Вам письмо!

      1.       Быстрые каблучки процокали по коридору, возвращая Владимиру Корфу с обеда его персональный ад. Белокурый голубоглазый ад с точёной фигуркой. Это мучение началось два месяца назад, когда одновременно обе помощницы гендиректора Корфа покинули свои рабочие места. Ладно Наташка Долгорукая – с той всё ясно, трудовой и гражданский кодекс работодатель Корф чтил неукоснительно, декретный отпуск есть декретный отпуск. Наступил срок – пускай сидит дома, вьёт гнёздышко, обустраивает детскую в ожидании Андреича. Или Андреевны. Никогда не интересовался, кстати, кого там институтский приятель с сестрицей лучшего друга, а по совместительству – первого зама, ожидают. Ну да кто б там ни был, только б был здоров. А вот от второго секретаря Полины Пеньковой он не ожидал ножа в спину в виде заявления об увольнении в один день с Наташкиным на декрет. Ещё и формулировочку завернула – куда там бюрократам советских времён до подобных экзерсисов: «В связи с изменением семейного положения и выездом на ПМЖ на родину супруга». Ей, видите ли, после целых трёх лет методичной осады некоей крепости по имени Карлуша удалось-таки вырвать из уст своей матримониальной жертвы заветное предложение. Посему Полина немедленно подхватила манатки и исчезла из родных краёв со скоростью звука. А возможно, и превышая оную. И даже, как слышал начальник краем уха в коридоре от главной по его кадрам Маши Гессен, не озаботившись забрать трудовую. Охая и ахая, Репнина, тьфу ты, Долгорукая согласилась отложить уход в декрет до того момента, пока ей на замену подберут хоть кого-нибудь. Маша клятвенно пообещала уложиться в неделю максимум. Пару пичужек в офисном прикиде и с сосредоточенными донельзя мордашками Корф уловить в районе Машкиного кабинета успел, а потом пришлось уехать на четыре дня в командировку. Вернувшись, он обнаружил на Наташином месте э.т.о…       Это было трудно назвать не то что секретарём-референтом, но даже просто девушкой. Сильфида, нимфа, пери, виллиса, наяда, русалка, ангел, эльф, богиня – что угодно, только не реальное существо из плоти и крови, пригодное к офисному быту. Неторопливо внеся своё начальственное тело в приёмную аж за сорок минут до начала рабочего дня, Корф уткнулся взглядом в два глубоких-преглубоких голубых озера в обрамлении умело подкрашенных чёрным пушистых опахал. Безупречного рисунка губки чуть приоткрылись, тонкие пальчики едва уловимым движением заправили за ушко выбившийся из идеального строгого пучка слегка вьющийся локон.       – А… Ещё рано.       Корф молча кивнул, мигом утратив дар речи.       – Нет никого.       Он снова кивнул.       – А… Вам кого?       Сумев-таки не только сглотнуть (Корф, придурок, с ума сошёл слюни распускать, ты даже имени ещё не спросил, кобель!), но и подумать целую одну, как оказалось, вполне себе связную мысль (о, достижение века, блин!), начальник попытался улыбнуться неземному созданию за референтским столом, но почувствовал – вышло весьма бледно. Если не сказать хуже. Криво весьма вышло. Он кашлянул, прочищая вмиг пересохшее горло.       – Мне… Мне себя.       Так и не спросив имени новой помощницы, быстро проследовал в кабинет едва ль не строевым шагом и закрыл за собой дверь, чего при Наташе с Полиной не делал почти никогда.       Сильфида явилась минут через пять. Когда он увидел её во всей красе в меру облегающего делового костюма на умопомрачительно тонких и столь же умопомрачительно высоких каблучках, его накрыло повторно. Да так, что было ощущение, что он на несколько секунд ослеп и оглох. Казалось бы, с чего? Миниатюрная, не выше ста шестидесяти (при его-то ста восьмидесяти пяти – крошка совсем!), ну плюс те самые шпильки. Сдержанной длины юбка, доходящая точнёхонько до середины колена. Но ниже… Эти идеально вылепленные ножки с хрупкой щиколоткой были созданы, чтобы рекламировать чулки. Или колготки. Тончайшие. Невесомые, почти невидимые. Именно такие, какие были сейчас на ней. Осиная