Горные хребты. Под толщей снега

Чимин бы не хотел проходить это снова, но после трех дней, которые он провел бок о бок с Юнги, практически не отходя ни на шаг, ему становится лучше. Настолько лучше, что он благосклонно принимает от Джина банку с вареньем и решает, что эта жизнь не такая уж паршивая. Он все еще не хотел бы проходить это снова, но однажды он сделал это, сможет и второй раз. А потом третий и четвертый, и десятый, если потребуется. Чимин чувствует, как в нем мешается истерика с лютой ненавистью, и дырявит крышку банки ножом, когда не получается открыть. — И с кем я живу… — весело интересуется Юнги, прибежавший на удары и скрежет, отбирает нож, варенье и сам избавляется от крышки. — Я не знаю, чего мне хочется больше… Плакать или все крушить. — Хочешь, съездим в зал, и ты полупишь грушу? Или съездим в магазин, купим грушу и установим дома? Грушу и биту, потому что эти ручки не должны пострадать. Юнги ставит перед Чимином открытую банку, перехватывает его ладонь и целует костяшки. — Это слишком долго. Давай ты слепишь снеговика, и я его отмутузю? — Без проблем. Кушай, котенок, а я пойду все подготовлю. Кажется, Чимин обожает этого мужчину.

***

— Идиотский врач, — жалуется Чимин, утирая платочком слезы. — Он меня задолбал. Кан меня, конечно, выпотрошила, зато быстро, и отпустила к тебе, а этот третью встречу назначил! Чимин в гневе. Он задолбался рассказывать про свою жизнь, делиться различными подробностями, особенно теми, которые не затрагивались раньше. Что надо этому мозгоправу? Он уже вытащил из него все, что нужно было подтвердить для суда. Чимин был искренен и сидел ревел, как в первый раз. Сегодня он тоже ревел, но не так искренне, скорее, для эмоциональной окраски. Папа хороший, мама злая, а он бедняжка. Это глупо отрицать, потому что помимо психиатра есть другие медицинские заключения. Так какого черта? — Скорее всего, для полноты картины. Кан Сумин не моя подруга и не моя знакомая, она просто первоклассный специалист, который умеет работать по запросу. Так что ничего нового в заключении не напишут. А если попробует, то будет третье слушание, потому что на некомпетентность будем давить уже мы. Чимин протирает кончик носа и, отвернувшись к окну в машине, съезжает ниже по сидению. — Напишут. — Что? — Я говорю, что напишут. Я не особо хотел говорить, но у меня плохо получается хранить секреты. Юнги, скажи, а насколько оборотни дружны, если брать тех, кто не в клане? — Почему ты спрашиваешь? — Я просто... Я начал замечать, что вы пахнете иначе. Я имею в виду феромон, он не просто сильный, я чувствую отличие от человеческих альф и некоторые схожие нотки между оборотнями. И мне кажется... Я почти уверен, что я встречался с одним оборотнем раньше. — Встречался в каком плане? Чимин съезжает еще ниже, желая вообще скатиться на коврик, и тихо отвечает: — Я с ним спал. И я не был совершеннолетним. Я достиг тогда возраста согласия, но меня не спрашивали. Это… не было насилием в прямом смысле, потому что я не сопротивлялся, не убегал. Я делал все хорошо. Как надо. Чтобы потом как надо сложилась моя карьера. Но я все еще не был совершеннолетним, это все еще было по договоренности и, возможно, если оборотни дружны, то он мог бы выступить на суде? Можно даже не говорить о постели, можно… солгать. Сказать, что моя мама меня предлагала, но он отказался. Просто чтобы подтвердить ее мотивы, понимаешь? Я хочу, чтобы на следующем слушании вынесли решение, я не хочу проходить это десятки раз, я не хочу судиться годами. Я хочу, чтобы от меня все отстали. Я хочу жить свою счастливую жизнь. Я хочу жевать маленькие огурчики с грядок, есть клубничное варенье и целоваться с тобой. Я хочу тишины, спокойствия и беззаботности. Я хочу перестать злиться на свое отражение. Я хочу перестать прикидывать, сколько калорий ты впихнешь в меня сегодня, а сколько завтра, я хочу перестать думать о том, чтобы после особенно вкусного и сытного ужина пойти и срочно избавиться от него. Я хочу быть здоровым, Юнги… И я… я… я хочу детей, даже если они будут котята, потому что котята тоже милые. И я хочу провести жизнь с тобой, с моим альфой, с одним альфой… Под конец Чимин чувствует, как горло перехватывает, как он начинает гундосить и задыхаться от слез. Нащупывает ручку, тянет и, навалившись плечом на дверь, вываливается из машины. Юнги что-то говорит, зовет, но Чимин просто сидит на ледяном асфальте на парковке, обняв себя руками и пытаясь глотнуть свежего воздуха. Его лицо мокрое от слез, в горле их горько-соленый привкус — это отвратительно. — Я отвратительный. — Ты не отвратительный, ты очень-очень грустный. Юнги поднимает его с асфальта и держит на руках, как невесту, покачивает из стороны в сторону. — Скажешь мне его имя? Чимин всхлипывает и кивает, но молчит.

