кошки-мышки

Чонин надкусывает шею Хёнджина почти до хруста, и с губ последнего слетает рычащий упоительный стон, пока он тянет их в широкой улыбке, а его зрачки светлеют до желтовато-зелёного оттенка. Чонин злится и обижается, на себя — в первую очередь, потому что кровь оборотней на вкус совсем отличается от человеческой, но и укусом ты его в вампира не обратишь. Чонин ещё пока не решил, какая кровь ему нравится больше, но вот Хёнджин ему нравится очень уж сильно, в этом Чонин уверен. Потому и злится, и укусить старается побольнее, правой рукой придерживая чужую шею с противоположной стороны. Хёнджин мог бы в своей кошачьей форме уложить его одной лапой, но он скорее убьёт себя, чем позволит кому-то его обидеть. Хёнджин не злится и не обижается, но лёгкие почему-то сжимает противной щемящей тоской. Он подносит сигарету к губам и хрипло усмехается, выпуская дым в потолок. Они стоят друг друга, это уж точно. Цвета их встреч — алый и серый, правда, от серого тут только дым хёнджиновых сигарет, всё остальное же — от Чонина: алые занавески и тусклый свет ламп им в тон, и его, Хёнджина, кровь на чониновых губах тоже — алая. У Хёнджина уже этот цвет перед глазами стоит даже когда он их закрывает, и его тошнит, а у Чонина от дыма кружится голова, или это от Хёнджина так, он ещё не решил. Когда совсем невмоготу становится, они выходят за дом на стадион посидеть на трибунах в общих толстовках: они уже не помнят, на ком из них чья. Там они впервые и встретились. Чонин любит кровь Хёнджина, а может, и его самого любит тоже, но очень не любит, когда кровь ему пускает кто-то, кроме него. Парадокс: Чонин так яростно кусает Хёнджина за шею и руки, как тот котёнок, у которого зубы чешутся, а у Чонина при взгляде на Хёнджина они чешутся ох как сильно, но стоит новым синякам и царапинам появиться на костяшках и длинных пальцах, из котёнка мигом вырастает в кошку, что зализывает раны, бинтуя их так бережно, что у Хёнджина от этой нежности рвётся сердце. Хотя на минуточку, кошка тут, вообще-то, Хёнджин. Он его не понимает, но молчит. Чонин в своём возрасте вряд ли понимает себя лучше. Хёнджин не хотел быть зависим от этих отношений, но теперь гордо щеголяет с цветными пластырями на щеке и пальцах, пятная мультяшные рисунки чужой и собственной кровью, снова отбиваясь от кого-то в подворотне. От своей старой жизни он зависим не меньше, но второе — отнюдь не его собственное волеизъявление. Они делят на двоих не только эту алую комнату, пропахшую дымом, друг друга, скейтборд и игры в баскетбол за домом, но ещё и какую-то нездоровую тягу к крови. Когда Хёнджин сакраментально доводит Чонина до его дома, где даже стены подъезда выкрашены в бурый красный, Чонин впервые пробует две вещи: вступается за Хёнджина и бьёт кого-то кулаком в лицо. С каким неподдельным шоком и обожанием на грани истеричного восторга Хёнджин потом клеит на его костяшки почётный пластырь с шариками и медведями, примеряя на себя роль заботливой кошки, коей у него никогда не получалось быть. Этот мир для них существует в тёмных тонах: солнце просто не создано для них, но и они не созданы для солнца. И чем больше времени проходит, тем глубже Хёнджин падает в вязкую тьму холодно-чёрных чониновых глаз, которых тот никогда даже не увидит, теряя кровь, себя и остатки здравого рассудка. Стадион, площадка, звуки мяча и капель дождя об асфальт, скрип кедов об пол школьного коридора, удары, белый ванный кафель и однокомнатная квартира на втором этаже жилого дома; и множество, множество вкусов. Эти картины тёмные, но это их полотно. Они сами их нарисовали. Вокруг них есть и другие миры. Но они никогда уже не выйдут за пределы тёмно-алой комнаты.