первый

      — Даня, Дань, — Моргенштерн тянет рыжего за рукав толстовки, переступив одной ногой порог балкона. На улице холодно, не июль же, и парни кутаются в свои толстовки, стоя на холодном ламинате в одних носках. Кашин поворачивается на друга.       — Чё такое? — берёт сигарету двумя пальцами и разжимает зубы, тушит бычок о внешний фасад балкона и кидает его вниз, закрывая окно.       — Я кушать хочу. Помнишь ты мне показывал этот… Ну… Тамак? Какак? Макак?       — Такмак.       — Да, эту хуйню. Вкусная была — пиздец. Пошли, сходим за ней, пожа-а-алуйста.       — Бля, сейчас по этом холоду пиздошить… Блять, пальма, уговорил. Иди одевайся, я сейчас приду.       Моргенштерн кивает и удаляется куда-то, а Даня прикрывает покрасневшее лицо руками. Хорошо, что на балконе темно и его светящегося, аки фонарь, лица, было вроде бы как не видно. Блять, рядом с ним всегда так неловко (вдруг стало в последнее время), ещё эти глаза его хитрые и прикосновения дебильные… Приятные. Даня пару месяцев назад осознал сам для себя, что в компании Алишера ему стало как-то… Странно? Да, вроде того. Рыжий прижимается лбом к холодному окну и выдыхает. Идти с ним. С ним по улице, вдвоём, ночью, когда светят лишь фонари да серое небо давит своим преддождевым мокрым холодом на такие же серые улицы. Гадость. Романтичная гадость. В такую погоду гуляют только парочки, греющиеся друг о друга, но вот только Даня и дредастый… Чёрт, думать об этом ещё страннее, чем краснеть от обычного прикосновения его пальцев к чёрной, пахнущей куревом, толстовке.       — Даня, иди быстрее, чё ты там завис? Тебя твой любовник в коридоре потерял уже! — после этой фразы из комнаты доносится дружный гогот. В съёмной квартире вместе с татарином и башкиром зависла пара-тройка общих друзей, которые вечно подъёбывали парней за всякие «гейские» штуки. Если сидение на одном диване вообще входит в разряд этого самого «гейства» (то, что они с Алишером пили из одной бутылки, завалившись друг на друга, Даню вообще не волновало). Кашин быстро закрывает балконную дверь, бьёт ржущего над его злым видом Эльдара по голове и всё также быстро доходит до коридора, где Алишера уже и в помине нет. Куртка быстро находится где-то на вешалке (под завалом из чужих) и он почти забывает про кроссовки, вылетая на лестничную площадку, но тут он встречается глазами с курящим башкиром.       — Ну чё, пошли?       — Шапку надень, долбаёб, — Алишер проходит в открытую дверь, берёт чёрную «гондонку» с тумбочки и подаёт Дане, — холодно там, уши отвалятся, — и, развернувшись, начинает спускаться по лестнице. Даня снова чувствует, как кровь приливает к лицу и как вдруг быстрее начинает биться сердечко, но старается отогнать эти ощущения. Нет, нет ничего такого. Ла-ла-ла, бабочки, я вас не слышу, можете даже не пытаться летать в животе! Шапку он, всё же, натягивает и бежит по лестнице за другом.