***

На третьем слушании они все-таки делают это. Пытаются внушить всем, что Юнги — манипулятор, который соблазнил, совратил и заставил бросить работу. Чимин не выходил на связь целый месяц, его могли держать взаперти и запугивать… Отчасти это, конечно, правда. Вот только клиническая картина показывает, что Юнги не тот, кто растоптал, а кто собирает заново кусочек за кусочком. Отрицать это бессмысленно. Для этого есть не только показания второго психотерапевта, но также свидетели. Естественно, Сокджин, бесспорно, Чонгук, а еще, к полнейшему удивлению, девочка-визажистка и тот самый главный фотограф, который кидался в Чимина тапками. Люди из агентства на его стороне, как такое возможно? Они все говорят, как мать обращалась с ним, как не стеснялась прилюдно высказаться о его внешности, и какими стеклянными в ее присутствии у Чимина были глаза. Слушая их свидетельства, Чимин испытывает жгучий стыд. Он никогда не думал о том, что все это видят и слышат. Он никогда не думал о том, как мама унижала его на глазах у всех. Он тогда кроме нее никого не видел. И он чувствовал себя страшно виноватым. Он считал, что заслуживает. А теперь ему стыдно, потому что он не маленький мальчик, но его жизнью помыкали, как будто бы да. Как будто он раб, не имеющий права голоса, будто он бесчувственная кукла, которую можно уродовать по своему желанию. Мать уродовала его. И тело, и душу — все. У Чимина десятки шрамов, которые он пытается залатать на терапии, однако швы вечно расходятся. Он не маленький мальчик, но эмоционально именно он, и, когда из него пытаются вырастить нечто взрослое и самостоятельное, он пугается и хочет спрятаться. Полгода… полгода сеансов с психологом, а толку никакого. Семь месяцев судебных тяжб, итог тот же. Чимин уже даже не слушает, кто выступает и дает показания. О чем они там говорят, кому злостно стучит молоточком судья за чрезмерную эмоциональность. Он просто готовится к тому, что слушание опять перенесут, потому что адвокаты агентства придумают что-то новенькое, но… не переносят. Присяжные удаляются для совещаний, судья удаляется тоже, а когда все возвращаются и занимают свои места, выносят решение. Чимин ничего и никому не должен. Он плачет и, обнимая Юнги, шепчет ему благодарности.

