Дальше не сбежать, ближе не подойти

«Лучше бы тебе быть мёртвым», думает Бинх, опускаясь на колено перед телом Гоголя. Белый круг засыпан осколками стекла и хлопьями пепла, земли, дерева, чёрт ещё знает чем. Сам Гоголь – воск, застывший в самом низу свечи. Белый, холодный, пусть таким и остаётся. Туда ему и дорога. Бинх кладёт ладонь на бледную шею, под испачканный золой воротник, и не чувствует ничего, кроме глухой злости. Ни единого стука, ни ноточки. Сбежал. Он поддевает руки под изломы тела и резко встаёт, на выдохе подымая Гоголя. Живых носить проще – поди скажи ещё, почему, но так и есть. А мёртвые будто весят пудов на сто больше. Злость даёт сил, и эти пуды теперь как пушинки, чернявая голова болтается из стороны в сторону у самого локтя – Бинх делает с пяток шагов и дёргает всем телом, чтобы голова легла на его плечо. Тесак посматривает тоскливо, как побитый пёс, а Бинху даже смешно. Мертвое тело на его руках будто и сейчас ищет – защиты, утешения, понимания. Безусловной веры. Слепоты. Синеватые веки закрывают голубые глаза – да и не голубые уже, серые, мёртвые, грязные, как вода в лужице на сельской дороге. Бинх сам накрыл эту воду, не желая смотреть. Чего толку от зеркал души, если души там уже нет? И была ли она? Бинх скалится себе под нос и аж слышит, как рядом Тесак вздыхает. Да будто привыкать. Пусть хоть весь воздух в округе изведёт. Мёртвое лицо у плеча как привидение мелькает в краю глаза, такое, каким оно всегда и виделось – будто Гоголь потерялся. Будто кругом все не говорят, а лают, и ни слова не разобрать. Будто кругом – ни зги не видно, все идут, а он спотыкается. Падает, встаёт и идёт снова, в полной темноте. А глаза, зеркальце карманное, отражают тебя всего. Холод сковывает руки. До Диканьки ехать не далеко, да только Тесак сразу лезет под руки, забирает тело и бережно прилаживает его за седлом, не оборачивается. Бинх смеётся. Больно нужна Гоголю теперь краса – кого привечать, чертей в аду? Уж в том, что место его в аду, сомнений нет. И как только не углядел никто, как не раскусил, не распознал – а впрочем, Бинх сам хорош. Туда же, с суеверными головами да деревенскими недотёпами пригрел змею на груди. Поздно теперь горевать, что змея на добро добром не ответила. Всё в груди полыхает. Надо думать о девках, которых сгубили на хуторе, а думается только о чернявой голове, безжизненно мотающейся из стороны в сторону. Надо думать о крови и седых висках совсем молоденьких казаков, почти детей, а думается о том, как лежит тело в белом кругу, одинокое, чернильное пятно. И злость кипит, шпарит кипятком, да только деть её некуда – мёртвых не достанешь, а живым и так досталось. Теперь дело только за тем, чтобы предать одних земле, а другим не дать раньше времени под неё провалиться. Нет времени себя корить. Нет времени жалеть. Нет времени ни на что, как и всегда. Такие как Гоголь всегда несут за собой беду. Бинху остаётся эту беду спроваживать. Такие как Гоголь или умирают в детстве от чахотки, или живут как цветы в царском саду – с открытой душой, в которую любому плюнуть как палец о палец ударить. Бинха злят эти цветы. Только он и слова не скажет. В юности он говорил много и честно, в юности он на дуэлях бывал чаще, чем на занятиях, в юности он горел. Догорел. Осталась сажа да пара обожжёных поленьев. В Диканьке суматоха, крики, рыдания. Никому нет дела, что с дознавателем, оно и на руку – надо успеть предать тело земле. Бинх лучше всех знает, на что способны обозлённые казаки. Да Бог с ними, казаки ещё полбеды, а матери в горе страшнее любого казака будут. Чудо, если дадут на одной земле с девками положить дрянь, что их на тот свет отправила. Бомгарт отказывается резать тело. Сидит, плачет, пьяный чёрт, и бормочет о дружбе. Яким с Тесаком тащут священника – священника! – отпевать. Бинх думает, что к утру отпевать придётся его самого. И ведь ясно, почему они как белены наелись. Таких как Гоголь если любят – то крепко, насмерть, не отодрать от сердца, разве что с мясом. Но если любишь цветок – будь готов к тому, что цвести он будет до первого ветра. Бинх знает это, как никто другой. У него нет сердца. И души нет. Ничего нет. Он только улыбается в ответ на брань, дёргает губами, разворачивается и уходит – пусть хоть самим Всадником его называют. Мать Анны ему тоже кричала: «душегуб!», а слова разбивались о его спину, прямую и каменную. Что было ей ответить? Что он и сам не знал, какая напасть увела Аннушку в темные речные воды, какая тяжесть рвала ей сердце так, что смерть была желаннее жизни? Какая тяжесть случилась с Гоголем, что он спутался со Всадником? Ответов нет. Бинху плевать, что ему галдят в спину. Что требуют этих ответов, что рыщут, плачут, носятся со своим горем вокруг. Кому-то надо взять ношу и нести её, а он привык уже нести – своё, чужое, не разобрать. Он заходит в комнатушку на постоялом дворе – всё застелено и прибрано, будто никто и не жил. На стенах рисунки Вакулы, лица, лица, знак