Горные хребты. Под толщей снега

Чимину нравится гулять. Чимина тянет в горы, и он предполагает, что все дело в малыше. Малышу уже семь месяцев, он яростно пинается в животе, когда ему что-то не нравится, заставляет Чимина много есть, а еще гоняет смотреть на заснеженные пики гор. Весна в этом году выдается теплая, но снег на вершине все равно еще не растаял. Он укрывает их плотным одеялом и освежает. Чимину нравится гулять у подножия и просто смотреть, задрав голову. Воздух здесь чистый, местами прохладно-свежий, но такой приятный… Чимин, вспоминая прошлое, даже не понимает, почему эти горы давили на него? Почему пугали? Они же потрясающие. Чимин на мгновение зажмуривается, делает глубокий-глубокий вдох и так же протяжно выдыхает. Открывает глаза и… Вашу машу! Чимин дергается к довольно крутому склону, старается быть осторожным и не бежать опрометью, но все равно спешит. А потом сокрушается, ругается и сопереживает, рассматривая долбанувшегося с верхатуры снежного барса. Барс порыкивает, пытается встать, но у него не получается. Чимин гладит большую пушистую башку и успокаивает: — Подожди, я сейчас позову на помощь. Это ж надо было так… И, поднявшись, все же припускает в обратном направлении. Это, видимо, кто-то из молодняка. Не слишком крупный и еще неловкий. Ну и угораздило. — Юнги! Юнги!!! Чимин начинает верещать еще загодя, придерживая живот и начиная задыхаться. С этой дурацкой одышкой не быть ему марафонцем. — Что случилось? Альфа оказывается гораздо проворнее и уже через минуту стоит рядом, придерживая за локти и позволяя перенести на себя весь вес. — Котик там… Ох боже… — Чимин делает несколько вдохов и выдохов, чтобы привести дыхание в относительную норму, и продолжает. — Котик упал, Юнги. Сильно. Встать не может. Пойдем, я покажу, поможешь. И, переведя дух, разворачивается и снова припускает, будто не у него тут целый человек внутри. А когда до кота остается всего метр, слышит напряженно-перепуганный голос: — Чимин, остановись! Не трогай этого котика!!! — Что? Почему? — Потому что это не оборотень. Это дикий котик, Чимини. Давай, иди ко мне, осторожно. — Дикий? Ох, присвятые барсики… Чимин хватается за живот и семенит обратно к Юнги, который тянет к нему руки, стараясь не делать резких движений. — Так, а я его уже трогал. Он рычал, но я думал, больно бедняжке. А ты почему не сказал, что тут дикие котики есть? А если бы он меня сожрал? Кошмар… Но ему же все равно надо помочь? — Поселение рядом, они обычно никогда близко не подходят. Да и вообще с другой стороны гор обитают. Туристы еще рядом, «Симфония». Этот молодой, наверное, пропитание искал и свободную территорию. Пойдем, я вызову службу, его заберут и подлечат. Не трогай больше котиков без меня, хорошо? Чимин, уводимый Юнги, оборачивается, с беспокойством смотря на наблюдающего за ними раненного ирбиса, грустно вздыхает. Дикий не дикий, а жалко…

***

— Чонгуки, ты себе не представляешь, кого я сегодня нашел! — Чимин пинает дверь в чужую спальню ногой, смотрит на разворошенную постель и вздыхает. — Нет, ну вы бы тогда хоть дом запирали, я не знаю… Будто мне нравится смотреть на ваши голые жопы. Чонгук, а ты поднабрал, кстати, знаешь? Тэхен, как всегда отлично выглядишь... да... все-таки хорошая у тебя попа, накаченная, можно и посмотреть… — Чимин, выйди. — Так это ты выйди, я с Гуки поговорить пришел. Чимин держит в руках треугольную коробку молока и тянет его через трубочку. Громко, со смаком и с бульканьем. — Вы серьезно продолжите трахаться, пока я буду смотреть? — Во мне узел, твою мать, выйди! — О-оу… ладно, тогда подожду на кухне. Чимин делает несколько шагов назад, продолжая смотреть и улыбаться. Чонгук говорит что-то одними губами, возможно, проклинает, а Чимин тянет остатки молока. — Знаешь, Гуки, пока в тебе был узел, я нашел снежного барса. Дикого. И погладил его. — Жаль, что он тебя не сожрал! Чимин противно хихикает и, развернувшись, все же уходит на кухню. Пожалуй, он будет мстить Гуку до конца его дней.

