так и замер на весу, чувствуя, как вес позади изменился. Кровать скрипнула, и Александр Христофорович всем своим горячим телом на него сверху улёгся, изгибы повторяя. Тесак аж дышать перестал, когда тот языком по хребту бесстыдно провёл, кожу на загривке прикусил и тут же поцеловал. — Больно будет, — прошептал негромко и поцеловал опять, правее, а ладонью масляной живот тесачий снизу огладил, отчего тот сразу поджался. — Но тебе, видать, всё мало, так что терпи. Если Тесак что терпеть сейчас и мог, так это чтобы не кончиться от того, как Александр Христофорович на нём лежит, бёдрами свой член горячий к нему прижимает и руками невозможными гладит, как будто и дороже у него ничего нет. Но тут Бинх ему сам помог — поднялся, так что спину прохладой окатило, руку на пояс ему положил и немного вниз придавил, заставляя колени, на которых Тесак и без того уже едва держался, ещё шире расползтись. А потом Александр Христофорович внутрь него толкнулся, и Тесак вовсе лбом на руки опустился, до звёздочек зажмуриваясь. Тут стало понятно, что терпеть надо. Боль была непривычная, распирающая изнутри — выморозив, отрезвила, прогнала из головы дурной туман, в котором всё прежние волки выли. Тут уж Тесак руками за одеяло схватился намертво, коротко выдыхая носом. Кое-как понял, что Александр Христофорович замер внутри и рукой по спине его гладит. — Тихо, тихо... дыши, Стёпа, глубже дыши. И расслабься хоть немного, только больнее себе делаешь. Тесак всхлипнул по-детски, как-то очень беззащитно получилось, аж самому стыдно стало. А потом спиной тепло опять почувствовал, тут и губами по коже мягко провели, рукой под живот нырнули, член обхватывая, а второй к груди скользнули и сосок пальцами прихватили. Обнял его Александр Христофорович крепко, лбом в шею промеж лопаток уткнулся, и протяжно выдохнул теплом на влажную кожу, длинно вздрагивая. Тут только Тесак понял, как он себя в узде держит, чтобы ему не навредить, весь как каменный. Тесаку и самому очень хотелось принять его всего, чтобы ему хорошо было и не сдерживал чтобы себя. Расслабился, как мог, тряпицей себя вообразил совершенной или льдом, под вешним солнцем тающим. И помогло — натурально растаял под ласками, опал, как мягкий воск в тёплых пальцах, которые из него лепить что угодно могут, растворился весь в его тепле, запахе его и желании. С выдохом сам назад легко подался, чувствуя, как отпускает напряжение, и не остаётся в нём его самого, и границ никаких нет, и боли, значит, тоже нет. Не поднимаясь и не отпуская его, Александр Христофорович вперед бёдрами повёл, и Тесак едва успел кулак закусить. — Ты не молчи, — плеснулось в уши хрипло, и Тесак даже фразу до конца не дослушал — завыл тихо, по-звериному, себя с концами теряя. Пальцы по ткани скребли слепо, пока Александр Христофорович назад подавался и опять в него вталкивался, ещё дальше, пока совсем уж до конца не вошёл. Замер так ненадолго, даже кажется говорил что-то, но Тесак толком слов уже не разбирал. Спроси его кто сейчас, он даже сказать не смог бы, хорошо ему или плохо, и слов для такого он не знал. Когда поднялся Александр Христофорович и двигаться в нём начал, за бёдра придерживая, Тесак уже не понимал, что его с головой волнами глухими накрывает — то, как тело чувствует, или то, как душа в метаниях своих изнемогает. Думать уже не получалось никак, всё рваными сполохами плясало, лихорадило его без всякой болезни и жар по коже плясал. Хоть и двигался Александр Христофорович сначала медленно, сдерживался как мог, потом всё-таки отпустил себя, так что уже и не придерживал, казалось, а на себя натягивал, притираясь вплотную. Тесак дрожал мелко, мокрый весь уже был, как мышь, и задыхался ежесекундно. Он сам не понял, когда боль принял и в себе растворил, когда стало тягучей сладостью внутри всё наливаться, пока ноги раздвигал и назад сам как мог подавался, на локтях приподнимаясь. Глаза всё закрытыми держал, зажмуренными до боли почти, потому что мира вокруг не было, и не существовало ничего, кроме Александра Христофоровича. Рука