***

— Ты бы хотел сделать это? — спрашивает Юнги. Чимин улыбается и уверенно говорит: — Да! Возможно, это не самое лучшее решение, возможно, Чимин в гробу видел все эти слушания, но ему кажется, что это будет честным? Подать встречный иск. Сначала он думал, что ему будет достаточно свободы, но ему недостаточно. Чимин почти никогда не поступал плохо, был очень хорошим и послушным мальчиком, однако мать его наказывала. И она была плохой, очень плохой, так разве он не имеет права наказать ее в ответ? Имеет. Так говорит Юнги, и Чимин с ним соглашается. Ему вообще нравится соглашаться. Последний месяц они ходят на терапию с Юнги вместе, и да, это было самым правильным решением, так стоило поступить изначально. Почему Чимин пытался сам — неизвестно. Зачем? Абсолютно провальная затея. Зато теперь все отлично. Парадигма терапии изменилась, и от работы над самостоятельностью они переходят к здоровой созависимости, или иначе — Юнги за все отвечает, а Чимин хороший, маленький котенок. Вот и все. Хороший маленький котенок, который познает свои истинные желания через Юнги. Все желания. В том числе в еде, потому что психолог запретил говорить: «Ешь, Чимин!», он настоял, чтобы это звучало как: «Что ты хочешь поесть, Чимин?» Сначала это были фрукты и овощи, потом немного рыбы и крупы, потом Чимину надоело бесить альфу и он вернулся к нормальному рациону. Теперь Юнги спрашивает: «Что тебе приготовить, Чимин?», а он отвечает: «Что-то очень-очень вкусное». Потому что от вкусного слишком жалко избавляться. А мысли эти все еще периодически всплывают в голове.

***

— Как ты думаешь, насколько это было жестоко? — спрашивает Чимин. На улице уже третье их совместное лето, потому что с матерью они боролись долго. Но на очередной выпад адвокатов суд постановил, что никаких дополнительных экспертиз не требуется, потому что доказательства исчерпывающие. — Она так долго мне внушала, что без работы я стану бомжом, но уволился я, а банкротом стала она. Поразительно. — Котенок, я не понимаю, ты жалеешь или злорадствуешь? — И то, и то. Чимин улыбается, а после просит: — Расслабься. И помогает Юнги принять новую позу. Чонгук, отводя камеру от лица, показывает класс и делает еще с десяток кадров. С разрыва контракта это первая фотосессия Чимина. Она недалеко от поселения, на фоне зеленых гор, сочной травы и маленьких белых луговых цветочков. Чимин решил, что хочет снова посмотреть в объектив, хочет понять, страшно ли это или нет. С Юнги не страшно, а замечательно. Поэтому, когда они заканчивают, Чимин несется домой, чтобы заказать самый красивый фотоальбом, в который потом вложит их распечатанные фотографии. — Юнгия, мы будем самой красивой парой, которую только снимал Чонгук. — Он снимал только нас. — Эй. Чимин поднимает голову, отрываясь от телефона, и хмурится. — Разве ты не должен говорить мне при любом удобном случае, какой я красивый? — Конечно, должен. Поэтому я сейчас смотрю на тебя и говорю: «Чимин, ты невероятно красивый омега, переспим?» Чимин закатывается заливистым смехом, бросает телефон на садовую качель и подскакивает, запрыгивая Юнги на руки. — С таким альфой? Конечно, да!

***

Когда Юнги делает комплименты, он просто говорит: «Ты потрясающе выглядишь». И это не зависит от веса. Юнги не говорит: «Ты поправился и стал краше» или «Похудел и стал хуже». Нет, Чимин прекрасен всегда, а когда не прекрасен, Юнги говорит: «Котенок, может быть, какой-нибудь десерт?» И тогда Чимин встает и идет взвешиваться. Да, весы возвращаются в дом, потому что Чимину так спокойнее, и пусть у него случаются срывы, когда он просто отказывается от всего, это происходит все реже. И Чимин довольно быстро берет себя в руки. Или ему напоминает Юнги десертами. Это безопасный способ сообщить, что Чимин теряет в весе, и тогда он идет удостовериться, что цифра на весах опустилась ниже той, о которой они договорились. — Хочешь чего-нибудь сладенького? — спрашивает Юнги, и, прежде чем Чимин подорвется, он прижимает его к себе и целует в обнаженное плечо. — Все хорошо, котенок, это просто вопрос. У меня последнее время идея фикс опробовать какой-нибудь рецепт с выпечкой. Есть предложения? — Значит, я не похудел? — спрашивает Чимин. — А ты пытался? Юнги шепчет ему на ушко, потом за этим ушком целует и спускается ниже по шее, оставляя горячие следы своих губ, а ладонью оглаживает бедро и ягодицу, сжимает пальцы, примеряется… — Да… — Замечательно выглядишь, и тебя приятно трогать, самый красивый омега. — Ах… точно? — Точно. Подтверждает Юнги, кружа пальцами у слегка растянутого после секса сфинктера, гладит нежную кожу и проникает внутрь, добиваясь еще одного сладостного стона. — Точнее не бывает, мой прекрасный котенок. И пока ты не решишь, вместо сладенького у меня будешь ты… Чимин чувствует крупную головку, сменяющую пальцы, теряет связь с реальностью и думает, что такими темпами диабет Юнги точно не грозит.

