Заветные слова на твоих устах

🌹🌹🌹

Для кого столь прекрасный цветок?

Для столь прекрасной тебя.

      Она просыпается в холодном поту, чувствуя ком, глыбой застрявший в горле. Грудная клетка тяжело вздымалась, а каждый вдох и выдох отдавался болью где-то в боку. Нечто, нахлынувшее на Чеён внезапно, подобно тысячам острым ножам пронзило её, пульсирующей остротой отдаваясь в висках. Ей хочется поскорее заснуть вновь, хочется протянуть остаток этой ночи в спокойствии, чтобы суметь хотя бы этот день начать встав с той ноги, потому как прошлые пять остались позади лишь огрызком удачного шага навстречу к мечте. С тех пор, как в её жизнь ураганом ворвалась та девушка, прошло пять дней. Пять мучительных дней и столько же ночей. Ей хочется верить, что это всё её глупое воображение и слишком большой поток мыслей от всех неожиданностей за последние дни, но сон, приходящий к ней каждую ночь, стоит только луне занять место на небе, не даёт покоя настолько, что привычный мир начал казаться для неё чужим. Она не замечает за собой, как окружающие незнакомцы становятся ещё большей серой массой, в лицах которой она ищет то самое. Жизнь возвращается в привычное русло, однако в эту жизнь не возвращается сама Чеён. Пак порой не слышит ржание коней, не слышит топот верблюдов и гомон людей, утопая где-то в закоулках своего разума, но слышит тонкий-тонкий голос, восторженный, детский. Слышит брань где-то за спиной, видит пред закрытыми глазами красный оттенок, бардовую несчастную розу. Первую на её счёту. В мыслях о ней и проходили эти тяжелые дни. Девушка тяжело выдыхает и вытирает пот со лба, выпрямляясь на выступе у стены, на котором уснула. Меня уже тошнит от сна. Ей хочется вывернуть нутро наизнанку и закричать что есть силы. Закричать так громко, что та, кто нарушила её душевный покой, услышит все душевные терзания и почувствует моральную усталость, обрушившуюся на бедную воровку. Ей хотелось в это верить. Удивительно, как сильно чужие искрящиеся карамелью глаза и золотом блестящие волосы напомнили нечто, оставшееся давно позади. Невинный проступок, решивший какой будет её вся оставшаяся жизнь. Воровством всё началось, воровством всё и закончится, — пролетает в её мыслях грустно, но она старается не думать о подобном, ведь пока перед тобой есть цель — у тебя есть причина не бросаться в отчаянье, в крайности поставленных себе же рамок. А цель есть — жизнь без мысли, приходящей каждый вечер, звучащей: «Будет ли у меня этой ночью крыша над головой?». Вдруг около неё раздаётся шорох — это ткань входа шелохнулась. Пак хочет верить, что это вновь её бурлящее воображение дало о себе знать, либо липкая, окутавшая её паранойя, однако после раздаётся второй звук, намного более громкий, нежели оно могло быть днём, когда город кишит людьми. Рука Чеён не успевает дотянуться до трости, стоящей около, ибо холод металла, приставленного к горлу, заставил её остановиться в миллиметре от древесины. Она чувствует лезвие наточенного кинжала у своей глотки, и на тот момент в её голове не было ничего: ни мыслей, ни идей как выбраться из этой сложной ситуации. Лишь страх, парализовавший всё её тело. Пак ощущает, как с каждой секундой в тишине остатки её сдержанной молчаливости сыплются сквозь пальцы как песок, подобный тому, что сейчас подымался ветром за окном. Ей хочется верить, что всё закончится быстро, но её юношеская храбрость старалась сохраниться в столь трудном после плохого сна состоянии, когда тело и разум в смятении. Она не выдерживает этого груза в лице тишины и нагнетающей атмосферы, и говорит: — Тело только закопай, если уж надумал прирезать. Не хочу дохлой тушей валяться и гнить здесь. Секунда — и лезвие перед ней пропадает, переставая давить её своим угрожающим холодом, но не успевает Пак вздохнуть полной грудью и обернуться, как перед ней появляется нечто другое, а над ухом раздаётся въевшийся в неё за эти дни игривый голос: — Ну вообще-то, я это не на твои поминки сюда тащила. Пак боязливо опускает взгляд вниз и обнаруживает чуть ли не вплотную прижатую к ней охапку роз с торчащими шипами. Чужая тонкая ладонь, держащая цветы, в мелких царапинах и ссадинах, однако впавшая в ступор Чеён уже вовсе не понимает происходящего сейчас. Она с силой толкает цветы и вскакивает, тут же хватаясь за ноющие виски, но рукой