горячая по влажной спине провела, ногтями следы от плети царапнула, так что Тесак зашипел от боли, потом к голове скользнула, пальцы в волосы зарылись и на себя мягко потянули. От этого Тесак совсем одурел и застонал, выгибаясь вслед, чувствуя, как на него ложатся и в плечо кусают влажно, до боли. — Всего себя мне отдал, — выдохнул Бинх ему на ухо, удерживая за волосы и второй рукой под подбородок перехватывая — так глубоко он в нём был, что у Тесака совсем всё внутри от боли и удовольствия сплавилось. — Всё отдал, ничего себе не оставил... Совсем мой теперь, Стёпа, и душой, и телом мой. Тесаку всего этого и без того слишком много было, а когда Бинх безо всякого стыда провёл по коже языком, оставляя влажный горячий след, и вовсе ощущать себя перестал — ничего человеческого в нём и не осталось совсем. Понимал, как по-звериному берут его, отбросив уже всякую осторожность, чувствовал, как ходят под кожей у Александра Христофоровича мускулы, ощущал его всем своим нутром, и вот сейчас готов был хоть всю жизнь так стоять, отдавая всего себя, пусть бы и вовсе его из постели этой не выпускали. Рукой было вниз потянулся, но не допустили — Александр Христофорович волосы его отпустил, ударил по ладони слабо, взялся сам за член, но помочь не помог, а вновь у тела самого перехватил посильнее и в плечо выдохнул длинно, смеясь. — Рано, ты ж имя своё забыть... хотел. Тесаку было не рано. У Тесака выбор был либо сейчас кончить, либо умереть от всего переполняющего в следующую же секунду, однако он и не решал уже ничего, раз сам себя без оговорок отдал. Только захныкал глупо, сжимаясь вокруг Александра Христофоровича, а тот по горлу его погладил и вдруг отстранился, оставляя после себя пустоту. — Видеть тебя хочу, — он звучно шлёпнул Тесака по ягодице, от чего у того пальцы на ногах поджались. — Поворачивайся давай. Кое-как собрав расползающиеся ноги, краснеющий Тесак качнулся назад, жмурясь от этого ощущения растянутости, потом набок завалился и подушку слабой рукой из-под себя в сторону убрал. Ничего и сделать не успел, как сверху обрушилось горячее, жадное, тёмным силуэтом в полумраке вычерченное — подмял под себя, ноги раздвигая, навис сверху на руках и внутрь одним сильным, мощным движением вошёл, не отпуская взгляд ни на секунду. Глаза страшные были, голодные, и впору бы испугаться, но Тесак знал, что голодные они до него, и от этого не страшно, а невозможно совсем становилось, хоть отворачивайся. Но куда тут — одну руку на шею положил, большим пальцем под челюстью прижал, и не сдавил вроде, а только никуда не повернёшься и глаз не отведёшь, только лежи и смотри, и сгорай от любви своей невыносимой. — Красивый, — прошептал Александр Христофорович, нависая, вбиваясь жёстко, даже не выходя уже почти из него, мысли последние из головы выбивая, словно огнём всё выжгло и опалило начисто. Свободной рукой член его обхватил и несколько раз прошёлся, сильно, рвано, выдохнул коротко и низко: — Ну, кто ты? Тесак только рот открыл, голову к потолку запрокидывая, выгнулся над кроватью непроизвольно — так его накрыло, словно по голове чем-то тяжёлым ударило, в груди скопилось и глаза слезами обожгло. Едва рухнул обратно, не соображая уже даже, где верх, а где низ, тут же придавили всем телом, сжали в медвежьих объятьях и с рыком вжались до предела. Тесак всё моргал, пытаясь слепоту белёсую прогнать, внутри полыхало всё, воздуха требовало, руки тряслись, так что даже обнять не мог нормально. А обнять хотелось — горячего, мокрого, хрипло ему в шею выдыхающего, пометившего его изнутри, прочнее уж и некуда. Кое-как смог ему ладонь на спину положить, чувствуя, как он сам отдышаться пытается. Так и лежали бог знает сколько, пока зрение возвращалось и балки над головой проступали, пока шары огненные обратно в огонечки свечей не сошлись, пока кровь перестала как бешеная по всему телу носиться и успокоилась, разленилась, словно дремотой охваченная. И так Тесаку было хорошо, так правильно и спокойно под Александром Христофоровичем таким вот грязным и