талия ненавязчиво подчёркнута узеньким кожаным ремешком. Белоснежная блузка из плотного шёлка. Ряд частых крошечных пуговиц-жемчужин. Ровно две верхние расстёгнуты. Именно столько, сколько нужно, чтобы удержать грань между чопорностью и соблазном, не скатившись ни туда, ни сюда. Высокая, в меру полная грудь. Нет. Абсолютно идеального размера для её телосложения грудь. Если, конечно, не пошёл в дело вечный враг мужского глазомера – пуш-ап. Точно во впадинке между ключиц голубая искорка аквамарина на серебряной ниточке. По иному и не скажешь, настолько тонкая цепочка охватывала лебединую шейку. Такие же искорки на изящных мочках слегка красных ушек. Смущена? Чем? И глазки прячет. Вцепилась в блокнот до побелевших костяшек. На среднем пальчике едва заметный серебряный ободок всё с той же аквамариновой каплей. На безымянном пусто. Пусто! Корф, блин, ты чего радуешься, как придурок леденцу на палочке? Когда тебя это останавливало вообще?! И погаси уже своё либидо, оно тебе воспринимать устную речь мешает! А девочка уже глазки подняла, непроизвольно облизнув и без того блестящие полупрозрачной помадой губки, сейчас докладывать будет, ау, Корф! Движение маленького розового язычка по идеальной полноты губам обеспечило третий крышеснос за последние шесть минут. Нет, так не пойдёт: возбуждаться с интенсивностью раз в две минуты – никакого здоровья не хватит, между прочим! Опалив юную диву адским огнём вожделеющих очей цвета грозового неба, Корф уставился в первую попавшуюся бумажку на столе, хрипло выдохнув:       – Слушаю.       – В… В… Владимир Иванович, здравствуйте. Меня зовут Анна Платонова, я референт-стажёр. Мария Людвиговна определила испытательным сроком четыре недели, начиная со вчерашнего дня.       Ох, божечки, этот ангельский голос с певучими, сладковатыми нотками на громких гласных… Как, должно быть, волшебно она кричит на пике… Да чёрт тебя дери, Корф!!!       Обозначая, что слушает, он кивнул, не поднимая головы.       – Ваше расписание на столе слева от монитора, совещание по новому проекту через полтора часа.       Собрав волю в кулак, решился открыть рот, но не поднять глаза.       – Стенографируете?       – Да.       – Иностранные языки?       – Английский, немецкий, совсем немного итальянский.       – С кофемашиной разобрались?       – Конечно, Владимир Иванович. Мне сказали, что вы пьёте чёрный, крепкий, без сахара. После восемнадцати часов – с лимоном. Но…       – Что? – он, наконец-то, решился посмотреть на источник чарующего голоса. Уф-ф, слава всем богам, глазищи-омуты опущены к блокноту.       – Я учусь на вечернем, поэтому не могу задерживаться позже семнадцати. Только в среду. Если вам не подходит, то вы сразу…       – Мне подходит.       Он услышал сам себя до того, как успел подумать, что будет делать без помощника ещё как минимум четыре часа каждый вечер. Кроме среды. Ибо со дня смерти отца он ни разу не уходил из офиса раньше девяти вечера. А иногда работал до самой полуночи. Но пусть уж будет возможность видеть и слышать это чудо ясноглазое с восьми до пяти. Хотя… Что, вот что тебе, Корф, надо от этого ангела в женском обличье, если у неё поперёк лба написано крупно, семьдесят вторым таймсом – девственница!!! И три восклицательных знака в конце. А ты уже четыре раза на неё возбудился. И это она ещё к тебе кормой не повернулась! Женская упругая попка, надо заметить, всегда была фетишем Владимира Корфа. В своих женщинах красоту ягодиц он ценил едва ли не выше, чем форму и размер груди. Хотя именно сама попка как таковая в сексуальном плане его интересовала нечасто. Но при любви к «классическому» контакту с дамами, правда, при великом разнообразии практикуемых поз, он всё-таки предпочитал под руками и перед глазами иметь аппетитные «орешки».       