приказывает той самой златовласой не приближаться к себе ни на дюйм. — Какого чёрта?! — воскликнула Пак, никак не боясь, что разбудит своим возгласом пол улицы. — Снова ты…! Ты…! — Лиса, — спокойно уточняет своё имя гостья, удобно располагаясь на несчастном пуфе. — Меня зовут Лиса, я говорила при нашей последней встрече. Знаешь, — медленно тянет она, будто пробуя каждое слово на вкус. Её веки чуть препущены, ноги вытянуты, одна рука играется с золотым локоном, пока обескураженная столь наглым поведением Чеён пыталась прийти в себя после произошедшего. — даже обидно. Ты не вспоминала меня эти дни? — О чём ты вообще говоришь?! — не понижает тона Пак, прижимая к себе трость. — Ты заявилась в мой дом, наплела непонятно что и так же быстро исчезла, — перечисляет она, оставляя без внимания то, что все эти дни она могла думать только о ней. — хотя и не надолго! — Ох, я вся в делах! Чеён вновь давится собственным возмущением, когда Лиса снова растягивает по-кошачьи очаровательную улыбку, тут же хватая рукой один конец трости. — Садись, что ты как не дома, — почти промурлыкала она, приглашающе указывая рукой на место рядом. — Я столько шла сюда, хотя бы сделай вид, что рада мне. — Да я знать тебя не знаю… — почти прошептала Пак, боязливо подходя к гостье ближе. — Просто скажи, что тебе надо? Ты видишь, — она очерчивает пальцем и глазами свою обитель, и возвращается взглядом обратно к Лисе. — у меня совсем ничего нет, кроме этого несчастного пуфа и его содержимого, которое — мой единственный способ зажить как человек. — Ты ценишь не то, что нужно, — вдруг став серьезной и чуть выпрямляясь, говорит Лиса, после отодвигаясь и освобождая место. — Нужно уметь находить хорошую жизнь в мелочах. — Ты этому меня учить сюда пришла? — Может да, а может и нет, — по прежнему загадками говорит гостья, своим подобным бархату взглядом скользя по лицу Чеён, которая, всё ещё держа трость, села на край пуфа. — Ты узнаешь точно, если прекратишь выгонять меня. Знай: я не желаю тебе зла. — Тогда, что ты хочешь? В комнате повисает неловкая пауза, сквозь которуе слышались лишь тихие шумы ночных улиц. Чеён чувствует на своей коже чужой взгляд, пропитанный далеко не враждебностью, а неизвестным ей чувством. Будто глубокая печаль таилась в глубинах этих двух жемчужин, блестящих в свете белесой луны. Печаль смешанная с чем-то горьким, будто смесь из противоречивых чувств. Она не может понять, что вообще представляет из-за себя эта девушка, но к ней есть любопытство и некое влечение, которые сформировались за эти мучительные ночи, ведь она так врезалась в корки её подсознания, что ни одна другая мысль не могла её отвлечь от этих золотых волос, глаз, пропитанных карамелью, медовой кожи и шелкового голоса. Единственное, что удерживает Пак от того, чтобы сесть ещё ближе и дотронуться до Лисы, поверить — существует ли она, или это очередной сон, — это её здравое мышление, которое требует поскорее выгнать незнакомку. — Я хочу общения. Пак не сразу понимает, что Лиса что-то сказала, и спустя пару мгновений она распахивает глаза шире. — Я хочу общения, — повторила Лиса, пальцами ковыряясь в своих прядях. Она опустила веки, устремляя взгляд к своим коленям, после сомкнула алые губы, будто раздумывая над чем-то. — Живого разговора. Нет, не так, что бы мне постоянно поддакивали и при этом вертели перед моим лицом подносом с едой. Это выматывает и вызывает желание сбежать от односторонних разговоров далеко и на долго. — Тогда… — бегая глазами по песку под своими ногами, произносит Пак, уже не так крепко цепляясь за трость в своих руках. — Почему я? Столько людей в городе, а ты пришла ко мне! Вновь повисает недолгая тишина, и на лице Лисы расцветает лёгкая улыбка. — Я скажу тебе, — говорит она, и внутри Пак уже было вновь загорелся огонек любопытства. Она не знала, чего именно стоит ожидать. Какие слова она хочет услышать? Что этот выбор абсолютно случаен или что всё наоборот — она намеренно выбранная цель? Ей хотелось услышать что угодно, лишь бы не терзать себя в желании узнать что вообще движет этой девушкой, но она не была готова услышать какую-либо отговорку от ответа. — Но сначала тебе придётся разделить со мной тридцать ночей. — Что? — не поняла Пак, озадаченно хлопая глазами и поджимая ноги под себя. — Тридцать ночей быть рядом со мной.

