Заветные слова на твоих устах

      Порой, бывают моменты, когда все мы подобно стаду баранов идём за каждым взмахом трости пастуха. Он может захотеть повернуть налево, где трава зеленее и гуще, может направо, где вода чище и слаще. А может и вперёд, туда, куда ты не знаешь, туда, где последствия отходят на второй план. Хотя нет, такое происходит не порой. Это окружает нас каждый день, везде, где бы мы не были. Мы всегда идём за тем, кто держит трость, совсем не думая о том, куда эта трость может нас привести.

***

Ramin Djawadi — The tower (на повтор)

      Воздух сырой, пропитанный плесенью и зловонием города. Рука, а может просто кровавое месево, крепче сцепляет пальцы на рукояти Глока, украденного из оружейного магазина. Но другого выбора не было: либо посылаешь нахер свои принципы, либо отдаёшь жизнь. Она проносится мимо валяющихся балок, игнорируя стекающую по грязным кожаным джинсам кровь, но откинуть на потом боль, пульсирующую по венам, подобно магме обжигая каждую частичку плоти, трудно. Нет, невозможно. Девушка вдыхает затхлый дым из трубы, торчащей из стены японского ресторана, в котором, как и на всём районе, до сих пор ведутся приготовления к съезду Верховиков, которых в гробу только не видали. Плевать она хотела на Верховиков, что полгода назад свергли прошлую власть, казнив всю семью Леонеля, горе-правителя. Политика и деньги никогда не интересовали её, и она не ответит, спроси ты: «Зачем пошла за Дженни?». Та не предлагала никаких богатств, не обещала высокого статуса, и даже не пыталась утолить жажду крови и зрелищ. Лишь мельком указала ей и сотне подобных на билет за границу железного занавеса. Ох, многое бы любой отдал лишь за мельчайший шанс взглянуть на мир за пределами котла без выхода, в котором их варят от рождения, до дня смерти. Возможно, это и стало стимулом Лисы, когда она самолично выстрелила Леонелю в висок. Жаль только, что слишком поздно она поняла: билет — миф, а вот лишь раз мелькнувшее в речи Ким Кровавое Воскресенье — вполне реальное. Манобан с трудом преодолевает препятствие в виде невысокого забора из разрисованного мелками шифера, на котором после неё остался кровавый след, будто дикое животное до мяса на лапах скреблось. За спиной слышатся чужие крики и приказы остановиться, иначе начнут стрелять, но девушка только рвётся вперёд, видя перед собой лишь ждущий её байк. Раздаётся первый выстрел, затем второй, третий, и каждый раз мимо, за это отдельное спасибо мусорным бакам, — думает Лиса, шипя и кряхтя запрыгивая на старый байк. После неё остаётся лишь редко заметный кровавый след и выхлопной газ, больно бьющий в нос преследователям, которые уже смотрели на мигающий синим экран. Манобан жучка на спидометре так и не заметила.