***

— Ну и где ты взял дикого кота? — спрашивает Чонгук, находя Чимина не на кухне, а в гостиной на диване. — Мы с Юнги ходили на пикник. Юнги придремал, а я пошел гулять. А с горы долбанулся барс. Я думал наш, а он не наш. Юнги перепугался. — Сейчас семь утра, какой пикник в семь утра? — Мы ходили в пять, мне не спалось. Чонгук вздыхает, а потом садится рядом и, протянув руку, кладет ее на круглый живот. — Сейчас ты больше похож на востребованную модель, чем когда действительно ей был. Наглый, самоуверенный, капризный. — Три года терапии и сходящие с ума гормоны. И вообще-то я все еще модель! Ты видел новый банер в «Симфонии», а? Тэхен не говорил тебе? У них открылось родовое отделение, я снимался для банера и буклетов. — Правда? — Конечно. Он правда не говорил тебе? Чимин ерзает, устраиваясь удобнее, и откидывается на спинку дивана, слегка сползая по сидушке. — Не говорил… Да и зачем мне знать? — Как это зачем? Гуки, ты чего это? Расстроился, что я к вам завалился? Ну подумаешь, посмущал немного. И не видел я там ничего, и ты совсем не поправился, я просто пошутил. Чимин вытягивает ноги и смотрит, как они снова отекли. Не ступни, а бочонки. — Нет, просто знаешь, ты мне завидовал. Ты говорил, что я красивее, смелее, умнее, лучше во всем. Ты смотрел на меня и говорил, что это я должен был быть сыном твоей матери, тогда она была бы довольна. — Чонгук? — И, несмотря на мое хорошее к тебе отношение, мне нравилось то, что ты говорил. И как ты смотрел, и как ты нуждался во мне. Я старался не пользоваться, но мне нравилось, Чимини. И иногда я даже думал, что ты прав. А теперь вот… Его рука на мгновение замирает, а после начинает снова поглаживать живот, только теперь Чимин перестает чувствовать себя расслабленно и опускает взгляд, наблюдая за крупной большой ладонью. — Теперь у тебя есть то, что я хотел бы больше всего на свете, то, чего у меня никогда не будет. — Чонгук… — М? Он поднимает взгляд, а после удивленно приподнимает брови. — Ты испугался? Дурной, что ли, я просто исповедуюсь. Радуйся, тебе завидует тот, кому когда-то завидовал ты. Разве не прекрасное чувство? Ты злился, что я надоумил Юнги запереть тебя. Обижался, что не встал на твою сторону. Теперь ты знаешь, что тебе не надо врываться в нашу спальню, чтобы сделать мне больно в ответ. Тебе ничего не нужно делать, мне просто больно. И не смей плакать, Чимин. Даже если у тебя гормоны, не смей, потому что это ты испортил мне секс! — А зачем тебе секс, если ты все равно не залетишь?! — Это грубо! — Я знаю! Чимин отпихивает руку Чонгука, потом хватает ее и возвращает на место. Всхлипывает, сжимает его пальцы у себя на животе. — Ты дурак какой-то, Гуки. Зачем говоришь мне такое? А потом запрещаешь плакать? Как я могу не плакать, когда тебе плохо? Почему ты никогда не говорил раньше, не делился? А? Разве мы не друзья? — Друзья. — Ты ужасный друг, Гуки. Просто ужасный… — Чимин утирает его рукой лицо, считает выдохи и вдохи, чтобы успокоить истерику, но получается плохо. — И что? Что, ты совсем не можешь? Беты же редко бесплодны, обычно есть варианты, хотя бы с врачебной помощью? — Я проверялся. Полностью стерилен. Ты считал меня идеальным, а я брак… — Хочешь, отдам тебе своего? — Что? — Отдам своего тебе. А потом рожу еще. Юнги не будет против, я его попрошу, и он не откажет, потому что мне никто не отказывает. Хочешь? — Чимин? — А? — Лучше просто поплачь.