🌹🌹🌹

       Ту ночь Чеён помнит смутно: какие-то обрывки от фраз мелькали в её сонной голове, но неизменно точно ей слышалось, как шёлковый голос прошептал ей о тридцати ночах. Когда гостья пропала так же быстро, как и пришла, Пак с неким облегчением на душе уснула и впервые за неделю смогла спокойно отоспаться. Ей кажется, будто её внутренние терзания испарились после этой мимолётной встречи, которую она с трудом может вспомнить от и до. Следующий день начался очень удачно: ничто уже не портило ей настроение, что порхать меж людей было в разы легче, а на базаре собрался толстосумый люд, потому ей удалось собрать целых три золотых монеты. Казалось, будто тысячи оков спали с неё, а плечи расправились подобно крыльям, что её даже не отпускало желание взмыть в небо. И казалось ей, что всё наконец вернётся на круги своя: ежедневная рутина и вечера наедине с собой уже хотели занять свои законные места в жизни, но вот только она не ожидала, что когда вернётся в свою небольшую берлогу, обнаружит уже оклеймившую это место своим гостью. — Вновь ты, — скорее уже просто принимает сам факт её присутствия Чеён, спокойно укладываясь на разложенные ткани у дыры в стене. — Вновь я, — отвечает та, после осматривая яблоко, взятое с подноса около неё. Она протягивает сочно-красный фрукт Пак. — Попробуй, — говорит она, но Чеён даже не подала виду, что слушает. — Они вкусные. — Нет, — отрезает воровка, отворачиваясь, — Вдруг оно отравлено. — Глупости, в этом нет никакого смысла. Пак невольно закусывает губу, мысленно соглашаясь. Да, в этом действительно нет никакого смысла. Она это прекрасно осознавала, однако было в ней некое желание немного потянуть на себя этот канат, натянутый между ними, но в итоге лишь сморозила бессмыслицу. Лицо Лисы вновь озаряется широкой улыбкой, когда Чеён молча тянется к ней и забирает из её рук яблоко, тут же откусывая. Брови воровки медленно ползут вверх, а глаза не могут скрыть изумления, и хотела она уже заговорить, как гостья её тут же перебивает: — Да, они, — она указывает на весь поднос с красными яблоками, — из «Красного» сада госпожи Будур. Попробовать плод из этого дивного сада Пак удалось лишь единожды, когда в городе проходил фестиваль в честь празднования Союза Империй: Ильяса, Мигары, их родной Банхолы и нескольких государств Маривитянского Пролива. В город-посредник прибыло много людей, так что незаметно стащить пару-тройку экзотических фруктов не составило труда, и Чеён готова поклясться, что за всю свою жизнь не пробовала ничего сочнее. Узнать эти фрукты из сотен других было легко, ведь у них всех одна отличительная черта — ярко-красный цвет, будь то виноград или апельсин. — Нравится? — спрашивает Лиса, глядя на то, с каким удовольствием Чеён справляется с довольно маленьким фруктом, а та лишь кивает, откладывая остаток яблока. — Что такое? — Они очень дорогие, — нахмурив брови, отвечает Пак, после поджимая губы. — Зачем ты их принесла? — Мне хотелось порадовать тебя. — Я могу повторить свой вопрос. Никто не делает что-либо просто так. — Боже, какая ты подозрительная ко всему, — фыркает Лиса, закатывая глаза. — Будь проще. В комнате вновь повисает тишина. Чеён не отрывает взгляда от гостьи, следя за тем, как вздымается её грудь под голубой шалью, будто чувствуя каждый вдох и выдох. Глаза Лисы смотрят куда-то в небо, будто она считала каждую из сотен тысяч звёзд, и кажется Пак, что эта девушка — мираж, пришедший к ней в бреду. И лишь одно доказывает её существование — глаза. Живые, наполненные чувством — грустью. Её юношеское любопытство пыталось определить: от чего эта грусть? Душевные ли терзания прячутся за этой игривой улыбкой? Или это слишком мрачные мысли самой Чеён создали ей такой образ? Она не знает. Она ничего не знает, когда рядом эта незнакомка.       Следующим вечером Лиса приходит позже самой Пак, хотя оно и не удивительно: Чеён мчалась домой со всех ног, будто боясь не застать там гостью, и она солжет, если скажет, что пустота в её обители не вызвала у неё тяжкого разочарования, которое испарилось, стоило златовласой появиться на пороге. — Ждала? — еле сдерживая улыбку, спрашивает Лиса, ставя на пуф немного плоскую деревянную коробку. — Вовсе нет, — фыркает лежащая на тканях Пак, отворачиваясь к улице. — Ждала, — уже скорее утверждает гостья, открывая защёлки коробки. Глаза Пак тут же заискрились, когда та раскрыла ящик и начала доставать оттуда разные фигуры красного и белого цветов. — Умеешь играть в шахматы?

🌹🌹🌹

      Во дворце уже несколько дней крайне неспокойно, что ощущалось во всём: в суетливой прислуге, в уставшей от беготни страже, и даже в нём самом — принце Банхолы, хоть и не наследном. Настроение всех здесь во многом зависело от него — всегда вспыльчивого, избалованного, как бы ему не был неприятен этот факт. И сейчас он вновь не в духе. Он ощущает, как внутри него закипает магма из отрицательных чувств, неприязни ко всему, что его окружает, но собственная гордыня не позволяет ему признать, что виной всему лишь зависть, не более. — Где она ходит?! — рычит он на прислугу, что крутилась около. — Стража уже ищет её, — покорно опустив взор, отвечает один из ряда стоящих, глубоко внутри стараясь скрыть свой страх перед представителем королевской семьи. — Я приказал стоять у её дверей, чтобы она не смогла выйти из покоев! — не унимается принц, — Так почему её там нет?! В ответ — молчание, потому что никто не знал, как именно девушка выбралась из своих покоев, и сам юноша тоже прекрасно понимает, что они в неведении, но это не мешает ему выпускать пар на них. Он не замечает, что его всплески эмоций уже поперек горла всего дворца стоят, что он своими действиями зажимает всех и каждого здесь в тиски. Но в чём же причина? — Маленькая сука, — шипит он, хватаясь за свои смоляные локоны, оттягивая их и с неким отчаяньем и усталостью выдыхая. Он подходит ближе к перилам, ощущая, как ночной ветер успокаивающе ласкал его лицо, и чувствует, что снова закатывать панику попросту нет сил. — Снова устроил этот спектакль? — слышится позади, и он тут же дёргается, боязливо осматриваясь и ловя взглядом чужой хрупкий силуэт на фоне ночных ламп. Видя подошедшую девушку, к его горлу тут же подступает горькая желчь, и ему жаль, что не сможет обжечь её, так как той абсолютно не интересны его чувства, его обиды. За считанные секунды он оказывается около неё, с силой хватает за локоть и тянет к себе. Их глаза встречаются, но и в тех и в других лишь одно — неприязнь. — Где ты шляешься? — шипит он ей в лицо, на что та, вырвавшись и поправляя волосы, отвечает вопросом: — Зачем ты выставил стражу у моих дверей? — Чтобы ты не покидала покои, — хмыкает юноша, поправляя ворот своей шелковой рубахи. — На каком основании? Ты прекрасно знаешь, что ничего противозаконного я не делаю, — уже спокойнее тянет девушка, стараясь сохранить дистанцию между собой и принцем, который делал по одному шагу к ней. — Кому из нас поверит отец? Тебе — женщине, или мне — первому сыну? — Он поверит тому, кто выиграл три масштабные войны за эти пять лет, тому, кто принес мир и славу его империи, — отвечает она, с прищуром смотря за тем, как тот поджимает губы, с каждым её словом сжимая кулаки сильнее. — И мы оба прекрасно знаем, что это не ты. — Заткнись! — воскликнул он, после закусив губу. Принц знает, что в такое позднее время нельзя шуметь и поднимать гомон во дворце — наказ отца. — Женщинам запрещено покидать свои комнаты после того, как сядет солнце, — продолжает, бегая взглядом по периметру, будто пытаясь ухватиться хоть за что-то. — Ты не имеешь права даже стоять рядом со мной не с опущенной головой! Его голос становился все громче и громче, что возгласы могли быть услышаны и на самых нижних этажах, но сейчас он об этом уже не думал. Он просто хочет, чтобы девушка исчезла, чтобы она больше не давила на него своим существом, чтобы его гордость не задыхалась от обиды. — Поверь мне, когда отец передаст мне престол — ни ты, ни кто-либо другой не посмеет посчитать себя выше женщины. Запомни это, брат, — устало говорит она напоследок, прежде чем пропасть в дверях, лишь бы не слышать этого бреда.