***

      Дверь открывается слишком громко, но Лисе уже не до этого. Она не чувствует кончиков пальцев правой руки, но прекрасно ощущает корку и высохшую у истока кровь, которую она потеряла в больших количествах. Если хозяина Обители не окажется на месте, это будет её последним днём в Сером Округе. Пожалуй, видеть этот обшарпанный потолок на последних минутах жизни хотелось бы меньше всего. Лиса кидает краткий смешок, смиряя взглядом мутнеющую перед глазами дверь и спиной прислоняясь к холодной стене, алая краска с которой уже потрескалась. Не так я мечтала закончить. Ещё одна грустная усмешка слетает с её губ, прежде чем те немеют, заставляя смиренно не издавать ни звука. Температура вокруг, а может в ней самой, она не знает точно, понижается на десяток градусов, но у неё уже нет сил даже дрожь чувствовать. Ей бы поскорее уснуть, ведь так тянет сладко поспать, чтобы проснуться с новыми силами. Вокруг картинка темнеет, и вот уже сон тянет к ней свои длинные руки, окутывая со всех сторон, но она не успевает головой свалиться вниз. Сквозь прикрытые веки она видит что-то яркое, сквозь толщу воды в ушах слышит разгоняющий по всему телу тепло голос, на ледяных щеках чувствует горячие ладони. Мягкие, любимые. Ладони, которые она ночами напролёт целовала, боясь упустить хоть малую их часть. На обомлевших губах она чувствует чужие, которые сминала сладко, в которые впивалась страстно. Она тянет вымученную улыбку, с трудом открывает свинцом налитые веки и видит горькие слезы, которые боялась заставить пролить. Каждая слеза кажется золотом, хочется словить, не позволять столь дорогому понапрасну пропадать. — Розита, — выдыхает Лиса, будто бы с облегчением, на деле же от бессилия говорить твёрже. Та кидает смешок сквозь слёзы, не успевает сделать глубокий вдох от всей боли в груди и желания громче зарыдать. — Сколько раз я просила не называть меня так, — давит из себя Розэ, хватаясь за руки Манобан. — Как лёд… — Розэ, послушай, — тянется к ней Лиса, но старшая перебивает: — Нет, я не хочу слушать! С тобой всё будет в порядке, слышишь? — она меж словами не успевает дыхание выровнять, чувствуя накатывающую к горлу панику. — Я сейчас вызову бригаду, тебя вылечат, и мы с тобой уедем за пределы занавеса! Никакая Дженни не будет нам помехой, мы оставим Серый Округ позади и уйдём отсюда. Плевать на Верховиков, плевать на козни и заговоры, плевать на всех! Она чувствует на своих плечах холодные руки Манобан, от чего ещё хуже сердцу делается; та тянет к себе, заключает в мёрзлые объятия, поглаживает по спине, будто разрешая зарыдать громче. — Есть только ты и я, Лиса, слышишь? Только моя Пранприя и твоя Розита. — Да… Да, — с трудом вытягивает Лиса. — Есть ты, есть я… И есть Дженни. От каждого слова Розэ чувствует, как под лёгкими режет, горло саднит, а желчь наружу лезет. Слишком горько. — Кто тебя просил лезть туда… Кто просил, Лиса?! Кто, мать твою, просил лезть прямо под прицел к этой ведьме?! — не жалеет сил на высокий тон старшая. — Послушай меня, — уже ощущая иссякающие силы хоть на что-то, умоляюще просит Лиса. Розэ позволяет себе рыдать в голос, но больше не говорит ничего, сквозь свои же стоны слыша тихие слова. Лиса протягивает руки к её щекам, тянет к себе, целует невесомо, а та за эти поцелуи цепляется как за надежду выбраться отсюда живыми. Младшая заглядывает в её заплаканные глаза своими, почти потухшими, на дне которых еле плещется когда-то горевшее пламя. — Кровавое Воскресенье, — произносит одними губами Манобан, взглядом прося не срываться на плач вновь, а дослушать. — Она соберёт бригаду Серого Округа и начнёт массово расстреливать всех и каждого, не зависимо от пола и возраста. Розэ кладёт ладонь поверх ледяной ладони Лисы, про себя истошно вопя от обиды и досады над происходящим, но продолжает кивать сквозь слёзы, глотая встревающий ком. — Ты должна передать Богому… Нужно опустошить Округ прежде, чем руки Ким потянутся сюда. Ван Кайе, — она запинается, делая глубокий вдох и заново набирая сил на говор. — Ван Кайе обещал предоставить десять фургонов на перевозку людей в Штат Огайо. Сейчас… Немедленно отправляйся в головной центр, доложи о её планах на жатву, пока не поздно. Она уже собрала ораву солдат, которые только и ждут её приказа. — Подожди, — мотает головой Розэ, будто очухалась из сна. — Я не оставлю тебя здесь. Мы вместе расскажем, мы вместе сделаем это! — Розэ… Розэ… — пытается её успокоить младшая, с трудом удерживая её плечи, но тут же хватка её ослабевает. У старшей с губ срывается крик от испуга, когда Лиса падает на холодный пол. Губы её цвета мела, глаза пусты, но сердце по прежнему бьётся. Розэ по щекам проводит, трёт руками, наивно пытаясь согреть, губами прижимается к её груди, будто ими хватаясь за каждый стук, и слышит откуда-то сверху: — Наше с тобой «вместе» уже закончилось, — сквозь последние секунды улыбки тянет Лиса, вытирая слезу на щеке любимой. — «И жили они вчера, сегодня, завтра»… Ведь так ты мне рассказывала…? У старшей сердце удар больной пропускает, каждая мысль под кожей вырезается, но пора уже принять ситуацию… и отпустить её. — Да, именно так, — по её щекам слёзы солёными дорогами тянутся, а нежная улыбка не пропадает. — Вчера, сегодня, завтра. Тело в её руках млеет, связки в её горле рвутся от обиды и тоски, а за дверью заряжаются ружья.