Всадника. Сундук Якова Петровича стоит у окна. Однажды сюда придёт путник, снимет мокрый дорожный плащ и повесит на рассохшийся стул, упадёт на кровать и заснёт мертвецким сном, не зная, кому здесь довелось жить до него. Однажды всё забудется. И лица, и знак, и глаза Гоголя – карманные зеркальца. Бинх садится на кровать и ему становится так невыносимо, до тошноты смешно, что он даёт себе волю и смеётся – а наружу вырывается только воронье карканье. На руки капает вода. Дождя за окном не видать, и Бинх не сразу понимает, что это его слёзы. Онемевшие ладони не чувствуют жара, и глаза не щиплет – слёзы просто текут и текут, не останавливаясь, будто даже не его собственные. Горевать Бинх не умеет. Сердца у него нет. А слёзы всё капают и капают, пока он смотрит на деревянный пол. К утру всё иссыхает – и вода, и требуха в груди, и гнев, и крошатся от сырости не догоревшие поленья. У могилы он спешит, стыдясь самого себя – невыносимо смотреть на рыхлую землю. Ничего людского, как скотина, которую тянут на бойню – хочется упираться ногами, бодаться, только не идти. Не смотреть. Не думать. Всё дальше сваливается в один ком – и рука из этой земли, белая-белая, как молоко, и Данишевская, ещё белее, над кроватью, и злость, с новой силой разгорающаяся на сырых щепках. Пусть хоть глотки порвут, с двух сторон, Бинх не слушает. Гоголь тоже кричит, глаза-зеркальца, в них две маленькие злые фигурки – бессердечный полицмейстер и там, и тут. И подозреваемый у него есть, и ответ на любой вопрос, и всё открытое, отчаянно цветущее, роняющее лепестки в ножную грязь. Вот только у Бинха нет сердца, есть зола, вода и ключ от камеры. Ему каплю радостно, что за Гоголя страдать Данишевской – она для того, кажется, и создана. Совсем каплю грустно. Эти капли – два кружка-ожога на ладони от свечного воска, незаметные, скрытые рукавом. Но Данишевской не было, когда Гоголя душила Ганна, не было, когда рушилась церковь, и нет сейчас, когда с вилами и факелами идут бить вурдалака казаки. Якова Петровича тоже нет. Нет тех, кто должен, кто обязан, кто выбран спасать пропащую гоголевскую душу. Нет и не было с самого начала, чего уж таить, и Бинх берёт ношу, не разбирая как всегда, чья она. И не может поднять. Как на дуэлях – если два раза подряд повезёт, в третий раз монета ляжет не той стороной и пуля прошьёт насквозь. Не бывает так, чтобы долго везло. Берёшь взаймы у судьбы – готовься раскошеливаться. В кошельке у Бинха и мухи не найдётся, а с него и не требуют – только смотри. Смотри на ужас в глазах-зеркальцах. Смотри, как Гоголь умирает. Вспомнишь, Александр Христофорович, в которой уже раз? Не вспомнишь. Слишком много. Бинх не знает, когда в последний раз молился, но теперь молится отчаянно, до слёз, чтобы вдруг всё чудом кончилось. Самому умереть проще, чем ловить этот взгляд в грозовой ливневой темноте. Этот взгляд, что скачет по лицам и останавливается на мгновение, цепляется и говорит, без мольбы и без просьбы уже, просто говорит: «мне страшно». «Мне тоже», хочет ответить Бинх, но рот ему заткнули тряпкой. Отвечает Яков Петрович. Из каких земель его черти притащили уже плевать, одно важно – что Гоголя он в эти земли не дал увести. Пусть хоть из самого ада поднялся. К утру Гоголь перестаёт дрожать, но в его глазах что-то меняется. Так меняется, что хочется взять его и тряхнуть за грудь, гаркнув: «хватит!». Бинх молчит. Только смотрит, ловит своё отражение в зеркальцах и больше не смеётся. Тех, кто любят Гоголя, узнать не сложно – вот они, бегают, дурные, и всё пытаются переиграть его короткий век. Не цветок, глупая была мысль. Гоголь тоже горит, но хоть бы его что потушило, от него даже пепла, даже пыли не остаётся. Лучше бы цветок. Лучше бы в глазах ничего не отражалось. Лучше бы Бинх себя, мятущегося, не узнавал в этих глазах. Что-то в его пустой груди жжёт и крутит, невыносимо, невозможно, хоть на стены лезь. Не умеет, хоть ты тресни, он ни горевать, ни любить. А Гоголь весь – горе и любовь. Хоть стреляйся. Зато что Бинх умеет, так это драться и злиться, потому и делает, как научили. Откуда в нём силы, чтобы думать над своей вымученной, неудобной и ненужной любовью? Сердце, даже если оно и есть, для этого не годно. У Данишевской есть, и сойдёт. Только ей недолго осталось. «Какое повышение, что ты несёшь, тварь рогатая», думает Бинх, целясь, в ответ на быстрый-быстрый говор Гуро о каких-то приказах и наградах. Тех, кто любит Гоголя, видно издали, за мили, и в столовой таких только двое, скоро одной станет меньше. Она, может, и пожалела Гоголя, вот только Бинх помнит двенадцать мёртвых тел и забыть не даст. Под конец этой пустой жизни Бинх хочет только одного – покончить с нечистью в Диканьке и больше никогда, никогда не видеть, как Гоголь умирает. С первым выходит осечка, зато, падая на пол и теряя разум от нечеловеческой боли, он уже не видит ничего, ценой своей жизни дав Гоголю ещё несколько мгновений. А большего и не надо.