🌹🌹🌹

      Время пролетает слишком быстро. Так быстро, что Пак даже не заметила оставшиеся позади одиннадцать дней, каждый из которых — то, что никогда и никто не сумеет у неё отобрать — воспоминания и чувства. Она помнит, что на третью ночь её открытое, хотя и напускное нежелание вести диалог испарилось вовсе, под влиянием чужого шёлкового голоса, а смотревшие на неё с мольбой глаза, просящие доиграть в шахматы ещё немного, заставляли подчиниться. Ещё неделя дней ушла на чтение. Пак помнит, какого было удивление гостьи, когда она без её помощи сумела зачитать первые строки принесённой ею книги. — Ты умеешь читать? — не скрывая своего удивления, спросила тогда Лиса. — Друг научил, — гордо задрав подбородок, ответила ей Чеён, и каждая последующая строка, каждый стих о любви был для Лисы как самый сладкий мёд для ушей. Пак читала, вкладывая в каждое слово максимум чувств, но замолкла, стоило чужой изящной ладони опуститься на её голову. Воровка до сих пор видит перед собой эти полные гордости глаза напротив, и тихое «ты молодец», которое ей прошептали на ухо, прежде чем вновь пропасть в темноте ночи. Сейчас же, Лиса сидит на тканях, наблюдая за тем, как Чеён дочитывает последние страницы, хмуря брови, пытаясь рассмотреть буквы в свете масляной лампы. Черты её искажены тенями, лежащими на лице, и будто бы желая видеть ближе, Лиса поднимается вместе с последней пролистанной страницей. Она в пару мгновений откладывает книгу из рук воровки и тушит фитилёк лампы, после чего комната тут же погружается для них обеих во тьму. Какие-то очертания лишь видны в свете луны, такие как: пару ковров на песке, один край пуфа, что был ближе к дыре в стене, и свисающие с него ноги Чеён, обрамлённые михенди, которые они сделали буквально вчера. Пак до сих пор бросает в дрожь от этих фантомных, обжигающих касаний на её коже, которые мерещились ей каждый раз, когда Лиса смотрела на неё, а сердце по-странному трепетало, когда в голове слышалось что-либо, сказанное этим тягуче-приятным для ушей голосом. Лиса медленно ложится между ног Чеён, укладывая голову на её сложенных на животе руках, и тут же расслабленно выдыхает и прикрывает глаза. В свете луны Пак может рассмотреть длинные ресницы, что обрамляли её веки, бархатную кожу, по которой уже скользят её пальцы. Она проводит по скуле, щеке, пока не доходит до губ. Слишком прекрасна, — пролетает в мыслях воровки, когда она коснулась уголка губ, которые тут же расползлись в ухмылке. — Ты сегодня весьма тактильная, — шепчет Лиса, заглядывая в удивлённые глаза Чеён, которая будто бы вернулась из своих мыслей. — Прости, я забылась, — отвечает та, отводя взгляд куда-то вниз. — Мне приятно, погладь ещё немного.       Ещё один десяток дней проходит неизменно одинаково: они просто лежали, смотря на ночное небо, и молчали. Слов не надо было вовсе, хватало и взаимной тишины, луны на небе, звёзд, тихого дыхания и теплых рук. Лисе кажется, что в тот момент, когда потушила лампу и улеглась на Чеён, она открыла целую планету, потому как это стало открытием, позволившим все эти дни отдаваться бушующим, так и не слетевшим с её губ чувствам. У нее было много времени на раздумья, был человек, на которого опирались мысли, есть ещё немного времени и есть проблемы, которые подобно сотням вагонам с грузом тянут её назад, отвлекая и не давая покоя. Чеён смотрит за тем, как по-прежнему тоскливые глаза её Лисы всё ещё глядят в даль. Она видит, как девушка льнет ближе к рукам, ласкающим её лицо и играющим с её поцелованными солнцем волосами, и от того Пак тоже грустно. Кажется, будто она пытается уловить тепло хоть от чего-то в этой жизни. — Кто ты? — вдруг нарушает тишину Чеён, не отрывая взгляда от глаз Лисы, заблистевших в темноте. — Кто я? — немного потерянно переспрашивает та, задирая голову. — Ты знаешь про меня всё, чем я живу, но сама даже не сказала зачем пришла именно ко мне, — ответила Пак, обиженно отворачиваясь, на что Лиса лишь издает смешок, после чего ловит уходящую с её головы руку воровки, тут же переплетая пальцы. Чеён вновь переводит взгляд на Лису, которая будто пыталась каждый её вдох и выдох услышать, наблюдая за её губами. — Я обещала рассказать на тридцатую ночь. Ты помнишь? — Помню, — коротко отвечает Чеён, поджимая губы. Ей кажется, будто она что-то упускает в Лисе, в её образе. Нечто важное, но слишком мутное, неясное. Она многое упускает и в себе, потому что ей кажется, словно слишком сильная эта её недосказанность с самой собой. Каждый раз, когда в голове её всплывают мысли: «Что же Лиса вовсе делает у нее дома?», «Почему она её с таким нетерпением и радостью приветствует?», «Что чувствует к ней?», «Что чувствует ко всей это сложившейся ситуации?», она будто уплывает в какой-то далёкий мир, но возвращается без какого-либо ответа. Лиса видит некие размышления на лице Пак, но больше нет той смелости спросить: о чём ты думаешь? Потому что знает о чём, и она боится напороться на то, что не хочет слышать в качестве ответа. Ей порой думается, что она бредит, иначе зачем вновь и вновь возвращается к Чеён? Зачем она тратит своё время на эту девчушку, когда есть отдых? Однако каждая проведенная с Пак минута — есть полноценных отдых, которого всё меньше и меньше. Меньше взгляда, меньше неловких касаний на её щеках, меньше Чеён, которой она не может напиться. Порой, в ней появляется желание захлебнуться этим глубоким взглядом, который будто до гола её раздевает, пытаясь добраться до эмоций, бурлящих глубоко внутри от одной мысли о ней, но стена Лисы слишком крепка, хотя и трещит по швам с каждым днём сильнее. И она готова молиться, лишь бы Чеён чувствовала то же. — Я работаю во дворце, — вдруг говорит Лиса, и это последнее, что она сказала прежде чем вновь уйти, оставив Пак одну смотреть на небо.

