У каждой псины свои повадки

Бакуго засыпает на балконе, сев на пол и облокотившись о стену, забывшись с незажженой сигаретой в губах. Он вымотался: морально и физически. Он чувствует себя паршиво(?), он настолько ненавидит все, что во сне даже хмурит брови — в свои почти двадцать у него уже морщина меж бровей и на лбу. Закрыв за собой дверь, Бакуго, отрезает себя от квартиры, закрыв окно — от мира. Так и спит, изолированный на малюсеньком балконе два на метр. В комнате, сжавшись в полнейшей тишине, Шото дает волю чувствам: он не слышит этого больного ублюдка уже час или два, да и вдруг ему становится наплевать: ему страшно и чертовски больно. Он, закусив ткань, скулит — протяжно и громко; слезы щипят глаза и обжигают щеки. Раны болят так, будто кто-то разрывает их еще больше, царапины на шее мешают сглотнуть или сильно вдохнуть, что сразу сказывается таки раскрывшимися порезами. Комната создает сводящую с ума аккустику, тишина кажется всепоглощающей. Одежда намокает от слез, они попадают на царапины и разъедают их, от боли Тодороки вдруг заходится в приступе кашля, задыхаясь и рывками со стоном вдыхая, осознавая свою гребанную беспомощность. Он отключается через час от безысходности, прокусив губу, пытаясь себя заткнуть. Снится ему что-то непонятное, кусками, обрывками: он, одногруппник и две девушки-первокурсницы, смех, болтовня. Голова болит; шум(?) повсюду, что аж закладывает в ушах. Парень курит самокрутку в форточку, предлагает ему; помутнение. Небольшой отрывок воспоминания меж темноты провалов: он закрывается в ванной с тем парнем, как-то резко оказывается без одежды под шум ледяного душа, резанирующего на фоне разгоряченных тел; опять темнота. Удар под дых. Нехилый такой пинок; Шото просыпается по-настоящему. Над ним нависает блондин: — Чего сжался? — пихает ногой в плечо, переворачивает на спину. Начинает ржать, утирая слезы: — Что, — слегка успокаивает смех, — Течка, щенок? Шото опускает болящие глаза на свое беспомощное тело, видит мокрое пятно на выпирающей ширинке. Под смех Бакуго корчится от беспомощности, выдает: — Да пошел ты- — Я?! — смех затихает, блондин щурится. Наступает ногой тому на ширинку, вдавливая до визга от Шото. — ...д-дьявол... — Бери выше: Сатана. — ухмыляется. — ...развяжи меня. — смотрит прямо в глаза ненавидящим взглядом, не моргая. Блондин смеется, нахально хватает за шиворот, поднимает, тащит в ванную. Толкает в холодную ванну, не дожидаясь пока Шото поднимется хотя бы на колени, включает ледяной душ. Щурит глаза и выжидающе смотрит. Шото приподнимается и садится, подогнув ноги под себя. — Развяжи меня. — повторяет Шото. Щелкает лезивие, и Бакуго разрезает веревку посередине, та падает в воду и с течением скользит к сливу. Шото пытается снять потемневшую, без одного рукава рубашку, но пальцы не слушаются, и пуговицы расстегнуть не получается. Бакуго смеется и движением сверху-вниз срезает все пуговицы. Шото морщится, бросает рубашку рядом, неуверенно трогает бинты. Холодная вода смывает кровь, поэтому ванна вся в темных, грязных подтеках; зато боль от холода чувствуется меньше. — Я тебе помогу. — ухмыляется Бакуго, облокотившийся о ванную и наблюдающий за ним. Рывком разрезает бинты. Они со шлепком падают в воду, вода сразу начинает смывать бурую жидкость с желтованым гноем, покрывшим рану за ночь. Парень неувернно сидит, сжавшись от холода и покалывания в ранах, не зная, что делать дальше. — Брюки. — напоминает Бакуго, растягивает улыбку, выжидая. Его лицо — лицо человека, понявшего, что в его руках есть марионетка, которая не может ослушаться, которая выполняет все его требования. Шото пошатываясь встает, расстегивает пуговицу, ширинку, отпускает руки: намокшие брюки просто падают вниз. Стягивает белье, отворачивается, начиная промывать раны. Бакуго выключает воду так же неожиданно, как и включил. Кидает ему в лицо полотенце, шипит: — Только посмей выйти мокрым и закапать пол, — я перестану быть... Добреньким. — хочет выйти, но потом оборачивается. — Готовить умеешь? Шото неуверенно кивает. Бакуго повторяет его жест: — Тогда вытирайся и вали на кухню.

*

Бакуго играется ножом-бабочкой, думая о чем-то постороннем, поэтому, когда сзади кто-то кашляет, привлекая внимание, он пугается и вздрагивает. Оборачивается и вскидывает удивленно бровь, увидев совершенно нагого Шото. — Ты сам намочил и разоврал все мои вещи. — фыркает парень. — Будь добр, дай что-нибудь. Бакуго срывается с места, возвращаясь через секунду, кидает в него рубашку. — И почему я не удивлен, что она белая. — Холодильник в твоем распоряжении. Сделаешь все быстро и прилично, — половина твоя. Шото натягивает рубашку, узкую в плечах, но относительно длинную, — по крайней мере — замечает он — зад закрывает. Подходит к холодильнику, тянет за ручку. — Эй, пёс. — презрительно оборачивается. — Ты на улице побираешься что ли? Бакуго сжимает нож в руке до побеления костяшек пальцев. — Ш-шутка. — глаз невольно дергается, Шото сразу отворачивается. Вытаскивает все из холодильника, — все умещается в одной хватке, и даже силы удержать не требуется. Скидывает все на стол. Нарезает овощи и сыр, сливает все молочное в одной чашке, кидает яйца и перемешивает. Скидывает в сковородку и через пару минут ставит перед блондином тарелку с омлетом. — Быстро, просто. — качает головой он. — Неплохо, — оценивает Бакуго. — Садись. Шото рывком садится и быстро опустошает тарелку, — он был голоден еще до первой встречи с блондином, сейчас он чуть ли не умирал от голода. Щелкает, вскипев, заранее включенный чайник. После первых глотков горьковатого напитка тело слегка оживает, из ледяного трупа он согревается до уровня человека, хоть и потрепанного. Шото неуверенно кашляет, привлекая внимания; отводит взгляд: — Есть перекись, йод или хоть что-нибудь?... Бакуго злится, но сдерживает себя, выдает низким и хрипловатым голосом: — Возле тарелок, в левом ящике сверху аптечка. — встает и выходит из комнаты быстрым шагом, выхватывая по пути из куртки пачку сигарет и зажигалку. Шото остается один. Выдыхает.