***

      — Ух, тут и вправду свежо, — Кашин выдыхает облачко пара в воздух, наблюдая, как оно растворяется. Алишер идёт рядом медленно, докуривает сигарету и выпускает дым в то самое облачко, смешивая их. Даня улыбается, поворачивается на Моргенштерна и тут же отводит глаза. Неловко.       — Каш.       — Да?       — А ты ничего не забыл?       — Что? — Дане всё же приходится перевести взгляд обратно, на друга, и даже остановиться. Что он мог такого вспомнить? Блять, а что если он сейчас…       — Ты идёшь в шапке, но при этом у тебя не застёгнута куртка. Ты как выжил без мамки вообще? — Алишер подходит к нему ближе, смотрит в глаза и улыбается, — помочь моему мальчику застегнуть курточку?       — Ой, иди нахуй, — Данила неловко улыбается, отворачивается и принимается впихивать одну штучку в другую не слушающимися пальцами. Раза с пятнадцатого у него получается. Он застёгивает замок аж до горла, поворачивается обратно и победно смотрит на друга.       — Нихуя ты красный, Каша. Чё ты там делал? — блять, так он заметил?! Что делать, что сказать… — ладно, похуй, пошли, я кушать хочу сильно, — и уходит. Просто вкинул и ушёл, а лицо рыжего залило краской так сильно, что щёки готовы были буквально сгореть. Какие же суки эти башкиры.       Дальше до ларька с такмаком шли молча. Даня изредка поглядывал на идущего рядом парня, хотел разговор завести, но что-то как-то не складывалось, поэтому, через некоторое время Кашин предпочёл смотреть себе под ноги. Оторвался он от созерцания очень интересного асфальта только тогда, когда Моргенштерн приостановил его, схватив за локоть.       — Куда помчался вскачь, рыжий? Вот, пришли мы за этой хуйнёй. Деньги доставай, а то у меня только на один хватит.       — Ага, чичас, — и Даня полез по карманам. В куртке денег не нашлось, также как и в джинсах, и в чехле телефона, а кошелёк рыжий оставил дома. Он обшарил даже внутренние карманы, но денег не нашёл. Приплыли, — бля, Алишер…       — Да?       — Покупай себе, я деньги взять забыл.       — Бля не, братан, я так не могу. Мы купим один на двоих, ок? — не дождавшись ответа Алишер удаляется за вкусной штукой, а Даня осознаёт, что его сейчас будут кормить. Ну что ж, очень мило со стороны предмета его обожания. Только вот… Насколько сильно это будет похоже на пресловутый мульт про Леди и Бродягу? Данила не знал и знать не хотел. Нет-нет, никакой дворовой романтики сегодня! А хотя, она уже вроде как здесь. Сука.       — Я купил! Блин, горячая, сволочь! Руки хочешь погреть? — Алишер появляется как-то совершенно неожиданно, напугав Кашина до полусмерти. Башкир буквально впихивает такмак Кашину в ладони, кладёт свои сверху и они стоят так, тупо пялясь друг на друга. Потом как-то без слов они разворачивают его от бумаги и фольги и принимаются есть.       — Кусай, Дань, кусай, — Алишер старается сделать так, чтобы Даниле перепало как можно больше, но у того ком в горле от смущения стоит и тело совсем не слушается. Господи, да что с ним творится-то? — Давай как в мультике про Леди и Бродягу? И тут Кашин давится булкой. Что-что он сказал? Блять, кто-нибудь, дайте сил пережить этот вечер и не умереть!       — Ну… Давай? — Кашин решил, что ему нечего терять. Если уж и прыгать в омут, то сейчас, — На раз, два, три…       Данила кусает и понимает, что что-то сделал не так. Переведя взгляд на Алишера, он видит, как по лицу и чёрной куртке парня растекается белый соус от такмака, который Кашин, судя по всему, выдавил своим укусом. Перенервничал. Даня молит всех богов и демонов, чтобы Алишер ему сейчас не ёбнул. Фраза «я всё исправлю» уже рвётся наружу, но тут происходит то, чего парень не ожидает вообще. Алишер начинает ржать, согнувшись чуть ли не пополам и вытирая лицо снятым со своей шеи шарфом. Кашин пялится на него так, будто увидел приведение и вообще не понимает, что с ним делать.       — Блять, Даня, ты меня сейчас будто… Аха-ха…. Сука, тупо… Ахаха-ха-х, бля-я-я… — Моргенштерн утирает слёзы, выступившие от долгого смеха и подходит к Дане снова. Именно в тот момент рыжий осознаёт, что даже не дожевал такмак, — это было лучшее свидание в моей жизни, чувак!       — Швидание? — спрашивает Даня, которого будто во второй раз обухом по голове стукнули. Многострадальный кусок всё так же остаётся не дожёванным.       — Ну-у-у, да! — Алишер улыбается хитро, — мне нужен был предлог, чтобы увести тебя оттуда, с хаты и вывалить всё, так сказать, на чистоту. Я люблю тебя, чувак. Не как друга. Ты… ответишь мне тем же?       — Пифдеф, — произносит Кашин, всё так же не дожевав этот сраный такмак.