🌹🌹🌹

      Как бы не было велико желание Чеён растянуть эти дни навечно, наступает двадцать девятая ночь. Сегодня она вышла из своей комнатки только чтобы поесть, потому что десятки мыслей в её голове не позволяли ей сосредоточиться на чём-то одном, и она знала, что если попытается сегодня что-либо стащить — поймают сразу же. За прошедшие дни она ясно дала себе понять, что все заоблачные мечты о той самой жизни, где ты можешь не беспокоиться о том, что будешь есть на завтрак и где будешь спать — не совсем то, что она хочет. Конечно, у такой жизни есть много своих прелестей, такие как беззаботные будни и наличие всего, что надо и не надо. И мысли об этой самой жизни тяготили её, хотя сама она этого не замечала. С каждой новой картинкой в её голове, нынешнее положение казалось всё хуже и хуже, и рвение к «наилучшему» лишь подрывало в ней все силы. Однако за эти скоротечные дни, этот месяц, она ощутила все самые окрыляющие чувства, которые ей казались невозможными до поры «роскошной» жизни, и мысли о ней испарялись с каждым днём быстрее, ведь нынешнее плохое просто исчезло, когда рядом появилась та, кто может просто отвлечь от суеты. Ей хочется забиться в угол и простонать со всей силы от мучения в ожидании прихода Лисы, потому что страх, закравшийся в её сердце, страх того, что по истечению этих оставшихся двух ночей она навсегда потеряет эту радость, не отпускает. В ней растёт желание оставить после уже ставшей родной гостьи хоть что-нибудь, будь то даже просто знание откуда она, кто она, чем живёт и на что надеется, ибо её молчание вгоняет Чеён в тоску. Она не хочет мне рассказывать о себе? — всё время повторялось в её голове, но ни согласиться, ни опровергнуть Пак эту мысль не может, ведь осталась ещё одна ночь. Всего одна ночь. — Я пришла, — привычно раздаётся над её ухом, но в этот раз Пак не отскакивает, не мычит в ответ: «Садись уж», и даже кивает, как обычно, а одним резким движением разворачивается и кидается на шею окоченевшей от удивления Лисы. Та не спешит что-либо предпринимать, когда воровка сильнее сжимает её в своих объятиях, щекой прижимаясь к шее. — Что с тобой? — ошарашенно шепчет Лиса, когда чувствует на своей коже что-то мокрое. Она чуть с силой заставляет девушку ослабить хватку и посмотреть на себя, но Пак стыдливо отводит взгляд, скрывая горькие, скользящие по её щекам слёзы. Лиса цепляет пяльцами её подбородок, разворачивая раскрасневшееся лицо воровки к себе, и взглядом скользит по её сомкнутым губам, полуприкрытым глазам, растормошенным волосам, и понимает, что не может наглядеться. Однако наполненные влагой глаза больно бьют по сердцу. Из груди Чеён вырывается сорванный выдох, когда Лиса прижимается губами к её щеке и поцелуями собирает слёзы, не давая ни одной капле скатиться ниже подбородка, и с каждым новым касанием тёплых губ, рук на своих плечах ей хочется взмыть в небо, кричать об эйфории, о счастье, что течёт разгорячённой кровью по её венам. Пак жмётся ближе, носом утыкается ей куда-то в волосы, а Лиса обвивает её талию, прижимая ближе, и шепчет тихо, лаская дыханием ухо: — Одна ночь. Завтра ты всё узнаешь, обещаю. Эта ночь проходит так, как не проходила все эти дни, потому что именно сегодня они могли быть друг к другу ещё ближе, обнимаясь всю ночь напролёт и изредка сплетая губы, и обе они не знали, что за ними наблюдают. — Никто ничего не узнает, ваше величество. Никто ничего не узнает.