***

— Знаешь, сначала я думал, что отдам часть денег на благотворительность. Психолог сказал, что существуют фонды, помогающие людям, пережившим насилие. Таким, как я. И которым нужна помощь. — И что ты решил? — Ты будешь меня осуждать? — Я похож на человека, который может тебя осудить? Джин ставит перед ним очередную банку с огурцами и диктует: — Закручивай. — Ладно, тогда я признаюсь, что зажмотил. Это мои деньги, я тоже пострадавший… Они мои. — Естественно, они твои, ты выиграл суд, тебе присудили моральную компенсацию и возврат денег с твоих гонораров после совершеннолетия, потому что твоя мать не имела права их получать. На них имел право только ты, и теперь они к тебе вернулись. Ты в праве ими распоряжаться на свое усмотрение. Кстати, как ты собрался ими распоряжаться или будешь держать на счете, как Скрудж Макдак? — Нет, я хочу открыть здесь пункт выдачи, потому что мне не нравится, что он только на территории «Симфонии». Юнги вечно забывает мои заказы. — То есть… — Джин ставит перед Чимином следующую порцию закруток. — Ты сейчас говоришь, что для тебя важнее покупки, чем бедные жертвы насилия? — Ты сказал, что не будешь осуждать… — Что ты, что ты, я не осуждаю… — Я сейчас случайно уроню банку на пол. Джин оборачивается и прищуривается. Чимин добавляет: — Себе на ноги, ошпарюсь, и Юнги тебя убьет. — Грязно играешь… Чимин довольно улыбается и, отставив закатанные огурцы, шлепает ладошкой по столешнице: — Давай следующую. Джин ставит осторожно банку, чтобы не вылился рассол, и говорит: — Я не буду тебя осуждать, если ты откроешь два пункта. — Что? — Терпеть не могу твой куций гриб. — GoodsGrid, Джин! Чимин оскорбленно прижимает ладошку к груди, продолжая их маленькую сценку, пока Сокджин прожигает его непоколебимым взглядом. — Ладно, хорошо. Но ты мне поможешь все организовать. Потому что Юнги и так сильно занят. Сокджин переводит взгляд с Чимина на банки, с банок на Чимина и хмыкает: — Делегирую Намджуну. Можешь обращаться к нему по всем вопросам. По всем, по всем, Чимини. Абсолютно по каждому. — Что он сделал? — Видишь эти банки? Это вторая порция. Потому что вчера он сломал полку в подвале и расхерачил все мои труды! — Я могу попросить его потом встать на пунктах за прилавки, он не сможет отказать… — предлагает Чимин и кладет ладошку на пока еще плоский живот, который станет очень большим через несколько месяцев. — Мне нельзя отказывать… — О нет, Чимини. Для этого я родил от Намджуна детей. Все при деле. Здорово я придумал, правда? Чимин довольно улыбается и кивает. — Замечательно придумал, Джини. А когда мы будем закатывать мою клубнику? — Завтра. Чимин отодвигает от себя последнюю банку, закидывает полотенце на плечо и усаживается на лавку, протягивая ноги под столом. — Замечательно. Я так люблю эту жизнь. — А меня? Чимин поворачивает голову к коридору и улыбается. Юнги улыбается ему в ответ, снимая лакированные туфли, и стремительно подходит, чтобы поцеловать впервые после долгого рабочего дня. Чимин незамедлительно подается навстречу, а когда отстраняется, смотрит в глаза мужу и уверенно отвечает: — А ты — ее главная часть.