***

— Я не отдам тебе своего ребенка, — говорит Чимин, сидя на кухне за столом, втягивая сопли и делая глоток ромашкового чая. — Я знаю, — отвечает Чонгук. — По крайней мере не первого… — Чимини, успокойся. — И не второго. — Чимин… — Возможно, если у меня будет лишний? — Лишний ребенок? Чимин тянется за салфеткой, высмаркивается и кивает. — Да, в жизни всякое бывает. Чонгук качает головой, Чимин начинает хихикать, но потом делается серьезным и, скатываясь со стула, семенит ближе к Гуку, чтобы его обнять. — Кажется, я выплакал лишнюю воду и, возможно, теперь отек с ног спадет. Ты тоже можешь поплакать, Гуки. — У меня нет отеков. — Зато есть дерьмо в голове. Чимин говорит ему об этом доверительно, гладя по затылку, будто Чонгук его маленький, глупенький малыш. — Мне не нравится, когда ты меня отчитываешь. Мне кажется, что весы вселенной покачнулись не в ту сторону. — Я просто практикуюсь на будущее. Тебе нравятся горы, моему ребенку нравятся горы, боюсь, что он чем-то похож на тебя. Он неугомонный уже сейчас. — Он похож на меня? — Да. Твои непоседливые гены, видимо, передаются воздушно-капельным. Будешь вторым папочкой… Ладно, Юнги не согласится с этим, так что будешь дядюшкой. — Я? — Ты. Хочешь дать ему имя? И сейчас я вполне серьезно. Можешь назвать его. Но тогда у тебя будут проблемы. — Какие? — Тот, кто называет ребенка, становится за него ответственным. Так что я заставлю тебя его купать. И гулять с ним. Тебе придется держать его на руках, качать его, смотреть, как он сладко засыпает. Ты будешь вынужден учить его говорить: «Гуки». Это очень… Очень серьезно, ты же понимаешь? — Ёнхо. — Ёнхо? Замечательное имя, — говорит Чимин, а потом похлопывает растроганного Чонгука по плечу и сообщает: — Мне пора пить витамины, так что я пойду домой. Скажу Юнги, что нашел нам бесплатную няню. Ёнхо… У тебя такие большие проблемы, Чонгуки, и я так счастлив. Чимин подмигивает другу, потом мнущемуся на пороге кухни Тэхену. — Ладно, я и правда пошел. Он сейчас будет плакать, а ты его альфа. Так что у тебя теперь тоже проблемы. Ах, какая же все-таки прекрасная эта жизнь…

***

На самом деле Чимин не знает, чей Ёнхо ребенок. Не потому что у Чимина много альф, а потому что много омег и Чонгук. Малыш ходит по рукам, а к Чимину попадает только тогда, когда нужно покормить. Он даже начинает немного ревновать. Зато неплохо спит. Ночью Ёнхо, конечно, будит, просит есть или просто хнычет, но зато утром кто-то из поселения обязательно заявляется на порог, забирает спеленованный сверток и говорит: — Кшыть-кшыть-кшыть, папочка должен отдыхать. Вечером возвращается Юнги, всех выгоняет, но Ёнхо забирает себе. Качает на руках, сюсюкает и говорит: — Чимини, я не видел его целый день, дай понянчиться. На выходных заявляется Чонгук, забирает Ёнхо, сцеженное молоко и говорит: — Он у тебя всю неделю, дай мне побыть папочкой. Чимин, смотря на это все, ест клубничное варенье и жалуется Джину: — Моему сыну четыре месяца, а он уже не ночует дома, как думаешь, это проблема? — Это благо. — Ты уверен? — спрашивает Чимин и резко поднимает ноги: под ними пробегает мышь, следом пролетает Юсон, снося башкой с Чимина тапочки. — Я уверен, — отвечает Джин, поправляя немного съехавшую скатерть. — Возможно, ты прав… — Чимини, ты здесь… А где Ёнхо? — Юнги, успевший уже переодеться после работы, сбрасывает шлепки и подходит, чтобы крепко обнять. — Я не знаю. — Ты не знаешь, где наш ребенок? — Наш ребенок четыре месяца назад был во мне, потом он из меня вышел и стал общим. Так что да, я не знаю. Но… — Чимин поднимает глаза на микроволновку, смотрит на цифры, показывающие время, и сообщает: — Через полчаса он захочет есть, и мне его принесут. — Через полчаса? — уточняет Юнги. — Да, через полчаса, — отвечает Чимин, а потом вскрикивает от неожиданности, когда Юнги подхватывает его на руки. — Значит, у меня есть полчаса, чтобы сделать нам нашего ребенка… Джин, пока. — Эй-эй, я пока не хочу, мне нравится делиться! — возмущается Чимин. — Котенок, мы можем не рожать, просто делать. Нельзя, знаешь ли, терять сноровку. — А-а-а… практика… Пока, Джин, — машет ладонью Чимин, а когда Юнги выносит его на улицу, сообщает. — Хотел тебе сказать, что практика нужна почаще. — Насколько чаще? — деловито уточняет Юнги. — Ну чтобы прям вот ни одной детали не забывалось… — Будем повторять материал каждый день? — Думаю, дважды в день. — Прям настолько? — Возражения? — Если не утром и вечером, а два раза утром или два раза вечером, устроит? — Идеально… Юнги подбрасывает его на руках удобнее и прибавляет шаг. — А в выходные трижды, — предлагает. Чимин обнимает его крепче за шею и томно шепчет на ухо: — На выходные столько, сколько альфа попросит… У Юнги загораются глаза, а Чимин прикидывает, справятся ли контрацептивы с таким объемом практики… Но если нет, эта проблема снова станет общей.

The end