🌹🌹🌹

      Последняя ночь, — думает Чеён, смотря на ночной Ихмар, наблюдая за тем, как всё суетится, хотя она и не припомнит, что грядёт какой-либо праздник. Мельком услышала от снующих внизу, что королевская семья что-то намечает, но что именно — никто не знает, но Пак, честно говоря, даже не интересно, потому что ей не до этого. Она успела уже сотню раз решить для себя, что этой ночью ничего не закончится. Ей хочется в это верить, но наверняка она узнает только через пару мгновений, когда Лиса вновь появится из темноты. Но она не появляется ни через пару мгновений, ни через час, ни через два. Тот самый страх, который она сумела приглушить в себе прошлой ночью, когда над ухом раздавались обещания, в которые она безоговорочно поверила, вновь дал о себе знать, и с каждой проходящей в мучительном ожидании минуте ей становилось труднее дышать, а всё вокруг плыло. В какой-то момент, ей показалось, словно вокруг становится холоднее, а родная обитель вдруг стала абсолютно неузнаваемой и чужой, и будто всё одиночество мира собралось вокруг неё, потому сидеть здесь и ждать — было невыносимо. Поэтому сейчас она уже мчится по оживлённым улицам Ихмара, направляясь к виднеющемуся даже отсюда дворцу. Пробраться на территорию дворцового сада, как оказалось, было не столь трудно, а может всё дело в её ловкости, но тешить своё самолюбие не было времени, ибо волнение, переполняющее её, занимало все мысли. И сейчас перед ней вставал вопрос: куда дальше? Лиса ничего не говорила о том, кем здесь работает, да и было ли это правдой? Сам сад не был защищён ни одним стражем, потому она могла без особой необходимости прятаться шагать по аллее, наблюдая за тем, как течёт вода в длинном бассейне, который заканчивался фонтаном. Чеён неспешно идёт к самому дворцу, сделанному из белого мрамора, и думает: «А что, если всё это — обман? Что если она и не собиралась ни о чём рассказывать?», и с каждой мыслью над ней будто нависает тёмная туча, которая начинала следовать за ней. Она не замечает, как подходит ко дворцу ближе, и возвращается из закоулков своего сознания только когда с обеих сторон слышатся шаги и мужской говор. «Стража!» — шепчет она, не зная, куда себе деть. Её накрывает паника, и уже желание отыскать Лису будто отступает на второй план, и она могла бы побежать обратно туда, откуда пришла, но вместо этого она осматривает стену напротив себя на наличие окон или дверей, но здесь был только одинокий балкон, на высоте около десяти метров. Оттуда горел свет, однако у перил тени не было, что дало Чеён мысль о том, что там никого нет. Собрав все силы, она начинает лезть по выступам из мрамора, и здесь её воровская натура оказалось как раз, потому что ей не впервой лазать по стенам. Когда голоса стали ближе, она уже цеплялась за высокие перила, после одним лёгким движением запрыгивая на них. Чеён мельком смотрит вниз и видит, как четверо мужчин в форме стражи проходят прямо под ней, о чём-то разговаривая, но ей не интересна их болтовня. Пак вдруг понимает, что она только что залезла в чью-то спальню, и начинает тихим шагом идти внутрь, осматриваясь. Как она и думала: всё в шелках и золоте, однако Чеён не представляла, что всё настолько мерзко будет слепить глаза, потому её мечты о подобном будто уже окончательно испаряются. Она идёт тихо, потому как боится, что кто-то ещё может быть здесь, ибо половина покоев была в тени. Пак подходит к стене и пальцем очерчивает линию на дорогом туалетном столике, сделанном даже не из дерева, а из изумрудного цвета мрамора, и восторженно выдыхает. Такой бы столик даже она иметь не прочь! На поверхности его лежало много всего: всякие благовония, нетронутая чаша с пудрой, крышка которой уже запылилась, и много украшений, лежащих без дела, но больше всего внимание привлекла лежащая книга, раскрытая на последних страницах. Пак, от рождения любопытная, заглядывает внутрь, вчитываясь в строки, и кажется ей, будто они очень и очень знакомы. Она берёт её в руки и листает, пока в какой-то момент не замечает мятую страницу. Руки замирают, а в голове пролетает мысль о том, что в подобной книге она и сама замяла одну страницу, где был стих, что ей понравился больше всего… Для кого столь прекрасный цветок? Для столь прекрасной тебя. Она чувствует, как горячая слеза катится по её щеке, тут же падая на страницу, и чернильные буквы расплываются кляксой. Пытается сдержать тяжёлое дыхание, прикрывает рот, ибо слишком сильно её осознание того, что это именно та комната… Чеён не знает: радоваться ли ей, либо печалиться от того, что нашла она её сама, а не как Лиса обещала. Пак поджимает губы, сдерживая улыбку, когда вспомнила, как они читали эти строки вместе, и будто желая пальцами ощутить воспоминания, запечатлённые на этих страницах, она трогает промоченную строку, вдруг чувствуя, что под ней что-то лежит. Перелистнув, воровка обнаружила прозрачный, неизвестный ей материал, внутри которого лежала засушенная роза, часть стебля которой торчала снаружи, а к нему привязана записка с… датой? Розе этой почти тринадцать лет. Вдруг в другой стороне комнаты раздаётся тихое пение, и Чеён смотрит в зеркало, что висело над столиком. В нем