От специфических рассуждений отвлёк мелодичный голосок:       – Спасибо, Владимир Иванович. Мне очень нужна работа, я постараюсь вас не разочаровать. Я понимаю, что студентов брать на работу не любят, я приложу все усилия, чтобы не вызывать никаких нареканий. Также обещаю, что моя учёба никоим образом не скажется на качестве исполнения служебных обязанностей. Ну, кроме продолжительности рабочего дня, к сожалению. Но уверяю вас, я всё успею до пяти.       – Посмотрим. Приготовьте кофе, пожалуйста. И позовите Мишку. В смысле, Репнина Михаила Александровича, моего зама, – профессорским тоном пояснил Владимир.       От улыбки, осветившей лицо его ангела-референта, сладко замерло сердце, а в пещеристое тело поступила очередная порция дурной кровушки. Корф едва не застонал, сжав зубы.       – Я знаю, кто такой Репнин. Михаила Александровича ещё нет. Как только он появится, я передам, что вы просили зайти. Ваш кофе будет через пару минут.       Наблюдая за плавным покачиванием округлых ягодиц под тканью великолепно сидящей юбки, облегающей ровно настолько, чтобы подчеркнуть идеальность форм, но не удариться в пошлость, Корф впервые в жизни уронил челюсть, едва не пуская слюни. Причём в буквальном смысле этого выражения. Когда за Анной закрылась дверь, он со стоном прикрыл глаза, возвращая нижнюю часть лица на анатомически положенное ей место. Чёр-р-р-р-рт… И что теперь делать? Если за пару дней он не привыкнет спокойно лицезреть этот идеал женской красоты каждые полчаса в своём кабинете, то придётся или избавляться от обворожительной колдуньи в приёмной, или… А что «или», дьявол тебя раздери?! Тупо раскладывать свою офисную богиню на столе для совещаний двадцать четыре раза за рабочий день??? Если не выработается хоть какой-нибудь иммунитет против её голоса, взгляда, походки, колыхания груди от мерных вздохов… Да твою ж мать!       – Ваш кофе, Владимир Иванович.       Не отрывая лба от сжатых в кулаки рук, упиравшихся локтями в столешницу, Корф кивнул.       – С вами всё в порядке, Владимир Иванович?       – Да, Анечка, всё нормально.       Чашка недопустимо громко звякнула о блюдце, дрогнувшая ручка неловко опустила кофейную пару на стол перед шефом. Владимир поднял глаза, успев ухватить след испуга на дне огромных глаз. «Стоп, думаю себе: что-то здесь не так», – пришла в голову цитата из любимого рок-барда отца. Напугал одним только ласковым обращением?       – Могу я задать вам несколько личный вопрос, Анна?       – Конечно, – вышколенно кивнула девушка, но во взгляде мелькнула настороженность.       – По какой причине вы оставили предыдущую работу?       Секундная пауза. Острые иголочки сузившихся на миг зрачков, задержала дыхание – а затем решительно:       – Сексуальные домогательства непосредственного начальника.       Как удар под дых. Владимир отвёл глаза. С трудом выдохнул, будто это ему, а не ей сейчас стоило неимоверного труда произнести короткую фразу-признание.       – Надеюсь, эта сволочь не успела причинить вам вреда.       – Нет. Но я – успела.       Холодные-холодные, равнодушно-презрительные глаза уставились в лицо нового начальника без всякого выражения.       – Вот как? И какой же?       Непроизвольно метнув взгляд на свои сцепленные в замок руки с аккуратным френчем, Анна ледяным тоном произнесла:       – Расцарапала лицо. В кровь.       Искренняя улыбка осветила лицо начальника, вызвав недоумение девушки.       – Анна, если вы сейчас скажете, что до нас работали в «ЗАП-Корпорейтед» и Забалуев всю прошлую неделю красовался в непотребном виде благодаря именно вам…       – То мне можно собирать личные вещи и сдавать пропуск?       – Наоборот! – просиял Корф. – Если вы пожелаете, мои юристы помогут составить иск к Забалуеву. Мерзавец, как можно так обращаться с такой…       Пока Владимир подбирал аккуратный эпитет, чтобы не опускаться до банального комплимента, лицо сотрудницы побелело.       – Я бы не хотела более вспоминать ничего, относящегося к господину Забалуеву вообще, и тот инцидент в частности.       – Простите, Анна. Я понял. Тема закрыта.       – Спасибо, Владимир Иванович. Я могу идти?       – Конечно, – кивнул Корф и отвернулся к монитору раньше, чем белокурая богиня повернулась к двери, являя свою восхитительную попку под безупречно сидящей юбкой.       С того дня почти каждая минута в офисе стала для гендиректора настоящей пыткой. Перестук каблучков в приёмной, лёгкий аромат духов, даже когда он не поднимал взгляда на принесшую очередной документ помощницу, звуки чарующего голоса – всё, абсолютно всё могло стать причиной очередной волны возбуждения, накатывающей внезапно, неодолимо! Не помогали ни почти ежедневные поездки в элитный клуб, где уважаемый, но до сих пор довольно редкий гость, один из завиднейших холостяков страны снимал на всю ночь каждый раз новую хрупкую голубоглазую блондиночку, что под утро уползала от него без сил на негнущихся ногах, ни пошедшие в ход через пару недель успокоительные. А уж когда в приёмной слышался хрустальный колокольчик её негромкого смеха, Владимир готов был лезть на стены, словно лев в зоопарке, которого в период готовности к спариванию держат в соседней клетке возле течной львицы, но никак не откроют проход в решётке. Но самым страшным испытанием оказались еженедельные летучки, на которых Анна присутствовала, сидя перед самым его носом в начале стола для совещаний. Грациозный поворот головы, летящие жесты записывающей его поручения руки, бездонные глаза, глядевшие на него робко, но внимательно… После второго же сеанса «пытки референтом Платоновой» начальник попросил Машу Гессен задержаться.       – Мань, подбери мне второго секретаря.       – Не справляется? – начкадров кивнула в сторону приёмной.       – Наоборот. Но мне нужен и на вечер помощник. А она учится, ты же знаешь.       – Сделаем. Кстати, меня Лиза Долгорукая одолела просьбами о трудоустройстве. Жизненного опыта захотелось Андрюшкиной сестрёнке. Может, устроим барышне «небо в алмазах», как солдату-новобранцу? А что, чем не помощница твоей Анне?       Это сказанное без особого подтекста «твоей Анне» отозвалось под ложечкой сладко тянущей болью.       – Да я, в принципе, не против. Зови.       – Отлично. Сегодня же позвоню.       – Спасибо, Маш, иди.       К концу недели место за столом Полины заняла шустрая Лизавета. В офисе прокатилась волна народного юмора: «В приёмной Корф предпочитает Долгоруких». Девушка уступала Анне по скорости реакции и сообразительности, но очень кстати разгрузила референта, приняв на себя обязанности по обеспечению шефа кофе, чистой пепельницей, свежей прессой и вовремя поданными документами на подпись.       Услышав в ближайшую пятницу, что шеф на следующем совещании желает видеть «по праву руку» не её, а Елизавету, Анна испытала противоречивые чувства. С одной стороны, она опасалась, что Лиза не успеет всё записать или что-нибудь перепутает. Но это легко решалось приоткрытой дверью в кабинет шефа во время летучки и дублированием записи поручений. К тому же, отстранение от ведения совещания больно укололо её профессиональное самолюбие. Но с другой… Анна уже и сама не знала, чего ей хочется больше: тихонько сидеть в приёмной, отвечать на звонки, перенаправлять бумажки, составлять расписания шефу и заму, незаметно оставляя документы на их столах задолго до прихода начальства, или как можно чаще чувствовать кожей горячий, волнующий, сбивающий дыхание стальной взгляд, слышать «спасибо, Аня» глубоким, порождающим мурашки вдоль всего позвоночника густым голосом. А ночью в воскресенье он даже приснился ей, его голос и его руки, ещё ни разу не коснувшиеся её наяву. «Анечка, девочка моя… Иди ко мне… не бойся. Я не обижу, Анютка… Моя сла-а-адкая…» Анна проснулась на целый час раньше будильника, тяжело дыша, вся в поту, грудь и низ живота ломило в какой-то страной телесной пытке, а трусики… Будучи ещё невинной, Анна тем не менее сразу поняла, что всё это означает. Она сходит с ума по собственному начальнику! Боже, какой стыд! Встав под душ, Анна почти яростно приводила себя в порядок, едва ли не ненавидя своё предательское тело.