разморенным лежать и гладить его, что он совсем счёт времени потерял, о стыде уже и не думал. Понял только, что не обманул тот, и на вопрос «кто ты» Тесак ответить и не смог бы уже, поскольку погибающий разум и вопроса из этих двух коротких звуков не сложил, речь человеческую позабыв. — Ну что, Ст... — Бинх закашлялся на полуслове, видать, тоже в горле пересохло. Голову приподнял и посмотрел на него устало и довольно. — Что, Стёпа, налюбился теперь? Поспать-то разрешишь хоть немного? Тесак понял, что улыбается как полный дурак. Он теперь себя всего чувствовал — исполосованного, растянутого, покусанного, и следы от пальцев на шее останутся, и волосы словно всё тянет немного там, где меж пальцев переплетались. Кивнул неприлично счастливо и вперед подался — очень хотелось Александра Христофоровича сейчас поцеловать. Тот на руках подтянулся, на поцелуй ответил, да так ласково и бережно, что Тесак невольно ему в губы слабый звук издал, совсем такой тихий и жалостливый. Отстранившись, Бинх его ладонью по лбу погладил, волосы убирая. — Л-люблю я вас, — прошептал Тесак. — Мочи нет как люблю. Улыбнувшись в ответ, Бинх коротко его в лоб поцеловал и слез с кровати. Тесак вытянул ноги, руки раскинул и даже глаза закрыл, прислушиваясь, как всё в нём приятно ноет. Удовольствие ещё бродило по телу, на смену ему уже приходило убаюкивающее сытое спокойствие, которое словно по реке его несло, омывая, очищая и тело, и душу. Потом и правда очищение пришло — Александр Христофорович, успевший халат накинуть, влажной холодной тряпкой по коже его стал водить, ворочая, как безвольную куклу. Старательно меж ног прошёлся, и Тесак почему-то устыдился, хотя теперь уж совсем это странно было. — В ванну бы сейчас, — пробормотал Александр Христофорович, омывая ему живот и грудь. — Чтобы большая и тёплая, и воды чтобы вдоволь. — Б-баньку завтра истопить можно, — промычал перевёрнутый на живот Тесак, пока Бинх деловито с него пот и семя своё вытирал, от чего даже немного щекотно было. Александр Христофорович усмехнулся за спиной. — Можно и баньку, всё одно ванна моя в Петербурге. Всё, герой, залезай под одеяло и спи. — А... — Тесак повернулся поспешно, потому как испугался, что Александр Христофорович его сейчас оставит. — Да приду я, ну что ты как ребёнок маленький, — перебил его Бинх со знакомыми сердитыми нотками в голосе. Застенчиво дёрнув усами, Тесак стал одеяло придавленное из-под себя вытаскивать. Пока Александр Христофорович себя в порядок приводил, воды ему попить приносил, засовы проверял и лампу со свечами гасил, Тесак то и дело в дремоту проваливался, хотя очень хотел его дождаться и глаза в темноту специально таращил. Он и не помнил почти, как Бинх к нему в кровать залез, благо что большая. Тесак его тогда тут же обнял, грудью к спине прижимаясь, и к себе подтащил поближе, в тепло. Уже совсем почти в сон провалился, когда услышал негромкое рядом: — Хорошо тебе было? — Хорошо не то слово, — тут же вынырнул из дрёмы Тесак, даже голову приподнял поспешно. — Мне так н-никогда не было, словно всего разобрали по косточкам, перетрясли, промыли и заново собрали. Ответить Александр Христофорович ничего не ответил, но Тесак даже со спины в темноте поклясться мог, что улыбается. Поцеловал его в голову сзади и обратно на подушку лёг — всё ж таки очень трудно поверить было, что утром ещё и не мечтал так вот обнять Александра Христофоровича, а к ночи ишь как всё получилось. — Забавный ты, Стёпа, — помолчав, сказал Бинх, и Тесак его голос грудью своей изнутри услышал. — Вроде и не умеешь ничего, и не знался ни с кем, а как по учебнику себя ведёшь. — Да где ж такие учебники есть, которые такому учат? — сонно промямлил Тесак. Александр Христофорович усмехнулся — дёрнулся у него под рукой. — Тебе, Степа, учебников не надо, сам тебя всему научу. Ты уж только будь со мной рядом, пожалуйста, капризы мои терпи, раз любишь, и сердитость мою. А я... — и замолчал. Тесак улыбнулся, не открывая глаз. — Сами же сказали, ваш. К-куда уж теперь денусь. И обнял покрепче, бережно.