виделось, что в конце комнаты, где стояла зажжённая лампа, висела прозрачная вуаль, за которой некто напевал что-то, расчёсывая свои длинные локоны. Длинные золотые локоны. — Лиса? — слетает с губ Пак, а девушка замирает, будто услышав голос призрака, и оборачивается лишь спустя минуту, словно всё это время она обдумывала что-то. За вуалью черты её искажены, но Чеён узнает её из тысячи. Она делает шаг к Пак, выходя из-под висящей ткани, и теперь Чеён может лучше рассмотреть её: по-прежнему в дорогой одежде, по-прежнему с поцелованными солнцем волосами, по прежнему прекрасная. — Ты, — шепчет Пак, не веря, бегая взглядом от Лисы к засушенной розе в своих руках. — Тогда, много лет назад, это была ты… — Я могу всё объяснить, — с мольбой в голосе тянет Лиса, вновь делая шаг, но Пак вытягивает руку, заставляя остановиться. — А я ещё ломала голову, желая понять, почему ты мне снишься, — горько усмехаясь и вытирая нахлынувшие слёзы, говорит Чеён. — Всё это было игрой господской девчушки… Нравилось играть с моими чувствами? — Я не… Лиса не успевает договорить, ибо дверь в её покои чуть не слетает с петель и внутрь вваливается стража. Дальше всё произошло слишком сумбурно, смутно и непонятно. Девушка чувствует, как в ней кипит ярость, что она даже толком и не видит коридора, по которому идёт. У неё перед глазами картинка, на которой Чеён волокут прочь, она слышит её крики, обещания придушить, как только отпустят, и возгласы о том, что она никогда в жизни так сильно не ошибалась в людях. Её увели из комнаты, а на приказ отпустить девушку, Лисе ответили, что таков был наказ принца. — А вот и ты, — с ухмылкой приветствует Лису юноша, не удосуживаясь даже взглядом одарить, стоя спиной у окна. — Прикажи отпустить её, она ничего не сделала, — шипит девушка на брата, еле сдерживая желание разукрасить ему лицо. Она сжимает кулаки и чувствует, что скоро её терпение лопнет и она ударит наглого принца. — Ох, я бы так не сказал, — усмехается он. — Пробралась во дворец, в покои дочери султана, с намерением своровать или даже навредить. — Если бы она хотела навредить, ты был бы первым зрителем, — цедит Лиса. — Не отрицаю, — по прежнему с некой смешинкой в голосе продолжает он. Кожей чувствует, как сестра прожигает в нём дыру, и как же давно он мечтал выбить её из колеи. Надо было только найти ту самую точку и надавить посильнее. Он делает глубокий вдох. — Всё было слишком легко, потому что ты даже не скрывала, что сбегала по ночам. И где же была твоя хваленая военная подготовка? С той было ещё легче — эта глупышка сама притащилась во дворец. — Если ты так пытаешься испортить мне настроение перед объявлением — то очень зря, — рычит Лиса, подобно дикой тигрице следя за тем, как изящно брат обходит её. Но она не ожидала, что тот вцепится в её волосы. Он оттягивает их, открывая вид на беззащитную шею. Один удар — и мертва навеки. Но так легко она не отделается. — Ты ещё не поняла? — сладко шепчет он ей в ухо, — Не будет никакого объявления. Не будет никакого правления султана-женщины. Я не позволю тебе уничтожить нашу династию правителей. — И как же ты всё это предотвратишь? — ощутив у своей шеи холод клинка, стараясь не делать лишних движений, выплёвывает Лиса. — Всё довольно просто, — отвечает брат. Он чувствует, как вздымается её грудь под его рукой, держащей клинок, видит, как вздуваются её ноздри от злости, и наблюдать гнев и страх на лице сестры для него подобно лучшему опиуму. Принц невесомо целует уголок её губ, опускает клинок ниже, к животу, и прижимает острие. — Нет никакой дочери султана. Секунда, и Лиса чувствует, как холодный металл разрезает её плоть, как горячая струя крови сочится через ткань её платья, пачкая руку принца. С её уст срывается почти немой крик и юноша закрывает её рот ладонью, а после толкает на холодный пол, заставляя её с рыком вцепиться в рану на боку. Она до крови кусает губу и пытается сдержать стон боли, тогда как её брат лишь наслаждался этой картиной. Он откладывает кинжал на туалетную тумбу, после вытирает руки о лежащее на краю платье. — Народ знает лишь младшего принца-калеку, что своим умом выигрывал войны эти годы, — продолжает он, хватаясь за ручку двери. — Но завтра они узнают, что его отравила твоя черноволосая простолюдинка и несчастный скончался, лихорадя и умоляя не позволять ему умирать. А принцессы никогда не существовало. Он выходит из покоев и медленно прикрывает дверь, напоследок говоря: — Ты уж прости, что не разделю с тобой этот важный момент твоей жизни, но мне нужно подготовиться к завтрашней прилюдной казни. Никто больше не посмеет даже носа сунуть во дворец без приглашения. Я передам твоей даме сердца, что ты умирала долго и мучительно. — Нет! Открой! Открой дверь! — кричала Лиса, доползая к ней, оставляя после себя кровавый след. Она со всей силы била рукой по дереву, хотя знала, что никто её не услышит — он наверняка об этом позаботился, потому ей просто осталось устало осесть на пол, чтобы потратить последние минуты своей жизни на то, чтобы повторить в своих мыслях каждый день, проведённый с её Воровкой Роз, смотря на небо, что виднелось из окна. — Спасибо, что хотя бы не в подвале, глупец.

🥀🥀🥀

      Гулкий шум раздаётся в её ушах, а ноющая боль набатом бьёт в будто свинцом налитые виски. Ей хочется закричать что есть силы, потому что её переполняет страх и безысходность. Она сидит на стёртых до крови коленях, у неё нет желания проходить через всё это. Но она слишком устала. За прошедшую ночь в темнице всё в Чеён ослабло: тело — потому трудно было сидеть, будучи прикованной к стене, разум — потому что она думала всю ночь, не смыкая глаз. Думала о том, что впервые в жизни так сильно оступилась. Думала о том, что никогда так не ошибалась в людях. Никогда так сильно не любила. Она пытается осмотреться, но вокруг слишком светло для глаз, привыкших к темноте. Пак жмурится, но солнце не перестаёт слепить, ещё хуже делают голоса сотен пришедших на казнь людей. Её переполняет желание уйти отсюда подальше и не возвращаться к этой части жизни никогда, будто и не было, но она знает, что это невозможно. Сейчас на раздумья у неё мало времени, и стоит потратить их с умом, которого этот месяц ей не хватало. Это чувство, змеей окутавшее её сердце, делает ей сейчас больно, тогда как буквально вчера оно переполняло её противоречивыми, безумными и, как ей казалось, романтичными чувствами: желанием попробовать всё и одновременно ничего, желанием сказать о чём думает, но и молчать, потому что слова становились лишними, желанием жить в выстроенном за этот месяц мирке самим, но и поделиться им со всеми. Но сейчас некое опустошение дымом витает в ней, будто потушили тот самый фитилёк масляной лампы. Пак молится, чтобы всё это побыстрее закончилось, чтобы она больше не мучила себя и ту Лису, что осталась в её памяти, потому как только она сейчас у неё и есть. Чеён думает, что никогда и не представляла, что встретит человека, который заставит её пересмотреть в своей жизни абсолютно всё, рядом с которым всё ясное станет непонятным, а всё глупое — гениальным. Который заставит её, черт возьми, в поисках дойти аж до дворца, притом не зная: правду ей сказали, или это была бессовестная ложь. Но Чеён поверила. Поверила в каждое сказанное слово. И кажется ей, что эта вера — лучшее, что с ней случилось. Наверно, меня осудят за воровство, которого я не совершала, — пролетает в её мыслях. — Действительно… Воровством всё началось, воровством всё и закончится. — Его высочество, — раздаётся из уст мужчины, что стоял на балконе прямо над Пак. — сын султана Хамаюна Третьего, принц Кханпинмук Манобан! Всё вокруг замирает в ожидании монарха: толпа замолкает, а стоящие по обе стороны от Пак мужчины крепче схватились за барабанные палки, готовясь задать ритм, как только принц появится, и дыхание Чеён будто становится медленнее. Но принца не видно, что тут же вызвало суету. Мужчина, объявивший принца, скрылся за перилами и появился только спустя пару минут, когда толпа уже начала шуметь, однако все вновь замолкают, когда мужчина поднимает руку. — Поприветствуйте, — вновь говорит он, привлекая к себе всеобщее внимание. — Её высочество, дочь султана Хамаюна Третьего, принцесса Пранприя Лалиса Манобан! Вдруг вновь раздаются крики и возгласы из толпы, когда на балконе появляется высокая девушка в белом костюме, вышитом золотыми нитями, подстать самой настоящей принцессе. Её золотые локоны развевались на легком ветру, медовая кожа будто блестела на солнце, а искрящиеся карамелью глаза метались, будто выискивая что-то, но взгляд её останавливается на обомлевшей от удивления Чеён, которая словно вовсе забыла, как дышать. — Сегодня мы собрались для того, чтобы осудить двух людей, — громко произносит она, и голос её, почему-то, подобно эху разносился здесь. Ей невольно становится неловко, потому что это первое столь масштабное выступление, хотя руководить несколькими войсками ей не составляло труда. Она сжимает рукав своего кафтана, стараясь не думать о ноющей ране на своём боку, но собраться по-прежнему трудно, особенно, когда на тебя ожидающе смотрят сотни глаз. Лиса делает глубокий вдох и кивает стоящему мужчине, после чего тот махает рукой, приказывая страже выйти из поставленной внизу палатки. Те послушно шагают из неё, волоча за собой ничего не понимающего принца. — Принц Кханпинмук Манобан, — произносит Лиса, прочистив горло. Она видит страх в его глазах, и минутная жалость, что подступила к ней, тут же исчезла. Лишь презрению осталось место. — Вы обвиняетесь в покушении на жизнь наследной принцессы Банхолы, умышленному ранению и лжесвидетельстве. Вы можете это опровергнуть? Повисает пауза, и атмосфера здесь становилась всё более тёмной и напряжённой. Все снова затихли, ожидая ответа от принца и каких-либо объяснений со стороны «внезапной» принцессы, но никто не спешил говорить что-либо. Кханпинмук не отвечает, а поджимает губы, сводит брови и отводит взгляд в сторону. Может ему стыдно, а может это попытка показать своё нежелание даже пытаться говорить что-то без присутствия султана. — Я так и думала, — кивая себе, произносит Лиса. — Обвиняемый признаёт свою вину, потому его дело будет рассмотрено по возвращении султана, а до тех пор, принц Кханпинмук Манобан приговаривается мной, наследной принцессой Пранприей Лалисой Манобан, к домашнему аресту. Уведите его. Как только юношу уводят, в толпе снова поднимается гомон из-за непонимания происходящего, но Лиса даже не замечала их. Она смотрела в глаза, следящие за ней снизу. В красные глаза, из которых текли слёзы, и с каждой новой слезой ей казалось, словно тысячи острых кинжалов вонзались ей прямо в сердце. Она смотрит на Чеён и не знает, какое из сотни слов, что пытаются вырваться, она хочет ей сказать. Потому она просто тянет улыбку, ожидая того, что Пак отвернётся, а это сделало бы ей куда больнее, нежели предательство со стороны брата. Но Чеён не отводит взгляда. Чеён тянет улыбку в ответ. Измученную, но искреннюю, будто сотни оков спали с неё, когда Лиса вышла на балкон. Вся толпа восторженно завопила, когда принцесса одним движением залезла на перила и тут же спрыгнула с балкона, приземляясь на одну ногу прямо перед Пак. С её губ тут же слетает тихий, болезненный стон от боли в боку, но она не подаёт виду и поднимается, теперь снова смотря на окоченевшую Пак сверху вниз. — Воровка Роз, — произносит она, но теперь уже мало кто её слышал, да и не волновало это. Главное, что бы слышала сама Чеён. — ты обвиняешься в краже очень важной для меня вещи. Пак не знает даже, что именно сказать, и губы её что-то мямлят, но ни одного сложённого слова не слышно. Она не понимет, в страхе ли дело, в неуверенности, а может просто в незнании можно ли ей говорить или нет. — Эта вещь очень маленькая и очень хрупкая, а также не столь важна для дворца в целом, но играет важную роль в моей жизни. — Что же это…? — неуверенно тянет Чеён, и будто услышав желаемый вопрос, губы Лисы расплываются в улыбке и она протягивает руку, помогая девушке встать. Девушка с трудом поднимается с колен и чувствует, как Лиса тут же руками обвивает её осиную талию и прижимает к себе, так, что слышалось тяжелое дыхание и стук сердца. Пак млеет в этих тёплых объятиях и подаётся вперёд, обнимая крепче. — Моё сердце, — прошептала ей на ухо Лиса, после чего нежно накрыла её губы, и плевать на толпу, плевать на стражу и советников. Плевать на всех, когда у неё есть свой центр вселенной.

🌹🌹🌹